Пульс выше норм морали

      Сяо Чжань все же жесток и безжалостен, потому что жестоко и безжалостно выгоняет бедного и несчастного Ван Ибо на улицу сразу после завтрака. Ну и что, что ели они в два часа дня? Когда проснулся — тогда и доброе утро.              И даже умоляющие глаза обиженного котика (это он о себе, если что, а не про Орешек) тут не помогают. Профессору, видите ли, нужно работать в отличие от этих мажоров. На мажора Ван Ибо почти не обижается, потому что его семья и правда никогда не бедствовала, ему самому тоже не приходилось работать за чашку риса. Но он все равно “угрожает” своему гэ, что так просто от него не отделаться.              И выполняет обещание, заявившись вечером с купленной заранее едой: “Ты наверняка заработался, Чжань-гэ, и забыл поесть. Это? Вкусняшки для Орешек, конечно”. И довольно гыгыкает, когда последний аргумент срабатывает, и даже не обижается на “гремлина наглого и ненасытного”, потому что все так и есть.              Сяо Чжань раскладывает по тарелкам принесенную лапшу, пока та не остыла:              — И по какому это поводу?              — Новоселье.              На него удивленно смотрят самые красивые в мире глаза-лепестки:              — Чье?!              — Мое, конечно: я к тебе же переехал, — и смеется, получая шутливые шлепки по спине. — Больно, гэ!              — Заслужил!              — Это еще почему?              — Шутки твои дурацкие!              — В каждой шутке есть доля шутки, знаешь ли.              Сяо Чжань сердито поджимает губы:              — Зря я все-таки тебя пустил.              Ван Ибо втягивает в рот лапшу, жмурясь от изумительного вкуса:              — Уже жалеешь?              — Так ты же сразу на шею садишься, как только перед тобой чуть слабость проявишь — ну чисто кот!              Он довольно улыбается:              — Если хочешь, я буду для тебя мурлыкать и живот подставлять — только не гони.              Ему достается устало-обреченный взгляд:              — Ты же уже не отцепишься, да?              — А ты хочешь, чтобы я ушел?              Вопрос на самом деле очень важный, но Сяо Чжань на него не отвечает и тоже опускает голову, чтобы втянуть дополнительно политую маслом с перцем лапшу. Ван Ибо довольно улыбается и ест, потому что молчание в данном случае — это вовсе не согласие, уж он-то это чует. А раз его пока не гонят ссаными тряпками, нужно воспользоваться случаем.              — Так все-таки: зачем ты это все делаешь? — Сяо Чжань убирает посуду в мойку после того, как они доели.              Ван Ибо небрежно пожимает плечами, натягивая перчатки и беря в руки губку для мытья посуды:              — Ты позаботился обо мне сегодня утром — я хотел сделать то же самое для тебя.              Обычно строгий и собранный профессор Сяо растерянно моргает, глядя на то, как его гость неумело намывает тарелки:              — Но ты же спас… — и замолкает.              Ван Ибо чуть наклоняет голову:              — Что ты сказал, гэ? Не расслышал из-за шума воды.              — Но ты же помог мне вчера добраться до дома, поэтому я не мог не отблагодарить тебя.              А слух у вампиров очень хороший знаете ли, нечеловеческий. Поэтому он продолжает тереть тарелку, растерянно улыбаясь:              — А, ну да. Отблагодарить. Не каждая наша прогулка заканчивается тем, что ты лежишь у меня на руках, как благородная дева, в обмороке.              Сяо Чжань тут же возмущается:              — Не было такого!              Ван Ибо выключает воду и ставит тарелку на сушилку, чтобы потом посмотреть прямо во взволнованные глаза:              — А ты помнишь, как я нес тебя? Ты же вроде был без сознания, гэ.              Тот смущается до красных пятен на щеках:              — Ну, я уверен, что не было такого!              — Ааа, “уверен”, — он еле заметно тянет слова, словно размышляет. — Ну раз уверен — спору нет. Спасибо за ужин, гэ.              Сяо Чжань все еще умилительно растерян:              — Но ты же сам его принес.              — Ужин — это не только еда, но еще и человек, с которым ты ее разделяешь. Особенный человек, знаешь ли.              Потому что у него еще не было случая, когда стирание памяти не работало, иначе было бы очень много претензий от тех, кто был его случайным ужином в клубах или на вечеринках. А Сяо Чжань уже совершенно точно не случайный и, как он упомянул выше, очень особенный, но вот насколько — это еще предстоит выяснить.              Тот тоже явно что-то ощущает, потому что нервно мнется рядом:              — И что дальше?              — Дальше, гэ?              — Ну, что ты будешь делать?              Забавно слышать это от того, кто ранее ни секунды не раздумывал и бил его сумкой по голове. Или гнал от себя, как только намеки на более близкие отношения становились совершенно непрозрачными.              Поэтому Ван Ибо улыбается милым котиком с просящим взглядом:              — Гэ же угостит меня чаем перед тем, как выгнать на холод этой осенней ночи?              Немного манипуляции никогда не помешает, особенно когда та легко считывается адресатом, который фыркает от смеха, но соглашается:              — Угощу. Лапша была выше всяких похвал.              — И только поэтому?              — Я могу и передумать, знаешь ли.              — Прости! Умолкаю.              Это, к тому же, забавно и напоминает игру в “кошки-мышки”, потому что они оба о ней знают, но каждый словно замирает и ждет хода противника. Только вот если раньше Ван Ибо точно знал, кто тут хищник, то сейчас уже в этом так не уверен, ведь его, кажется, приручили, легко и ненавязчиво. Ведь он полез к Сяо Чжаню со стандартным запросом: потрахаться и напиться крови. Последнее, на удивление, случилось раньше секса, и его до сих пор трясет от сладкого вкуса обычно соленой и металлической крови, а возбуждение, которое он испытывает, вряд ли получится закрыть одним стандартным перепихом. Поэтому теперь он таскается за гэ, как дрессированная собака, которую ласково треплют нежной рукой по холке:              — Хороший щеночек, хороший.              А он и рад подставляться, жмурясь от удовольствия и радостно тявкая. Хотя, вообще-то, это он ранее всегда загонял жертву и доминировал.              — Твой чай, — Сяо Чжань и не подозревает, какие мысли бурлят в голове его гостя, и спокойно улыбается, расставляя чашки. — Я нашел еще печенье. Будешь?              Ван Ибо совершенно неприлично гогочет, разглядев предложенное угощение:              — Это…              — Ты не ешь печенье? — тот, видимо, расстраивается.              — Ем, гэ, ем. Из твоих рук — что угодно.              И сам тянется, чтобы закинуть печенье в форме сахарной косточки в рот: вот эта шутка мироздания и правда очень его рассмешила. “Знай свое место, Ван Ибо. Оно сейчас вот у этих красивых длинных ног, щеночек”.              Он и правда опускается на пол у журнального столика, прислоняясь спиной к основанию дивана и немного — к ногам Сяо Чжаня.              — Ты…              — Да?              — Ничего.              Его человек продолжает сидеть на диване, словно какой-то господин, а Ван Ибо — у его ног, словно ниже по положению и не претендует на что-то большее. В этом есть своеобразная ирония, ведь раньше он всех людей считал по умолчанию более примитивными и слабыми, не говоря уж про других сущностей, которые еще ближе к животным. А сейчас сам сидит у ног человека и вполне доволен этим, потому что тут нет какого-то унижения: каждый выбирает так, как ему комфортно, и сейчас Ван Ибо просто наслаждается теплом тела, к которому ему позволили прижаться.              — Бо-ди?              — Ммм?              — Ты себя нормально чувствуешь?              Ван Ибо сначала прячет ухмылку и только после этого поднимает голову:              — А почему я должен себя плохо чувствовать?              Разморенный после ужина и горячего чая Сяо Чжань мило осоловело моргает, прежде чем соображает ответить:              — Ну, ты же плохо спал этой ночью из-за меня.              — А, ты про это, гэ, — он делает еще один глоток чая, прикрывая глаза, потому что все, что надо, Ван Ибо уже увидел. — Я хорошо себя чувствую. Благодаря тебе.              Нога около его спины ощутимо напрягается, но ее владелец ничего не отвечает и тянется, чтобы налить еще чая.              Ван Ибо тоже молча улыбается, наслаждаясь вечером, покоем и приятным теплом близости.       О своем необычном человеке он подумает завтра.