Пульс выше норм морали

      Знаете, сколько спал Ван Ибо этой ночью?       Ни-ху-я!              Потому что ну невозможно же заснуть, когда тебя так истязают: то волосы на лицо накинут, то холодным кончиком носа в шею уткнутся и сопят, то жопкой верткой в очередной раз по члену пройдутся, раздраконивая. Поэтому все, что ему остается — это с отчаянием пялиться в потолок и молить всех богов, чтобы утро поскорее наступило — Ван Ибо ведь не железный.              В отличие от некоторых частей его тела.              Зато, когда в пять утра Орешек пришла проверить, не сдохли ли ее человеки, Ван Ибо был ей почти рад, ведь Сяо Чжань на автомате поднимает руку, чтобы погладить кошку:              — Все в порядке, девочка.              И гладит совсем не Орешек, а одного не очень удачливого вампира по животу, и еще бы чуть ниже и... На что он зажмуривается и матерится сквозь сжатые зубы:              — Ну бля!              Сяо Чжань тут же напрягается и, видимо, просыпается, потому что резко отодвигается в сторону, с ужасом на него пялясь. А Ван Ибо пялится в ответ на совершенно очаровательно-всклоченного гэ и особенно — на густую и темную дорожку волос под задравшейся футболкой, что уходит куда-то под домашние штаны. И которую неожиданно хочется тщательно исследовать, хотя Ван Ибо вообще не любитель такой обильной растительности — скорее наоборот.              Сяо Чжань тоже опускает взгляд ниже — прямо на то самое противное и мокрое пятно, которое его мучает всю ночь. И на стоящий колом под тканью член, конечно же.              — Ты…              Прикрываться сейчас — совершенно глупо, поэтому лучшая защита — это нападение:              — Ты тоже! И я сдержал слово!              Потому что штаны Сяо Чжаня тоже весьма недвусмысленно топорщатся, на что тот мгновенно прикрывает их сбитым в ком одеялом:              — Это физиология!              Ван Ибо раздраженно огрызается:              — Охотно верю.              — Это ничего не значит! Я просто спал и…              — Но я-то не спал, гэ.              Да, и в глазах сейчас — по паре тонн песка, они болят, чешутся и зудят одновременно. Выспался, называется, на мягкой кровати. Но это стоит того румянца смущения, что раскрашивает помятое лицо в заломах от его футболки, потому что спал-то Чжань-гэ на его груди:              — Почему?              Хочется плакать от такой почти детской наивности, но Ван Ибо слишком изнеможден, чтобы врать, поэтому говорит, как есть:              — Просто один прекрасный гэ решил, что я — отличная подушка для сна, возможно даже дакимакура. А сам запретил себя трогать. Как думаешь, Сяо Чжань, мог ли я провести эту ночь спокойно? И является ли реакция моего тела только утренней физиологией?              Чжань-гэ явно уже сам жалеет, что задал этот вопрос, потому что смущается еще сильнее и пищит уже откуда-то из-под одеяла, которое натягивает уже и на голову тоже:              — Я… Я приготовлю завтрак.              А Ван Ибо уже заторможенно пялится на голые до колен, но тоже очень волосатые ноги:              — Ты такой…              — Какой? — глаз все-таки выглядывает из укрытия.              — Пушистый.              Это лучшее, на что способен его уставший мозг, но даже этого хватает, чтобы Сяо Чжань неожиданно фыркнул от смеха:              — Пушистый?!              — Твои ноги… И живот…              Да, ему определенно надо хотя бы немного поспать, потому что сообразительность и словарный запас совместно стремятся к нулю. Сяо Чжань же неожиданно с любопытством на него смотрит:              — Тебе это неприятно?              Ван Ибо заторможенно на него пялится, пытаясь понять, как слово “неприятно” может вообще относиться к Чжань-гэ, но в итоге медленно мотает головой:              — Нет, конечно нет.              — Но ты так смотришь…              Фильтр между мозгом и ртом вообще у него не работает сейчас:              — Это заводит, почему-то.              — Почему-то?              Вообще не работает:              — Ага, мне не нравятся волосатые.              — Ах ты!..              — Но нравишься ты, Чжань-гэ. Очень.              Сяо Чжань опускает подушку, которую тот, видимо, хотел познакомить с ухом одного невыспавшегося вампира:              — Извращенец.              — Ты уже говорил это.              — А толку-то!              А подушка эта самая так манит, так манит! И Сяо Чжань почему-то решает, что лучшее ее расположение — под головой Ван Ибо:              — Держи.              — А как же…              — Подреми, пока я завтрак готовлю.              — А…              — Мне скоро на работу, но ты можешь еще поспать.              — А?..              — Спи, Бо-ди, я тебя потом разбужу.              Вот и как тут сопротивляться, когда еще под бок улеглась Орешек и сопит так сладко? Вот и Ван Ибо не может, клятвенно обещая себе только немного подремать, а потом он…              А потом он просыпается явно через много часов от того, что у него по животу весьма нагло ходит одна своевольная кошка.              — Орешек, что случилось?              Возмущенный “мяв” намекает, что бедная кошечка не глажена вечность, а не ела и вовсе никогда. И если с первым Ван Ибо еще как-то может справиться, то вот со вторым нужна помощь хозяина квартиры. И вот он, завернутый в одеяло и помятый, кое-как доползает до туалета, а потом и до кухни, чтобы убедиться: эти длинные ноги прекрасно смотрятся не только на его плечах (чисто гипотетически, конечно) и бедрах, но и на высоком барном стуле, за которым Сяо Чжань сидит и что-то старательно набирает.              — Чжань-гэ, почему ты…              Тот тут же поднимает на него голову:              — О, проснулся?              — … не разбудил меня?              Сяо Чжань пожимает плечами:              — Тебе нужно было отдохнуть.              Ван Ибо, конечно, еще не до конца проснулся, но все равно с подозрением щурится:              — От чего?              Потому что ну не сходится!       Ведь это Сяо Чжаню “стало плохо” вчера, и Ван Ибо тащил на себе гэ до дома.              И этот самый гэ растерянно приоткрывает рот:              — Ну…              И теперь Ван Ибо подходит совсем близко, чтобы ничего не упустить:              — Так от чего я так устал, гэ?              Сяо Чжань наклоняется, чтобы взять недовольную Орешеньку на руки:              — Проголодалась, девочка? Сейчас дам тебе консерву, — а сам из-под ресниц смотрит на своего гостя. — Ты нес меня до самого дома и, конечно, устал. А потом еще и ночь не спал.              Так-то да, но все равно подозрений слишком много.       Но ему не дают даже рот открыть:              — Умывайся, я пока блинчики тебе разогрею.              Мысли о блинчиках изгнали остатки разума из его мозга, потому что рот начал вырабатывать безумное количество слюны, а желудок — голодно бурчать. Но Ван Ибо все же останавливается на пороге кухни, чтобы посмотреть на сюсюкающего с Орешек Сяо Чжаня:              — А на работу ты почему не пошел?              Тот еле заметно краснеет, почему-то смущаясь:              — Занятия отменились.              Ван Ибо же чует ложь на подлете и не верит, но и не спорит:              — Как удачно все сложилось, правда, гэ?              — И не говори! Так ты идешь мыться?              — Иду я, иду!              Уже позже, рассматривая уже не такую помятую физиономию в зеркале, Ван Ибо осознает, что что-то тут не так, но что именно — пока не понимает.              Зато точно знает, что его сердце радостно стучит в грудной клетке при мысли о том, что уютно пахнущий домом Сяо Чжань сейчас ждет его на кухне, разогревая несомненно вкусные блинчики. А это значит, что все остальные вопросы — потом, потому что сейчас он хочет наслаждаться этим очень поздним завтраком рядом с человеком, который не дал спать ему этой ночью.              И дело вовсе не в сексе.