Пульс выше норм морали

      — Ты меня выгоняешь?! Ночью?! На улицу в холод?!              Нет, Ван Ибо совершенно не стыдно за эту бессовестную манипуляцию, потому что он и правда рассчитывал, что раз его пустили в дом, то, возможно…              Сяо Чжань даже бровью не ведет:              — И давно ты бездомный?              — Это еще почему бездомный?!              — Значит, ночевать ты будешь все-таки у себя, а не на холодной ночной улице.              И ему не стыдно за эти “щенячьи” глазки, которые отлично работают на Лю Хайкуане:              — Ну Чжань-гэ!              Но почему-то не прокатывает, потому что Сяо Чжань чуть насмешливо и понимающе ему улыбается:              — Ван Ибо.              — Правда меня выгоняешь?! Но мы так отлично с Орешенькой лежим на диване — да, девочка? — кошка и правда весьма уютно устроилась у него под боком, наслаждаясь поглаживаниями. — Тогда зачем ты меня в душ отправлял и дал одежду?              Сяо Чжань еле заметно смущается и заминается с ответом:              — Ты устал, пока тащил меня до дома. Я не мог не проявить милосердие к своему спасителю.              Звучит вполне складно, но почему Ван Ибо все равно не верит? Зато появляется еще одна зацепка, поэтому он весьма натурально стонет, потирая предплечье:              — Ох!              — Что такое? — Сяо Чжань тут же наклоняется, чтобы ничего не упустить. — Болит тут тоже?              — Очень! Мышцы сводит судорогой после такой нагрузки: не каждый день я таскаю таких прекрасных, но не очень легких мужчин!              Ему достается шутливый шлепок по плечу и возмущенное:              — Ван Ибо!              Но, кажется, аргумент срабатывает и ему предлагают плед и диван, “но только потому, что Орешек не против, потому что это ее любимое место”. Ван Ибо клятвенно клянется не обижать кошечку и устроиться так, чтобы ей не мешать. Но при этом все еще вполне жива надежда, что, возможно, ему найдется местечко в хозяйской спальне.              Сяо Чжань же как будто читает его мысли, поэтому гладит свою любимицу по спине:              — Если он будет тебе мешать, милая, приходи ко мне.              Очень хочется сказать, что этой ситуации можно вообще избежать, если Ван Ибо ляжет сразу в кровати с хозяином квартиры, но он благоразумно молчит: не выгнали после ужина — и на этом спасибо. И так до сих пор не понятно, с чего это Сяо Чжань сменил гнев на милость и позволил такую вольность тому, кого ранее от себя всячески отгонял.              Но дверь в спальню остается приоткрытой ровно настолько, чтобы туда протиснулась только кошка — одного привлекательного, но куда большего по размеру вампира там явно не ждут. Это, впрочем, не мешает Ван Ибо с тоской пялиться в этом направлении даже после того, как свет выключен — детям Ночи темнота не помеха. Да и спать особо не хочется: хотя уровень адреналина немного спал, сна все равно ни в одном глазу. Физический же голод удовлетворен на всех уровнях: сначала самой вкусной кровью, а потом отличным домашним ужином.              Но что делать с голодом тактильным? Который орет от потребности вжать в себя горячего и вкусно пахнущего человека и довести до невнятного скулежа от удовольствия, кусая, вылизывая и трахая до самого утра. Но его не пустили даже на порог спальни, поэтому остается только тоскливо вздыхать о несбыточном, гладя Орешек.              — Бо-ди.              Да, слух у него отличный, поэтому он слышит даже этот тихий шепот из другой комнаты и моментально поднимает голову с подушки:              — Да?              — Так сильно болит?              Нужно несколько секунд, чтобы осознать: Сяо Чжань имеет в виду его руку, а не член, который просто изнывает от желания ощутить вместо ткани домашних штанов на себе чью-то нежную руку. И только потом отвечает:              — Ага.              Сяо Чжань тоже несколько мгновений молчит, словно над чем-то думает.              — Ну ладно.              — Что?              — Можешь лечь со мной — диван и правда неудобный. Но только никаких домогательств!              Член дергается так радостно от предвкушения, что Ван Ибо чуть не падает с дивана от этого движения: да, его допустили к телу! И спешит уверить:              — Конечно, Чжань-гэ! Я буду паинькой!              — Верится с трудом, но плед с собой захвати.              Он и сам себе не верит, но радостным и дурным сайгаком скачет в спальню, чтобы там увидеть совершенно прелестную картину: Сяо Чжань, как гусеница, завернут в кокон одеяла, на него только еле заметно блестят настороженные темные глаза. Ван Ибо старается не слишком искриться довольством:              — Спасибо, Чжань-гэ!              — Чувствую, что я еще об этом пожалею.              Очень хочется ответить, что точно нет, потому что Ван Ибо знает, как доставить удовольствие: он бы медленно извлек эту гусеничку из всех плотных слоев, медленно освобождая красивое тело, потом бы поцеловал каждый сантиметр, облизал, нежно (или не очень) покусал, помечая каждый кусочек. И только после этого готовил бы Чжань-гэ, пока тот бы не взвыл на его пальцах и языке и не потребовал взять его изнемогающее от возбуждения тело.              Но вместо воплощения этих приятных фантазий получает лишь раздраженное шипение:              — Спи уже!              На что он только изумленно моргает:              — Я тебе мешаю?              — Я же говорил, что пожалею об этом, но не думал, что это случится так скоро!              — Чжань-гэ.              — Что?!              — Спокойной ночи. И спасибо тебе.              Сяо Чжань снова молчит какое-то время, но потом все же отвечает:              — Спокойной. И тебе спасибо, Ван Ибо.              Ему остается только удивленно пялиться в спину, которой к нему повернулись. Вот же странный человек: и сострадающий, и раздраженный на него одновременно. Ну идеальный же!              Ван Ибо прикрывает глаза и с наслаждением вдыхает вкусный запах: сейчас его концентрация максимальна, так как одеяло закрывает все тело, но не горло же. Там, где бьется эта нежная и такая хрупкая жилка, которую можно долго-долго дразнить языком, а потом впиться зубами, захлебываясь в сладкой крови…              — Ван Ибо!              Он почти подпрыгивает от испуга и распахивает глаза:              — Что?!              — Спи, твою же мать!              Ван Ибо обиженно сопит:              — Я пытаюсь!              — Что-то не заметно!              — Я…              — Что опять?              — Я темноты боюсь, поэтому не могу уснуть!              На самом деле эта проблема не такая страшная, когда в комнате с ним кто-то есть: Орешек на диване, например, или Сяо Чжань в одной кровати. Но последнему знать об этом совсем не обязательно.              — Мне включить свет?              — Тебе же будет неудобно.              — Но ты же спать не можешь.              — Могу, если позволишь лечь к тебе ближе.              — Ван Ибо! Если ты врешь!..              — Я не вру, Чжань-гэ: я и правда боюсь темноты!              А еще жуков-пауков, но говорить об этом сейчас вообще не хочется. Тем более, что Сяо Чжань снова задумчиво молчит, чтобы затем выдать:              — Ну ладно! Но только…              — Без домогательств — я помню!              — Вот и помни. И держи свои руки при себе!              А вот что делать с его собственными руками, Сяо Чжань инструкций не оставил, потому что уже очень скоро эта гусеничка раскрутилась, выбралась из одеяла и улеглась сверху на одного очень порядочного, но с очень слабой волей вампира. И теперь Ван Ибо может только материться про себя и стискивать руки в кулаки, чтобы удержаться и не прижать вкусное и теплое тело к себе ближе, особенно когда на него во сне закидывают длинную ногу и прижимаются бедром прямо к неопадающему члену.              Садист, какой же ты садист, Чжань-гэ! Так мучаешь своего диди, соблазняя.       Ну идеальный же!