Церковь Страстного Четверга

I want you to know I still love you

Even though we've been dancing on broken glass.

Parade all your memories for the moments we shared

Never fade away

      Дин разодрал глаза. Сознание отказывалось возвращаться к нему. Его голова раскалывалась, а тело было чужим и тяжелым. Он лежал на кровати, к его руке была подведена капельница, еще одна тонкая трубка тянулась вниз к паху. Дин попытался сесть, но в глазах потемнело, он в последний момент успел перевернуться на бок и его вырвало желчью прямо на пол, который внезапно закачался, вызывая новый приступ тошноты.       Память была разорвана в клочья. Последнее, что он отчетливо помнил — камера в Лимбе, а дальше только вспышки света, чернота и синие глаза Каса.       В комнату вошла Наоми.       — Как вы, Дин? — спросила она без интереса, глядя на лужу, оставленную мужчиной. — Вам стало плохо в изоляторе. Скорее всего, тепловой удар. Вы проведете здесь какое-то время, пока ваш организм не восстановиться.       «Тепловой удар?»       Дин знал, что это не он. Он закрыл глаза и напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то еще.       «Они везде. Играй или тебя убьют».       Он вспомнил шепот Кастиэля, боль, отрывки фраз: «должен подчиниться», «ты сможешь», «послушный»…       Дин наклонился и его снова вырвало прозрачной слизью. Наоми, не выразив ни малейшего сочувствия, ушла, закрыв за собой дверь.       Он снова остался один. Его бросало то в жар, то в холод, ломало и лихорадило. C трудом, превозмогая боль, Дин нащупал передатчик и прожал шифр — 23. Опасность, но можно продолжать. Дин просто надеялся, что его услышат, потому что понятия не имел, сколько времени он уже здесь находиться.       Он провел в Лимбе два дня, которые слились в один беспрерывный кошмар. Дин изо всех сил пытался выстроить цепочку событий, собрать свою память по частям. Что-то ускользало от него, расплываясь в неясных цветах и формах, но кое-что ему все же удалось вспомнить. Он понял, что его накачали наркотиками, скорее всего, галлюциногенами, потом куда-то отнесли и использовали точно также, как тех девушек с видео.       И это сделал с ним Кас.       Это осознание разрывало его душу на части. Дин доверился. Он, опытный агент, поддался на игру, позволил себе увидеть в нем родственную душу, убедил себя, что за маской ангела скрывается человек, попавший сюда по ошибке. Кастиэль стал ему дорог. Больше, чем дорог. Дин корил себя за эту слабость, за эту непрофессиональную человеческую уязвимость. Дин Смит смотрел на него, скрестив руки на груди, и говорил: «Я тебя предупреждал. Я был прав.»       Дин ощущал боль не только от воспоминания о насилии, больнее было от предательства. Он не знал, что двигало Касом. Сделал ли он это, чтобы Дин был просто послушной куклой в его руках, не оказывающей сопротивления, пока тот его трахает, или в его шепоте, в его взгляде было что-то иное? Обрывки воспоминаний не давали ему ответов. Чем были его слова? Спасением или приказом? Был ли Кас реально другим или все это время тот просто пытался вызвать доверие у сложного Винчестера путем манипуляций и подкупа.       «Я ничего не знаю о нем. Я не знаю, сколько еще людей прошло через его руки. Я ничего не знаю».       На третий день, когда Дин уже не чувствовал, что комната ходит ходуном, в Лимб пришел Михаил. Дин отметил, что белый костюм Архангела был слишком чистым на фоне всего его грязного существования.       — Дин, — сказал он спокойно, — рад видеть, что тебе лучше. Нападение на ангела — это серьезное нарушение. Такая агрессия непозволительна в нашем доме. Но именно для того, чтобы подобные желания покинули тебя, мы и существуем. Мы все еще боремся за тебя, Дин. Возможно, со временем нам удастся помочь тебе обрести внутренний покой.       Дин смотрел на него и видел расчетливого менеджера, который прикрывал пытки и изнасилования словами о внутреннем покое. Теперь он точно знал, чем занимается «Церковь», но знание и доказательства — это разные вещи. Дин не знал, где он был, не знал, как туда попал. У него не было ничего, кроме собственных отрывочных воспоминаний. Он сам был живым доказательством их преступлений, но кто поверит страдающему от ломки человеку, который сам не может отделить правду от вымысла?       Михаил помолчал еще немного, развернулся и вышел. Он сказал все, что должен был, дальше это была уже не его работа.       Дин не знал, как доказать преступление, но он должен был найти способ. Он должен вытащить на свет всю грязь этого рая. И он хотел начать с того, что посмотрит в глаза Кастиэлю.       На следующий день Наоми наконец выпустила Дина из Лимба, перед этим скормив ему гору витаминов. Он вышел на улицу и, убедившись, что ангелы не заинтересованы в нем (видимо, конфликт был исчерпан), зашагал к Завесе.       Дин без стука ворвался в кабинет Каса, захлопнув за собой дверь. Ангел стоял посреди комнаты, словно ждал его. Скорее всего, так и было, ему наверняка сообщили, что Дин покинул Лимб.       Дин стоял на пороге и чувствовал, как его начинает одолевать бешенство.       Он ринулся вперед.       Это было необдуманно, глупо, он мог в этот же миг похоронить свою миссию, но ему было плевать. Он готов был сдохнуть тут же, в этом кабинете, лишь бы вцепиться пальцами в шею этого ублюдка и задушить его. Дин хотел убить его собственными руками, разбить его лицо об стену, оторвать его хренов член и затолкать ему в глотку.       Он налетел на Каса, развернул его и бросил к стене, прижав локтем его горло.       — Что за хуйня это была?! А?! — заорал Дин, брызгая слюной, на неподвижное лицо ангела. — Отвечай, сука!       Кастиэль резко ударил Дина по коленной чашечке, заставив того согнуться, а затем с легкостью профессионала вывернул его руку и прижал лицом к штукатурке. Ангел придвинулся к уху Дина и сказал:       — Я спас тебя. Ты должен быть благодарен.       Дин попытался вырваться, но боль в руке его остановила.       — Благодарен?! Благодарен за то, что ты выебал меня в рот?!       — Поверь мне, — Кастиэль придавил его к стене еще сильнее, — если бы ты начал упираться или кто-нибудь, хоть кто-то, заметил, что ты в сознании, тебе бы пустили пулю в лоб без лишних разговоров. Скажи спасибо, что это видел только я. На твоем месте, я бы сидел тихо и не высовывался. Занимайся своими делами, делай все, что делал обычно, работай с Бобби и будешь жить. В ином случае, я не планирую тебя больше спасать. Ты понял меня?       Дин молчал, тяжело дыша, его душила ненависть и боль.       — Ты понял? — повторил Кас, и в его голосе впервые не было спокойствия. Он отпустил руку Дина, но продолжал держать его у стены своим весом.       Дин повернул голову, чтобы посмотреть Касу в глаза.       — Зачем ангелу спасать меня из Ада? — его голос сорвался. — Почему не дал им пристрелить меня?       Дин уловил сомнение во взгляде Каса, но тот тут же его скрыл, возвращая обычную непроницаемость.       — У меня будет слишком много бумажной работы, если ты здесь умрешь.       Прежде чем Дин успел что-то на это сказать, Кастиэль оттолкнулся от него и отошел к столу, повернувшись спиной. Но Дин не мог спустить этого на тормозах.       — Как тогда? Когда ты сбил меня на площади? — выпалил он, вложив в это всю ненависть, на которую был способен. — Кто-то умер здесь? Я ведь прав, да? Сколько твоих подопечных сдохло тут, Кас, после того, как ты их накачал наркотой и выеб?       Дин перешел все границы. Это было самоубийство, но он давно потерял контроль. Он каждый день рисковал здесь погибнуть, но если уж это было суждено, то Дин хотел знать точно, что хотя бы в этом он не ошибся, что он не ошибся в понимании того, кем был Кас на самом деле.        Кастиэль развернулся. И Дин наконец увидел в его глазах очень яркую эмоцию. И это была такая же ярость, которая бурлила в нем самом. Кас подошел и с силой толкнул Дина обратно к стене.       — Молчи, — прошипел ангел. Его лицо было в сантиметре от Дина. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем говоришь.       Он прижал предплечьем горло Дина, перекрывая тому воздух.       — Я сделал все, чтобы ты не пострадал больше того, что есть. Я был с тобой очень нежен. Ишим бы трахнул тебя так, что ты бы еще неделю питался через катетер.       От этого имени Дин скривился в отвращении. Теперь было понятно, почему тот ангел так смотрел. Дин бы сам выстрелил себе в висок, если бы Ишим до него дотронулся. Кас на этом фоне был… другим.       — Я вытащил тебя из Ада, — голос Каса казался еще ниже обычного, — и я могу отправить тебя назад. Так что послушай меня в последний раз, закрой наконец свой рот и не лезь в это, если, конечно, тебе это не по вкусу!       Кас отошел от Дина. Вся его ярость исчезла, сменившись окончательной холодностью.       — Ты можешь идти, Дин.       — Нет! — выкрикнул Дин безнадежно. Он не мог уйти. Что-то было не так. Он чувствовал, что где-то все-таки ошибся. Он видел, что попал по слабому месту в броне Каса, тот бы так не вспылил, если бы все это было для него обычным делом. Все это было игрой. Он был также поломан, как и сам Дин. Ангел строил стену между ними.       Кастиэль посмотрел на него с той самой нечитаемой пустотой, которая сводила Дина с ума с первого дня их знакомства.       — Уходи. Ты не можешь здесь находиться. Я больше не твой ангел. Михаил передал тебя другому.       «Что? Кому?»       Это было не важно. Любой из них будет уродом, ни один из них не будет Касом. Все в нем было привязано к этому человеку и к этой комнате. И теперь у него отняли все.       — Уходи, Дин!       Дин наконец сдвинулся с места. Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь.       Когда он вошел в Чистилище, его чуть не снес с ног Бенни.       — Чувак! — Бенни схватил его за плечи, его лицо выражало искреннее беспокойство. — Ты где пропадал? Как ты? Бобби сказал, что ты заболел.       Дин отшатнулся от его прикосновения, но быстро взял себя в руки.       — Все нормально.       — Точно? — Бенни не отступал, вглядываясь в его лицо. Все в нем говорило о том, что он нифига не верит Дину.       — Да.       — Ну ладно… — Бенни сдался, — Так что произошло-то?       — Перетрудился, видимо. Схлопотал тепловой удар.       Дин произнес чужие слова, ту правду, которую от него все ждали. Он не мог подвергать Бенни или кого-нибудь еще опасности. Никто не должен был знать, что с ним произошло в действительности. Он пошел дальше по коридору, оставив друга в полной растерянности.       Он уже собирался свернуть в столовую, чтобы найти Бобби и аккуратно узнать у него, что тому известно о «болезни», но не успел.       — Дин, подойди ко мне, пожалуйста.       Дин остановился и обернулся. Его звал ангел. Мужчина, который мог бы показаться добродушным, если бы не его ледяной взгляд и отрепетированная улыбка. Дин медленно подошел, напрягаясь всем телом и ощущая новую угрозу.       — Здравствуй. Мы еще не знакомы. Я — Захария.       Он протянул руку для рукопожатия. Дин нехотя ее пожал.       — С сегодняшнего дня я — твой помощник здесь. Надеюсь, мы поладим.       Захария был не помощником. Он был охранником. Михаил не просто отобрал у него Каса, он приставил к нему конвой.       — Я жду тебя в Завесе. Как закончишь свои дела, загляни ко мне, познакомимся. Вторая дверь слева.       — Хорошо, — ответил Дин, понимая, что больше никто не предоставит ему выбора, как это делал Кас.       Захария удалился, оставив Дина одного.       И Дин был один. Абсолютно одинок.       Последствия приема наркотика давали о себе знать внезапными приступами тревоги и волнами агрессии, которые Дин с трудом подавлял, впиваясь ногтями в ладони или закусывая щеку изнутри. Он не мог позволить себе, чтобы кто-то узнал, что он нестабилен, поэтому свел общение со всеми жителями секты до минимума. Дин понимал, что Михаил и другие ангелы были уверены, что их вещество достаточно стерло ему память, но по какой-то необъяснимой причине он помнил многое. Он знал, что мощные галлюциногены часто не оставляют внятных воспоминаний, но, видимо, здешняя формула была нестабильна, или его собственная психика оказалась крепче, чем они рассчитывали. Порой Дин думал, что для него было бы милосерднее, если бы он действительно все забыл.       Ему продолжали сниться кошмары. Иногда в них он был прикован по рукам и ногам или растянут на дыбе в кромешной тьме, и его крики никто не слышит, никто не приходит его спасать. Иногда ему снился Кас, который молча уходил, а Дин бежал за ним, звал его, но догнать его никогда не мог. Были и другие сны, в которых он видел огромные крылья, объятые пламенем и медленно превращающиеся в пепел, или хор, поющий неразборчивые жуткие песни, похожие на заупокойную мессу. Все эти сны были ужасны, но худшими были те, в которых он терял Каса.       Дину разрешили продолжить работать на кухне только при условии, что он ежедневно будет посещать Завесу. Бобби был бессилен. Михаил ясно объяснил старику его место. Бобби знал только официальную версию отсутствия Винчестера, также он знал, что тому заменили ангела по неизвестной причине. Он похлопал Дина по плечу по возвращении и сказал: «Жаль, сынок». Бобби не упоминал о чашке кофе, оставленной на кухне в то роковое утро, и Дин сам не поднимал эту тему. Некоторые двери теперь было лучше держать запертыми.        И такой дверью была закрытая дверь в кабинет Кастиэля, на которую Дин смотрел каждый чертов день, отправляясь на исповедь к Захарии. Тот оказался конченным мудаком. Он был простым, мерзким, тупым, как пробка, и дико бесил Дина. Он задавал шаблонные вопросы, и Дин с успехом сливал ему легенду, видя, как тот клюет на каждую ложь. Сто процентов, после их сессий он сразу же бежал к Михаилу с отчетом. Он постоянно следил за Дином, не давая тому находиться одному больше десяти минут. Дин был уверен, что со временем тот начнет сопровождать его даже до туалета. Единственным местом, где можно было спрятаться от него, оставалась кухня Бобби, который не подпускал к ней ни одного ангела, ну или почти ни одного.       Каса Дин практически не видел. Он узнал от Бобби, который в свою очередь узнал от других ангелов, что тот приходил в Завесу ранним утром, не покидал кабинет днем и уходил уже после отбоя. Бобби вбросил Дину эту информацию между прочим, абсолютно ни на что не намекая, очень тонко. Дин пересекался с ангелом только в Святилище, но даже там тот держался поодаль, обособленно, и не смотрел больше в его сторону. Дин не пел, даже не имитировал. Он приходил, прятался за спинами других адептов, стоял столько, сколько нужно, и уходил.       Агент Дин Смит, оправившись от нокаута, снова взял на себя бразды правления. Он был холоден, расчетлив и логичен, и пока что контролировал ситуацию. Он сопровождал Дина днем, шепча ему на ухо: «Следующая ошибка станет последней и летальной. Помни о том, зачем ты здесь. У тебя не может быть друзей на территории секты, особенно среди ангелов. Никому нельзя доверять. Ни с кем нельзя сближаться. Разве ты забыл, чем это закончилось в прошлый раз? Хочешь опять в Ад?»       Дин Винчестер после грамотно организованного побега забился в самый дальний, темный и грязный угол сознания Дина, скрываясь от полиции нравов в лице агента Смита. Он был ранен, голоден и умирал от тоски. Он скучал по Касу так сильно, что это не поддавалось никакой логике. Он категорически отказывался верить в то, что ангел мог его предать. Он будил Дина по ночам, воя как выброшенная на улицу собака, ночующая под мостом, которой было плевать, насколько плох ее хозяин, и которой было нужно только, чтобы он вернулся и забрал ее домой.       В общей череде провалов неожиданно для Дина случился еще один, особо жесткий.       Пришла осень, и Бобби ранним утром оповестил Дина, что им придется попотеть, чтобы организовать большой праздничный ужин. Как оказалось, «Церковь» не гнушалась мирских радостей и периодически устраивала вечеринки. Дин сразу же представил этот сюр: жутковатая музыка и танцы, напоминающие ритуальные пляски, вокруг ангелов, которые в этот момент хлопают в ладоши и смеются. Предлогом для празднования был День Труда. Логика секты была безупречной: раз первое сентября выпало на пятницу, праздник состоится в следующий четверг. Как же иначе.       Но не горы работы на кухне были проблемой. Проблемой стало то, что пока Дин отлынивал от песнопений в Святилище, погруженный в свои переживания из-за одного ангела, который на него больше не смотрел, другой ангел не сводил c него глаз.             На одной из сессий Захария с ядовитой улыбкой на лице высказал Дину все, что он думает по этому поводу:       — Дин, я кое-что заметил за тобой, и меня это встревожило. Я обратил внимание на то, что ты боишься раскрыться и показать себя настоящего.       Дин начал лихорадочно вспоминать, где он мог проколоться, ведь он старался в эти дни вообще ничем не отличаться от других адептов и смиренно выполнял все, что от него требовалось.       — И я думаю, — продолжил Захария, наслаждаясь моментом, — что лучший способ побороть свой страх — это встретиться с ним лицом к лицу. Поэтому у меня для тебя прекрасная новость. На празднике у тебя появиться такая возможность. Ты будешь петь. Cоло.       «Чего, блядь?!»       Ответ «нет» не принимался. Это было наказание за неповиновение и предупреждение, что это неповиновение заметили. Ему придется смиренно петь, чтобы сектанты убедились в том, что сломали его окончательно. Это будет публичное унижение, которое покажет другим адептам, что «Церковь» в силах обратить в свою веру даже таких строптивых и сложных персонажей, как Винчестер.       Внутри Дина шла война. Агент Смит тут же ухватился за эту возможность: «Это шанс. Они хотят демонстративного поражения, дай им его, сымитируй слом. После этого тотальный контроль может ослабнуть. Это тактическая жертва.» Но Винчестер был в ярости. Он метался и крушил все на своем пути, разбивая кулаки в кровь. «Нет! Я не буду этого делать! Я не стану петь их ублюдские песни, как ручная птичка! Иди нахрен!»       Но четверг наступил слишком быстро. Общее пение отменили из-за подготовки к празднику. Еще с утра ангелы преобразили Святилище. Они вынесли большую часть скамеек, оставив лишь несколько у стен, принесли в зал столы для закусок и чая, развесили белые флажки и такие же белые шарики. Вечеринка в психушке, не иначе.       Дин провел весь день на взводе и был рассеян на кухне. Бобби ворчал на него сильнее обычного, покрывая его матом за невнимательность. Дин знал, что таким образом старик пытался вернуть его к реальности, заставить сосредоточиться на простых вещах, это была своеобразная поддержка.       Вечером вся «Церковь» собралась в Святилище. Здесь был Михаил и даже Гейб, который заскочил на огонек по приезде из Эшвилла и теперь метался от одного адепта к другому, сверкая своей вызывающей улыбкой. Ангелы сновали среди людей, подливая им в стаканы чай. Все смеялись, болтали и обнимались. Атмосфера царила точно такая же, как на самой настоящей вечеринке. Это был хорошо отрепетированный спектакль, где каждый знал свою роль. Роль Дина была принести себя в жертву на алтаре смирения.       Он стоял в стороне, ему было совершенно не весело. Дин повторял про себя слова, которые Захария вручил ему несколькими днями ранее, и которые ударили по нему сильнее, чем он ожидал. Бенни, заметив каменное лицо друга, оттащил его к одному из столов и впихнул ему в руку кусок яблочного пирога.       — Ешь, мужик, ты же целый день на ногах на кухне провел, — в голосе Бенни была тревога.       Дин откусил кусочек, но восхитительный десерт, который он сам и испек, встал у него поперек горла, и мужчина с трудом его проглотил.       К ним подскочили Чарли и Джо.       — Привет, ребята! Дин, ты обалденно готовишь, всегда хотела тебе сказать! Я смолотила уже столько, что скоро лопну, — Чарли сияла, улыбаясь во все свои тридцать два зуба, совершенно не подозревая, что твориться внутри у Дина.       — Прошел слушок, что ты будешь петь. Правда что ли? — спросила Джо. — Это будет эпично. Жду не дождусь.              — Ага, — хрипло выдавил из себя Дин, оставляя тарелку с пирогом. Он не мог есть, его тошнило. — Очень.       Ангелы начали оттеснять народ к стенам, освобождая центральный круг. Туда выпрыгнул Гейб и поклонился.       — Друзья мои! Братья и сестры! Я счастлив, что мы сегодня здесь все вместе! Давайте похлопаем друг другу просто за то, что мы есть!       Зал зааплодировал и заулюлюкал. Дин не мог смотреть на Гейба с его показной радостью. Как ему вообще мог хоть кто-то верить?       — А теперь у нас для вас маленький, но такой трогательный сюрприз. Один из наших братьев, который проделал огромный путь к свету, вызвался открыть сегодняшний вечер. Дино, иди сюда!       Одобрительный гул прокатился по залу. Дин бросил последний взгляд на друзей, затем протиснулся между адептами и вышел в центр круга, встав рядом с Гейбом, который тут же хлопнул его по плечу.       — Давай, Дино, не дрейфь! Здесь все свои!       Гейб покинул круг и встал рядом с Михаилом.       Из колонок под потолком полилась музыка. Десятки глаз устремились на Дина. Он же видел Захарию, который смотрел на него с плотоядной ухмылкой, видел Михаила и Гавриила, на лицах которых была написана только насмешка, видел своих друзей, которые выглядели смущенными и растерянными.       Дин закрыл глаза на секунду, собираясь с духом, а когда открыл их, он наконец увидел Кастиэля.       Ангел стоял у входа, прислонившись к стеклянной стене Святилища, держа руки в карманах брюк, и смотрел прямо на него. Дин поймал его взгляд. Дин Смит приказал: «Пой!» И Дин Винчестер начал петь:       Ты пришел из тишины небес, и твой свет упал в мои пустые руки.       Я до этого и не подозревал, что обрету успокоение здесь, в каждом твоем взгляде, прикосновении и звуке.       Дин держался за взгляд Каса, пытаясь абстрагироваться от всего остального, от сумасшедших адептов, от других ангелов, от этого места. Ангел не отводил глаз, и Дину казалось, что они снова ведут свой понятный только им диалог. Дин пел для него. И никого не было вокруг.       Весь мир лишь пепел и стекло, но твой голос — моя песня утешенья.       Ты крылья спрятал, чтобы мне помочь, остаться рядом и даровать спасение.       Дин чувствовал, как по его щекам текут слезы. Ему было так горько и так неимоверно больно, сердце разрывалось на части. Для «Церкви» это было именно то, что они хотели — полное, безоговорочное смирение, передача себя в рабство, но Дин смотрел на Каса, в чьих глазах все еще видел знакомую бездну, которая обещала ему спасение от всего, и хотел прыгнуть туда с разбега.       Твое прикосновение исцеляет, в твоих руках я не одинок.       Ты останешься моей последней правдой, твой шепот в тишине — мой маяк в темноте дорог.       Дин замолчал. Последний звук музыки смолк, и в Святилище воцарилась абсолютная тишина. Первым начал хлопать Гейб, и по его сигналу зал разразился овациями. Это был триумф. Они видели слезы, они слышали слова преданности, они были уверены, в том, что Дин преклонил колени. Возможно, так оно и было.       Захария подошел к Дину, который спешно вытирал лицо рукавом рубашки.        — Я горжусь тобой, Дин, — произнес он победоносно. — Это было замечательно. Такая искренняя вера. Это же было совсем не страшно, правда?             Дин кивнул, он снова посмотрел на то место, где стоял Кас, но ангела там уже не было. Он ушел, не выдержав этого зрелища.       Бенни, Чарли и Джо пробились к Дину сквозь толпу, которая все еще продолжала хлопать и закидывать его похвалой и восторгами.       — Чувак… — Бенни странно посмотрел на него. — Это было… неебически мощно…       Глаза Чарли блестели, она обняла Дина, а когда отстранилась, сказала:       — Дин, это было так искренне! Я не знала, что ты так глубоко все это чувствуешь!       Дин почти не слышал их. Он молча отстранился и пошел к выходу, ему нужно было найти Каса. Он вышел на прохладный осенний воздух, тяжело дыша, и сразу же его увидел. Кастиэль стоял в нескольких метрах от Святилища и смотрел на звездное небо. Дин не решался подойти. Что он мог сказать? Какие слова могли бы оправдать этот безумный поступок?       — Это была очень опасная игра, Дин, — сказал Кас так тихо, что Дин еле смог это услышать. Его голос был неразборчивым, поломанным.       — Все поверили, — так же тихо ответил Дин.       Кастиэль повернулся к нему, его лицо, освещенное лунным светом казалось бледным.       — Возможно. Надеюсь, что это так.       — А ты? — решился Дин. Он не отрывал от ангела своего взгляда, пытаясь вобрать в себя каждую его деталь. — Ты поверил?       Кас не отвечал. Он просто смотрел на Дина, словно разрешая себе что-то запрещенное.       — Иди, Дин, — наконец произнес он. — Тебя будут искать.       С этими словами он развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в ночи и оставляя Дина снова совсем одного.       Дин позволил Винчестеру выплеснуть весь свой гнев и сумасшедшую боль от ухода Каса, а потом сам сдал его местоположение Смиту, который с огромным удовольствием снова затолкал того в камеру.       «Он прав», — он мысленно поблагодарил ангела за совет, хотя тот и нарушил свои же правила, касаемо советов. Но это было уже не в первой. Сейчас был шанс, что Дин отвел от себя подозрения в неверии, но они появятся вновь, если он исчезнет с вечеринки.       Логика Дина была железная: Михаил не просто так отстранил Каса. Для этого была причина. Если Архангел пошел на такой шаг, значит он либо сомневался в верности Каса, либо в его методах. А раз он сомневался хоть в чем-то, то почти наверняка следил за ним.       Дин вернулся к ярко освещенному входу в Святилище, надев маску умиротворенного и просветленного адепта. В зале играла музыка, люди смеялись и танцевали. Он не стал прятаться и направился прямо к Захарии.       — Спасибо, — сказал Дин, вкладывая в это слово всю свою наигранную признательность. — Вы были правы. Это… освободило меня. Я чувствую, что все это было по-настоящему.       Он видел, как Захария схавал наживку.       — Я очень рад за тебя, Дин. Видеть, как ты обретаешь покой — это самая большая награда для меня.       Дин улыбнулся, а затем отошел от ангела, смешавшись с толпой. Он взял стакан с чаем, сделал вид, что пьет, и присоединился к Бенни и девчонкам. После Джо вытащила его танцевать, и, в конечном итоге, Дин даже неплохо провел время.       Внутри у него все кричало, но снаружи он выглядел просто идеально. Он знал, что слежка за ним не прекратиться, но теперь он будет улыбаться, петь и работать, пока «Церковь» не решит, что Винчестер окончательно приручен. А вот когда это произойдет, когда их бдительность ослабнет, тот выйдет из-за решетки и разорвет их всех на куски. И начнет он, возможно, с Захарии.

***

      Я потерял сон. Не могу есть. Чувство, что я покрыт липкой грязью не покидает меня. Я пытаюсь ее смыть, но ничего не выходит. Она под кожей. Она внутри.       После того случая на подземной парковке наши пути с Браунингом должны разойтись навсегда. Это единственный правильный и возможный исход. Я поднял на него руку, ударил так сильно, что мне нет за это прощения. И даже то, что я сделал это, чтобы отыграть свою роль, ничего не меняет. Потому что моя игра должна калечить только меня. Теперь я не имею прав даже быть просто его зрителем.       И Браунинг презирает меня за этот поступок. Это правильно. Так и должно быть. Хорошо, что он даже не подозревает, насколько мое собственное отвращение к себе сильнее любой ненависти, которую он мог бы ко мне испытывать. Он должен вернуться к своей работе, а я — к своей. Его ждет тяжелая роль, к которой он должен быть готов, и единственное, что я могу сделать сейчас из своего нового удаленного офиса — это быть для него холодным и жестоким. Тогда есть шанс, что он не наткнется на моего босса, который контролирует каждый мой шаг после того, что я устроил.       …       Браунинг играл перед большой публикой. Я знал, что это выступление должно было стать для него особенно тяжелым, потому что он никогда до этого не играл в таком амплуа. Я обязан был его поддержать. Но дело даже не в этом. Я так истосковался по его голосу, что желание услышать его стало просто невыносимым.       И я был поражен. Ошеломлен. Я не могу найти слов, чтобы выразить все то, что я почувствовал, глядя на его игру на сцене. И Браунинг, он…       Посвятил это выступление мне.       Я не смог этого выдержать и покинул зал. Он спросил меня после: поверил ли я в его игру? Что я мог ответить? Что моя вера в него сильнее, чем в себя? Что я не понимаю, как он все еще может желать моей компании? Знал бы он, чего мне стоило уйти от него в тот момент. Но я не имел права остаться. Все его внимание должно было быть направлено на спонсоров, они решают, сможет ли он сыграть еще.       За всю мою жизнь — это моя самая тяжелая роль. Я не уверен, что я смогу доиграть ее до конца. Когда я соглашался на этот контракт, я не знал, что мне придется играть в дуэте. Жаль, что у меня нет прав разорвать его досрочно.