Пульс выше норм морали

      Сяо Чжань бурчит на него, гонит каждый раз, когда видит, но теперь Ван Ибо знает, на что смотреть: на почти незаметную улыбку в уголках рта, на милые мимические морщинки у глаз, которые вроде как сердито щурятся, но на самом деле довольно улыбаются. Поэтому не уходит и настырно продолжает провожать своего человека до дома, потому что:              — Мне не сложно, гэ, а тебе опасно ходить одному.              — Это еще почему? Всю жизнь ходил один.              — Просто у тебя не было меня.              — Ван Ибо!              — Да, гэ?              — Я бы спросил, человек ли ты, но это бессмысленно, потому что я уже знаю, какой ты невозможный гремлин!              Ван Ибо довольно гыгыкает:              — Тогда не сопротивляйся, гэ. Я просто провожу тебя до дома.              — Ага-ага, а потом окажется, что ты очень устал, и нужно выпить чаю, чтобы согреться. Да, Бо-ди?              Он невинно хлопает ресницами:              — Нет, гэ, в этот раз я натру ногу.              — Ван Ибо!              — Да, гэ?              — Напомни, когда я на все это согласился?              — Тогда, когда коварно заманил меня к себе домой, прикинувшись больным? Ой!              Потому что сумка все еще в руках, а Ван Ибо все еще шутит на грани фола, за что и получает полушутливо по плечу и потом пытается уклоняться, впрочем, не слишком успешно, хохоча и дразня своего человека. Но один удар сумкой все же пропускает, потому что замирает, прислушиваясь.              Сяо Чжань тоже останавливается, его лицо становится напряженным и серьезным:              — Бо-ди…              Блядство!       Какое же блядство!              По встревоженному взгляду Ван Ибо понимает, что сказал это вслух, поэтому тянется, чтобы успокаивающе погладить нежную ладонь, что сжимает сумку до побелевших пальцев:              — Все в порядке, гэ, я справлюсь. Держись за моей спиной.              Потому что их снова окружают: тихо, неспешно, обычный человек бы и не заметил, но Ван Ибо не человек, помните? А Сяо Чжаня назвать обычным язык не поворачивается.              Вот вроде нет особой проблемы: он справится с этими людьми, как в прошлый раз, но… Проблемы в этот раз есть, и их две.              Первая, самая очевидная — его гэ по какой-то весьма интересной причине не поддается на его ментальные фокусы и прекрасно помнит все, что тогда случилось. Прямо они об этом не говорили, но Ван Ибо не дурак, о чем ему постоянно напоминают.              А вторая, самая проблемная, проблема — он чертовски голоден и очень слаб, просто на грани. Потому что последний раз кормился с этого тонкого запястья, что сейчас сжимает в защитном жесте, ведь невозможно преодолеть отвращение от мысли, что придется касаться кого-то, кто не Чжань-гэ.              Ван Ибо пытался, на самом деле пытался: несколько раз ходил в клуб, уговаривая себя, что это вообще ни разу не измена: они не встречаются и даже ни разу не целовались! Невинные прогулки, ужины и чаепития на диване с трудом можно назвать даже свиданиями, но Ван Ибо не может избавиться от мысли, что предаст доверие Сяо Чжаня, если тронет хоть кого-то другого: напьется крови или переспит — не важно, это измена.              За что сейчас, видимо, и будет расплачиваться, потому что удержаться очень оголодавшему вампиру невероятно сложно, а Чжань-гэ точно не забудет разорванные в приступе ярости тела.              Ван Ибо замирает, когда тени выступают из мрака аллеи, пытаясь прикинуть, с кого первого начать и получится ли обойтись “малой кровью”, что в нынешней ситуации звучит даже смешно из-за каламбура. Но острая боль пронзает его плечо вместе с металлическим болтом, который глубоко входит в плоть — и Ван Ибо рычит от бешенства, зажимая рану рукой: в этот раз эти хитрые суки подготовились лучше и захватили с собой что-то вроде арбалетов, потому что махаться с пусть и ослабевшим, но вампиром врукопашную — это точно смертельный приговор.              И еще пару недель назад он бы вытащил болт из плеча и через мгновение порвал бы того, кто осмелился угрожать высшему существу, но сейчас Ван Ибо пытается сохранить равновесие и не пошатнуться уж слишком очевидно, потому что регенерация работает слабо, а кровь течет слишком быстро. Он злобно шипит и матерится, сквозь пелену на глазах рассматривая этих смертников, которые почему-то замерли и наблюдают за ним, а не нападают, хотя это отличный шанс:              — Чжань-гэ, я сейчас…              Но тот делает ужасное и непоправимое: шаг вперед, оставляя Ван Ибо за своей спиной. И смотрит при этом так виновато, что у него от ужаса на мгновение останавливается сердце:              — Чжань-гэ, нет! Я сейчас…              Бережная прохладная ладонь словно в прощальной ласке касается его лица, а затем его прекрасный и нежный Сяо Чжань смотрит только на тех, кто хочет их убить:              — Что вам надо?              Глупо, очень глупо!       С террористами не ведут переговоров — их уничтожают, сразу!              И он оказывается прав, потому что один из них с отвращением кривится в ответ:              — Очистить мир от таких тварей, как…              Волна ярости поднимается так быстро, что Ван Ибо уже не слышит продолжение: он рычит от боли, выдирая из плеча металлический болт. Но кинуться на этого глупого человека ему не дает нежная, но такая сильная рука, которая останавливает могущественного вампира практически играючи, не прилагая никаких усилий.              — Тогда нам не о чем говорить.              Ван Ибо растерянно пялится на когти, острые кошачьи когти, что чуть цепляют его пальто, а потом поднимает взгляд, чтобы заметить явно вертикальные зрачки виноватых глаз.              — Чжань-гэ…              — Прости, Бо-ди.              Дальше все — как в кошмаре: его нежный и изящный Сяо Чжань рычит так, что кровь в жилах стынет от ужаса. И не понятно, от ярости или от боли, потому что хруст ломающихся костей будет преследовать до конца его жизни, как и то, что его человек обращается на его глазах, покрываясь черной шерстью. А затем большой черной кошкой кидается на людей, которые пытаются стрелять из арбалетов болтами или отбиваться ножами с серебром, но это все тщетно, когда им вынес приговор альфа-оборотень в самом расцвете сил.              Ван Ибо не дурак.       Ему об этом регулярно говорит его не-человек, как оказалось.       Он умеет отличить альфу от всех остальных хвостато-меховых, которые находятся в иерархии еще ниже людей, потому что недалеко ушли от животных.              И сейчас он с ужасом смотрит на то, как огромная черная пантера делает то, что он сам боялся делать на глазах своего человека: рвет на куски напавших на них людей, никого не оставляя в живых. И только когда последний из них замер с пустым мертвым взглядом, обращенным в ночное небо, Ван Ибо еле слышно выдыхает:              — Чжань-гэ…              Большая и красивая кошка с окровавленной мордой поднимает на него взгляд и еле слышно рычит, словно напоминает: теперь — вот так, Бо-ди. И медленно-медленно подходит к нему на мягких лапах, чтобы осторожно лизнуть сначала растерянно протянутую к нему ладонь, а затем поднять морду выше с явным вопросом в ярко-желтых глазах.              Наверное, Ван Ибо совсем сошел с ума, потому что он кивает, позволяя вылизать и рану от болта: это больно и немного щекотно одновременно, но и правда помогает: отверстие затягивается под горячим шершавым языком. А он не знает, что делать дальше со знанием, что Сяо Чжань — тот, кого он так сильно презирает.              Вернее, презирал.              Ван Ибо растерянно смотрит на виновато опущенную морду:              — Значит, в прошлый раз ты вполне мог за себя постоять, да, гэ? И тебе не нужна была моя помощь? И провожать тебя домой не нужно, потому что люди для тебя не угроза?              Сяо Чжань смущенно мяукает, но не уходит. А Ван Ибо с тихим и обреченном вздохом стягивает с себя пальто и протягивает его большой кошке:              — Обращайся, гэ. Нам надо поговорить.              Отлично сидящий по фигуре брючный костюм разорван в клочья после трансформации, та же участь постигла и элегантное светло-бежевое пальто профессора Сяо. Обувь, вероятно, тоже непригодна к использованию, поэтому черное пальто Ван Ибо — это единственный вариант прикрыть наготу светлой кожи, измазанной кровью врагов, когда Сяо Чжань смущенно шагает к нему и запахивается в плотный кашемир:              — Спасибо.              Молчание настолько тяжелое и невыносимое, что хочется выть, но вместе этого Ван Ибо достает из кармана телефон, чтобы набрать единственно верный номер:              — Да, опять. Поможешь, гэ? Я сброшу геолокацию. Спасибо. Чжань-гэ? — он делает паузу, не зная, как правильно все сформулировать. — В этот раз тащить его не надо, сам дойдет — я вызову такси. Спасибо еще раз, гэ.              Сяо Чжань нервно и зябко ежится, придерживая полы руками, ожидая завершения разговора:              — Лю Хайкуань?..              Ван Ибо почти не удивлен такой осведомленности:              — Да. Ты в курсе.              Не вопрос, но ответ все же поступает:              — Да.              — И ты…              Он на самом деле не знает, как сформулировать, поэтому тяжело вздыхает и достает из кармана упаковку влажных салфеток:              — Давай сначала вытрем тебя, чтобы у таксиста не возникло лишних вопросов. Хайкуань-гэ тут все уберет и сотрет записи с камер. Как в прошлый раз.              Рука Сяо Чжаня почему-то дрожит, но тот берет салфетки:              — Спасибо.              А Ван Ибо не может отвести взгляд от голых лодыжек, которые так сильно выделяются ниже кромки пальто.              “Пушистый”.              Он горько усмехается и зажмуривается в презрении к себе: вот дурак!       И как не догадался?       Такой дурак.              Сяо Чжань был не прав.