Чикаго под джазом

Одри чувствовала, как сердце колотит так яростно, что хотелось заткнуть уши. Перед глазами мелькали лица: Малека, когда он в последний раз смотрел на неё и улыбался; Розу, ворчащую на кухне; Дамиана, который теперь шепчет, помогает. Всю жизнь её тянуло между правдой и ложью, а сейчас сама правда — как вода, в которой тонет всё, что любила. Если она не поднимет ствол — Геральд прикажет убить их. Если поднимет — предаст Малека. Долгое мгновение она стояла неподвижно, пальцы сжимали рукоять, будто пытаясь вдавить сталь в свою плоть, чтобы вызвать боль и через неё сделать выбор. Наконец она подняла руку. Руку, принадлежащую ей, но теперь подчинённую чужим правилам. Локоть задрожал. Все напряглись, пальцы на курке дрогнули. — Опусти, — раздался вдруг крик Фелонии, острый, как бритва. — Не делай этого. Но Одри уже была слишком далеко внутри, всё ближе к собственной боли. Смотрела на Малека, на его лицо, на ненависть и на любовь, и на её губах застывала фраза, которую она не могла произнести вслух. Дамиан отступил на несколько шагов назад, глаза скользили по её спине, были полны смеси жалости и неравнодушия. Он видел, какой выбор ей навязан, и понимал цену — но также понимал, что иначе их всех ждёт соблазн отца — быть хладнокровно расстрелянными. Ему не было дела до них. Ему было дело до чувств Одри. И переживать эту боль вместе с ней он не хотел. Дождь лил так, будто небо пыталось смыть с этого места всё: грязь, кровь, любовь, память. Малек посмотрел на неё снизу вверх, промокший, с прилипшими к вискам волосами, рана на плече алела, смешиваясь с дождём. Голос был ровным, в нём было что-то от похоронного колокола: — Стреляй, Одри, — он даже не поднял руки, только едва качнулся вперёд. — Лучше застрели меня, чем я буду всё это чувствовать. Он сделал шаг, ещё один. Ещё. Подошёл вплотную, настолько, что дуло пистолета упёрлось ему прямо в грудь. Даже не поморщился — наоборот, взялся за её руки, крепко, будто помогал ей держать оружие. — Сделай мне больно ещё раз, — тихо сказал он. — В последний. Сделай это, если ты теперь с ними. Малек склонился к ней так близко, что их дыхание смешалось. Его лоб коснулся её, губы шевелились быстро, сбивчиво, будто время вот-вот сорвётся с цепи, а он должен успеть — вложить в эти секунды всё, что знал, всё, что хотел передать. Слова летели, касались её, тонули где-то глубоко под кожей. Одри просто слушала, позволяла звуку растворяться внутри. Она не чувствовала страха, не думала о том, что будет потом. Только слушала — до последнего вздоха, до последнего колебания его голоса. Сама тоже прошептала, доложила то, что хотела. Его ладони сжимали её запястье, дыхание смешивалось с её. Пистолет дрожал в её руках, он чувствовал эту дрожь, и его взгляд смягчился. И вдруг Одри, будто выдавливая из себя самые горькие слова, произнесла: — Я… не люблю тебя. Сказала это тихо, почти шёпотом, но он услышал. Потому что его руки, державшие её, чуть дрогнули. Потому что глаза опустели ещё сильнее. Потому что дыхание сорвалось, как у человека, которому ударили под рёбра. Малек ничего не ответил. Стоял, как камень, только пальцы на её запястьях сжались сильнее, а потом отпустили. Пистолет по-прежнему упирался ему в грудь, но он не пытался отойти. Тогда Одри, собрав все силы, крикнула так громко, что перекричала ливень, чтобы даже Геральд услышал, чтобы весь этот дом услышал: — Уходи! Тебе незачем больше возвращаться за мной! Я ничего к тебе не чувствую и больше не люблю! Ты мне не нужен. Крик ударил по Малеку сильнее, чем выстрел. Он моргнул один раз, потом второй. На миг показалось, что он сейчас упадёт на колени, но он лишь качнулся назад, отстраняясь. В глазах только боль, такая сжатая и острая, что казалось — она хрустит, как лёд. Он не сказал ни слова. Только выпрямился, плечо ныло, но он держался. Метнул взгляд на Геральда — взгляд зверя, которого ранили и которого теперь пытаются отпустить, чтобы он скончался где-то под деревом. А потом Малек разлепил губы, но быстро сжал их в тонкую полоску. Сжал кулаки, шагнул назад. Дождь всё так же лил. Силуэты Фелонии, Давида, Рафаила не шевелились позади него, их лица были каменными. Одри поняла: именно этого Геральд и хотел. Чтобы она сделала больнее, чем пуля. Чтобы Малек ушёл, сломанный, и больше не возвращался. И когда он наконец окончательно отвернулся, почувствовала, что внутри неё что-то умерло вместе с ним. Ливень постепенно терял свою ярость. Он уже не хлестал по лицам, а падал мягче, будто небеса устали плакать и сами сникли вместе с людьми, стоящими у ворот. Малек молча отошёл от неё. Каждое его движение казалось тяжёлым, словно он тащил за собой не только боль в плечe, но и тяжесть тех слов, которые она только что произнесла. И никто не пытался его остановить. Ни один выстрел не прозвучал, хотя Одри чувствовала, что десятки стволов всё ещё были направлены на него. Но Геральд молчал. Одри смотрела, как Давид приблизился к Малеку и положил руку ему на плечо, поддержал, боясь, что тот упадёт, но мужчина пошёл дальше, к машине. Только в этот момент Одри поняла, что сама до сих пор держит пистолет, пальцами вцепившись в рукоять, будто это был якорь. Руки онемели. Лишь когда машина Фелонии распахнула дверь и их силуэты начали садиться внутрь, она разжала пальцы. Пистолет выскользнул, упал в лужу. — Уходите, — наконец сказал Геральд, так, что его слова прокатились эхом по всему двору. — И передайте Тони: скоро его ждут переговоры. Голос был лишённым эмоций, но в каждом слоге Одри слышала триумф — победу человека, который умел играть в долгую игру. Фелония, Рафаил и Давид молча кивнули. Никто не ответил вслух. Они сели в машину за Малеком. Одри стояла, не в силах отвести взгляд, пыталась в последний раз запомнить их лица сквозь размытое стекло, сквозь капли, которые словно нарочно стирали очертания. Теперь они встретятся не скоро, но всё же у них будет шанс увидеться. Малек… он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к дороге впереди. «Запомни… запомни всё… что услышала…» — билась мысль в голове Одри, словно заклинание. Колёса скользнули по асфальту, машина тронулась и скрылась за поворотом. Дождь почти прекратился. Геральд стоял всё там же, под своим чёрным зонтом, словно и не было никакой сцены. Его лицо было спокойным, даже скучающим. Он бросил на Одри короткий взгляд — холодный, оценивающий — и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл обратно к особняку. — Ты сделала правильно, — тихо сказал Дамиан, но так, чтобы слышала только она. Его голос был не упрёком и не похвалой — просто констатацией. Одри не ответила. Слёзы не шли — словно дождь высушил всё внутри. Она только крепче обняла себя и смотрела туда, где больше не виднелась машина. Только теперь напряжение покинуло ноги Одри, и она почти рухнула. Геральд остановился возле неё всего не несколько секунд. Его зонт всё ещё держал ровную линию над головой, и ни одна капля не коснулась его идеально выглаженного костюма. Он кивнул Дамиану, словно отдавал приказ собаке. — Отведи её в дом. Для остальных он бросил: — Разойтись. Вы, двое, — он обратился к людям, которые вышли вперёд вместе с ним. — Останьтесь. На вас патруль. Если они вздумают вернуться. Толпа охраны зашевелилась, разошлась. Дамиан подошёл, его рука коснулась плеча Одри. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Он притянул её ближе и повёл под крышу. Молча, терпеливо, словно вёл уставшего ребёнка. — Ты вообще знаешь, что босая? — тихо спросил он, когда они миновали крыльцо. Одри не ответила. Губы её дрожали, но слова застряли где-то глубоко. Она знала, что делать дальше. Знала. Ей сказали. Проходя мимо охраны, которая не спешила расходиться, она чувствовала на себе взгляды. Тяжёлые, цепкие, как крючья. Кто-то шептался, кто-то смотрел откровенно с насмешкой. Она старалась не замечать, но внутри всё сжималось. Войдя в особняк, они оказались в коридоре. Обои впитывали влагу от её мокрой одежды, и там, где она прислонилась спиной, остался неровный, тёмный след. Брюнет обернулся к ней. В его глазах не было ни злорадства, ни победы — только усталость и странная мягкость. — Ты поступила правильно. Так… будет хоть и больно, но правильно. Ты же хотела его спасти — ты спасла! Одри вдруг громко рассмеялась. Смех был нервным, как будто вырывался из глубины её груди. Она закинула голову, глядя в потолок. — Правильно? — повторила она, и голос её сорвался. — Как же всё иронично. Как всё мерзко… Дамиан хотел протянуть руку, взять её ладонь, сказать хоть что-то утешительное. Но в тот же миг резкая боль полоснула его щёку. Одри ударила его так, что голова чуть повернулась в сторону. — Эй… за что?! — воскликнул он, ошарашенно трогая место удара. Охранники как раз проходили по коридору. Они остановились, и один из них, массивный мужчина с квадратной челюстью, заговорил: — Может, мне уволочь эту девку? — предложил он с удовольствием, явно радуясь возможности поиграть мускулами. Дамиан резко фыркнул, глаза его вспыхнули тёмным гневом. — Убирайся к чёрту! Ещё раз такое скажешь в её сторону… прострелю ногу! — рявкнул он так, что охранник опустил взгляд и, бормоча, ушёл прочь. Одри, не обращая внимания, ударила Дамиана кулаком в грудь. Боль отдалась в её собственной руке, но она не остановилась. Снова и снова она колотила его, закричала изо всех сил: — НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ВСЁ ЭТО! ВСЕХ ВАС! Эхо её голоса прокатилось по длинному коридору, словно проклятье.Дамиан не сопротивлялся, только стиснув зубы, чтобы не наговорить ей грубостей. Лицо оставалось непроницаемым, но взгляд говорил больше слов — он понимал, что её злость была оправдана. Она вбивала в него то, что болело в ней самой. Когда её силы иссякли, он поймал её запястья и сжал осторожно. — Тебе нужно успокоиться, — произнёс он глухо. Он отпустил её и развернулся, шаги были быстрыми, отрывистыми, будто он боялся, что если задержится хоть на секунду — то останется. Коридор снова поглотила тишина. Только мокрые обои за спиной Одри и её тяжёлое дыхание напоминали, что всё происходящее было реальностью, а не дурным сном.

***

Вечер, казался, держал все свои границы близко к земле — мокрые фонари растягивали за собой желтые дорожки, отражения в лужах рвали картинку города на мелкие, дрожащие куски. Машина шла медленно, в салоне стояла особая, тяжёлая тишина: каждый звук — натягивание ремня, скрип подошвы по педали — казалось на грани чего-то опасного. Малек прижал плечо к стеклу и смотрел на дорогу, будто там, за каплями, мог состояться второй, более важный разговор. Машина Синнера двигалась по шоссе прочь от особняка Геральда. Внутри витал аромат бензина, табака — кто-то курил. А может и все сразу. Дворники размеренно скрипели по стеклу, и тишина тянулась почти мучительно, будто все в машине несли на себе тень только что пережитого. Давид первым нарушил молчание; его голос был ровным, чуть неестественным от напряжения: — Удалось выяснить что-нибудь? — спросил он, не поворачивая головы. Малек повернул к нему лицо, и в нём отражалась усталость, которой не видно сразу — та, что приходит изнутри, как глубокая рана. Малек тут же задумался о своей ране: «хорошо… что пуля прошла на вылет.» — Да, — ответил он ровно. — Она знает, что делать. Фелония, сидящая в заднем ряду, плотно сжала сигарету между пальцев, фыркнула: — Опасно так рисковать… Одри уже сделала слишком много. Если Геральд что-то заподозрит — всё, конец. — Ты слышала Геральда, — проговорил Малек, его голос сжался от прежней боли. — Он думает, что она предала нас. Если Дон скажет себе «она ушла ко мне добровольно» — вряд ли полезет дальше. Геральд любит очевидные истории: вероломство, крах — всё это хорошо смотрится в ленте его оправданий. Но когда всё очевидно, люди перестают рыться. Фелония поджала губы. — То есть твоя идея в том, чтобы воспользоваться его самоуверенностью? Он догадается — и будет хуже. Этот кретин не оставит попыток отомстить. Малек медленно кивнул. — Именно поэтому мы и должны сделать это сейчас, — сказал он. — Пока его гордыня закрывает глаза на детали. Пока он смотрит на Одри как на трофей, а не как на угрозу. У нас есть шанс сделать так, чтобы выглядело, будто всё это его рук дело — спектакль, устроенный им самим. Люди поверят тому, что красиво разыграно под светом софитов. А он любит софиты. Рафаил, постукивающий по кожаным сидениям, посмотрел на их затылки и, наконец, вмешался: — Какой план? Не нужны нам вечные «если» и «может быть». Мы должны действовать точно. Малек вздохнул. Рука, лежащая на руле, чуть подёрнулась судорогой — старая боль плеча напомнила о себе. Но голос его был твёрд: — Одри услышала кое-что на днях. Геральд запланировал мероприятие… Как раз в день нашей свадьбы, которая не состоится. Этот ублюдок любит, когда всё красиво: чужие головы в плясе, маски и признание власти. Он не устоит перед возможностью показать всем, кто здесь настоящий хозяин. Давид усмехнулся, но в его глазах была явная ирония: — Он циркач, — пробормотал он. — Подставить его — значит заставить его показать, кем он и правда является. Но где гарантия, что не сожжёшь очередной мост? — Гарантий нет, — признал Малек. — Есть расчет. Если он думает, что одержал верх и что Одри с ним в одной лодке, он не будет глубоко копать. А мы — мы постараемся, чтобы все взгляды, все слухи, все улики сложились правильно. Не ломать его Империю в лоб, а подсмотреть туда, где он считает, что никто не смотрит. Фелония стиснула губы: — Значит — шоу, — произнесла она. — И где её роль? Что именно она будет делать в этом представлении? Малек посмотрел на окно, на отблески улицы, которые дрожали у него перед глазами. — Она привлечёт его собственный мир в рамку сцены, — сказал он. — Пускай он сыграет ведущую роль — а мы окажемся зрителями, которые увидят, как за кулисами рушится карточный домик. Она будет выглядеть покорной, согласной, даже благодарной за приглашение. Его гордость вынесет его на сцену. А там… там мы вынесем правду. Давид покачал головой: — И ты уверен, что Одри не свернёт с этого пути? После того, что было… если она запугается? — Уверен, — ответил Малек коротко. — Ей надо лишь сыграть, с чем она справляется до сих пор очень хорошо. И чем искреннее сыграет покорность, тем глубже будет удар после. Она согласна потому, что это шанс чтобы уйти. Если всё выйдет, Геральд сам даст нам сцену. Сам выдаст себя. Фелония выдохнула, почти шепотом: — Это безумие. Но у безумия есть свои шансы. — А что, если Геральд решит, что это ловушка, — пробормотал Рафаил. — И устроит собственный спектакль в ответ? Может ли он так? — Он может, — согласился Малек. — Но тогда сам покажет, до чего дошёл. Либо откажется от своего тщеславия — что маловероятно — либо сделает что-то настолько театральное и жестокое, что мир увидит его настоящую сущность. В любом случае — мы выигрываем: либо он сойдёт с пьедестала, либо выдаст себя окончательно. Главное, чтобы он лишился союзников, в виде других кланов. Фелония выкинула бычок в приоткрытое окно — Нам нужны люди, на которых можно опереться, — сказала она. — И тем временем — чтобы никто не догадался, что Одри — не просто пион. Её роль должна быть совершенной. — Она сильнее, чем вы думаете, — сказал Малек, ударив по рулю так, что тот засигналил впереди стоящей машине. — У неё свои счёты с ним. Ей тоже нужна свобода. И нужны мы! Я. Давид посмотрел на него и, почти улыбнувшись, произнёс: — Хорошо. Если это решено — значит, у нас есть план и актриса. Но нам нужно продумать выход. Как уйдём после спектакля? Кто подставит «кадры»? Какие слова будут сказаны? — он тут же махнул рукой, словно отмахиваясь от деталей. — Я бы хотел притянуть к этому делу Анастасию, но она слишком заметна и знаменита. Лучше будет, если я пойду туда один. — Ещё чего, — завелась Фелония. — Фел, — Рафаил положил руку на плечо подруги. — Как я понял, это будет маскарадное мероприятие. Лицо скрыть можно будет маской. Это только нам на руку. — Но… Малек закрыл глаза на мгновение. В его мозгу уже складывался образ: сцена, люстры, маски, Геральд, блистающий в центре — и за этой сценой — крошечная, но смертельная ловушка. Он думал о том, как многие вещи в этой игре были не о силе, а о вере — о том, кому люди верят, когда свет прожекторов падает на них. — Договорились, — сказал он наконец, и в его слове было мало надежды, но была решимость. — Одри сделает своё. Мы подготовимся. И если потребуется — мы уйдём так, чтобы его пламя прожгло его самого. Но Одри обязаны забрать с собой, вдруг что-то пойдёт не так! — Естественно, — добавил Давид. Кто-то уставился в окно, кто-то ёрзал на месте, кто-то закурил. Все знали, что предстоящее — рискованно, но в этом риске было отрезвляющее чувство: выбора, который может изменить всё. Малек посмотрел на кляксу крови, что засохла у него на руке. Внутри была пустота, в которой гудело одно простое желание — чтоб больше не было дней, подобных этому. Но ради этого он готов был заставить зеркало треснуть — даже если отражение расколется навсегда.

***

Комната была тускло освещена — окно выходило во внутренний двор, и остатки дневного света едва пробивались сквозь тяжёлые занавеси. Одри сидела у туалетного столика, держа в руках чашку остывшего чая. Мысли жгли внутри неё, одна задачa занимала всё пространство: неделя. Семь дней до ежегодного мероприятия Геральда — до той сцены, где можно было не только блистать, но и убить репутацию человека одним выстрелом из слов и фактов. Ей предстояло стать швейцаром в матрёшке — подсмотреть, подслушать, выкопать то, что могло заставить людей, веривших Геральду, усомниться. Ей нужно было неутомимо копаться в бумагах, искать следы, которые выглядели бы не как клевета, а как неоспоримые факты: финансовые связи, «тонкие» договорённости, имена, пересекающиеся со списками поджогов и сделок. Но то, что далось ей легче прочих — проникающая в душу мысль: сравнительно простой путь попасть на саму сцену — надавить на Дамиана. Она поставила чашку на столик и прошлась по комнате босыми ногами, грязными, холодными. Холодный паркет стонал под ступнями, а влажный след от мокрого платья с вечера всё ещё оставался, напоминая: сегодняшняя драма не стёрта и не простилась. Она подошла к шкафу, села на колени перед сумкой, достала из самого укромного места фотографию — Малек с улыбкой, она с полуопущенными глазами; фотография теперь казалась чужой вещью в чужом доме. Но именно она держала её в реальности. Они увидятся снова. Через неделю. Это грело душу. Она знала: попасть на приём — это не столько просьба, сколько демонстрация доверия. Геральд любил эффектность. Если его сын наиболее публично представит «новую подругу» как знак покорности, весь дом это зачтёт. И Дамиан — человек, который умеет, если нужно, быть посредником между отцом и миром, — был тем ключом, которого не хватало в скважине. Одри представляла, как это может выглядеть: в толпе масок и женских вееров она — спокойная, сдержанная, внешне покорная, а внутри — с глазом хищницы, которая считает каждую реплику, каждое движение. Словно актриса, подготовленная к роли своей жизни. Она дождалась ночи, вышла из спальни и прокралась по коридору, заглушая шлёпание ног редкими шагами. Было тихо: дом улягся. У дверей спальни Дамиана она остановилась, прислушалась — плотная тишина, только тихое шелестение бумаги. Он что-то читал или заполнял. Сердце дрогнуло — Дамиан будто всегда держал её в каком-то полукруге жизни, где можно просить и получать. Дверь оказалась приоткрытой. Она не стучала; вместо этого тихо вошла и увидела его — не в мундире и не с холодной улыбкой, а просто сидящим у стола, с книгой в руках и с тем усталым видом человека, который пережил день и видел слишком много. Он оторвал взгляд от страницы и увидел её. — Ты не спишь, — мягко сказал, констатируя факт. Его голос был низким, с редкой для него охраной эмоций. — Не сплю, — ответила она ровно, не отводя взгляда. — А тебе, похоже, тоже не до сна. Он отложил книгу. На его лице играло то раздражение, то тревога, которые она умела читать уже как открытую книгу, словно они были знакомы тысячу лет. Одри шагнула ближе, встала у стола, и их глаза встретились. — Дамиан, — начала она, и голос звучал иначе — не с вызовом, а с просьбой. Одри решила не медлить, не тянуть кота за хвост. — Мне нужно, чтобы ты привёл меня на приём. Он замер, брови сдвинулись. — Что? — спросил он осторожно, будто не до конца веря. — Я не прошу о милости, — сказала она, шагнув ещё ближе, так, чтобы его запах стал ощутим. — Я прошу о предлагаемой возможности. Ты можешь заставить отца выглядеть благосклонно. Ты можешь добавить ко всей этой маскарадной истории ещё один элемент — меня. Он любит публичность. Он не сможет устоять перед показом силы и великодушия. Одри тараторила, проговаривала всё, что прокручивала в голове десятки раз. Это было рискованно. Ой как рискованно. Но почему-то она знала, что он согласится. Может быть не сразу. И даже не потому, что Дамиану нравилась эта девушка, а потому, что он ненавидел собственного отца. Дамиан, не ожидая такой прямоты, на мгновение отвернулся и уткнулся взглядом в руки, которые всё ещё держали книгу. Но по итогу он не выгнал её, не позвал охрану. Не назвал её предательницей или крысой. — Ты хочешь, чтобы я сделал это ради тебя? — спросил он тихо. Его голос погас в нижних нотах. — Ты знаешь, что это значит. Ты знаешь, какие у этого будут последствия. Для меня. Для тебя. Для семьи. — Знаю, — признала она честно. — Но у нас не так много времени и мало вариантов. Ты знаешь, как водит отец в своих спектаклях: он любит, когда сцена выстроена из людей, которые выглядят послушными и преданными. Если ты введёшь меня, если ты представишь меня как свою… — она замолчала, сознательно употребив слово, которое заставит его задуматься. — Если ты сделаешь шаг, даже пустой, отец поверит в картинку. И тогда у нас будет шанс сделать то, что ты и я хотим: показать его миру не фасад, а тем, что под ним. Дамиан посмотрел на неё так, что Одри ощутила укол задержавшегося у него противоречия: гордость, страх, и тщательно скрываемое презрение к отцу. Он мотнул головой, будто отгоняя мысли. — Ты просишь меня подставить себя, встать перед отцом и сказать то, что он хочет услышать? — сказал он после паузы. — Ты просишь меня лицемерить? Сыграть роль, которую он назначит? — Я прошу тебя сыграть роль, которая даст нам шанс, — ответила она. — Не смущайся театром — твой отец живёт им. Ты и без меня прекрасно это понимаешь! Но если ты возьмёшь на себя роль посредника — ты же поможешь контролировать сценарий. Ты сможешь остановить его, если он пойдёт слишком далеко. И если что — ты будешь первым, кто увидит правду. Лучше, если правду мы выставим мы, а не он. Он молчал. Была в нём устало-болезненная мысль: он давно уже не был уверен, кому служит — отцу или себе. Одри добавила спокойно, по-дружески: — Да и тебе это полезно: Геральду понравится, если сын демонстрирует власть. Это даст тебе позицию — если ты решишь использовать её по-настоящему. Слова произвели действие: в его взгляде мелькнула искра, интерес. Он задумался. Возможно, это был тот самый момент, когда гордость и долг встретились с возможностью быть кем-то большим, чем просто исполнителем воли отца. — Ты играешь опасную игру, — пробормотал он. — Я знаю, что ты умеешь играть. Но отца не обманешь надолго. Чего ты добиваешься? Он вздохнул, присел на край стола и закрыл глаза. Дамиан редко принимал решения в порыве; его выбор — это сложение мелких компромиссов и осторожных шагов. — А если отец решит, что это ловушка? — спросил он наконец. — Этого не будет. Он будет занят приглашёнными гостями, а не нами. Пусть он делает шаги, которые подставят его перед другими. Он вновь посмотрел на неё. В этом диалоге был риск, и он чувствовал его всем телом. Дамиан мог представить, как отец улыбнётся и прольёт свет на то, что скрывалось. Он мог представить, как люди, сидящие в первых рядах, поверят в его великодушие. Дамиан нахмурился. Он приподнял голову и шагнул ближе; на его лице впервые за долгое время не было маски спокойствия, а только усталость и страх, который он привык прятать даже от себя. — А что будет с моим братом? — спросил он резко. — С матерью? Ты действительно предлагаешь пойти против всего, что папа строил всю жизнь. Ты представляешь, как они отреагируют? Кто прикроет Неро, если начнётся расправа? Кто будет рядом с мамой, если из вашего клана начнут мстить? Одри опустила взгляд, не хотела давать обещаний, которые не могла выполнить. — Я не знаю, — сказала она честно и без обиняков. — Я не могу дать гарантий. Никто в нашей ситуации не может. Малек может предложить стратегию, рычаги, подсказки — но не гарантию, что никто не пострадает. Слова упали в комнату тяжёлым грузом. Дамиан не сразу понимал, как реагировать. — Это такой себе аргумент, — фыркнул он, и в его голосе проскользнула горечь. — «Я не знаю» — это не ответ, Одри. Ты просишь меня сделать шаг, который может разрушить мою семью. И мне нужно решение. Не «попробуем», не «может быть». Нужно понимать цену. Она подошла ближе, глаза её были открыты и честны, в них не было ни мольбы, ни лжи — только намерение. — Я знаю цену. Мы не просто встаём и рубим головы, а пытаемся взять у него то, что дороже всего: доверие людей, его влияние среди союзников и его лицемерный пафос. Если мы сможем сделать так, чтобы остальные поверили, что он предатель, что он использовал их, чтобы укрепить власть — то многим хватит этого. Люди станут уходить сами. — Господи, во что ты меня хочешь ввязать? — брюнет схватился за голову. — Я пробыла у вас не так долго, но уже сейчас могу спокойно сказать, как у вас всё трещит по швам. Я разговаривала с твоей матерью, которая проклинает вашего отца. Я видела, как Геральд обращается с тобой, словно ты грязная тряпка. Дамиан стиснул губы. В груди вертелось что-то вроде завихрения — наследие жизни под правлением отца, и желание быть чем-то иным. — То есть что? — спросил он. — Ты хочешь разорвать его связи? Выставить его предателем перед союзными кланами? — Да, — кивнула Одри. Демиан задумался. Он взял в руки стакан с водой, провёл пальцем по донышку и поднял глаза. — А они… его убьют? Одри закрыла глаза на миг. Это был момент, когда слова давались с трудом. — Я надеюсь, что обойдётся без крови, — сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее желание, не просто политическая формула. — Мы попробуем показать, что он лишён морали и доверия. Мы будем бить по репутации, по сделкам, по союзам. Люди, которые ценят власть, чаще всего бояться публичного позора больше, чем любого меча. Дамиан посмотрел на неё прищурившимися глазами. На его губах играло нерешительное «если». Он снова начал ходить по комнате, как обычно делал, когда думал. — Мы минимизируем риски, — продолжила Одри. — И по мере возможности будем защищать твоих. Я предупрежу наших. Тишина снова опустилась. Дамиан подошёл к окну и смотрел на небо, как будто оттуда приходили ответы, спрятанные от людей. — Хорошо, — произнёс он наконец медленно, словно было нужно взвесить каждое слог. — Я подумаю над твоими словами. Но… скажи… ты изначально пришла к нам с этим намерением? — Нет. К вам я пришла, чтобы защитить Малека. — Ты мне не врёшь? — Мне не за чем тебе врать, — она подошла ближе и, почти шёпотом, добавила. — Дамиан. Верь мне. — Тогда как созрел этот план? — Сегодня… мне удалось немного пообщаться с Малеком, когда мы стояли на коленях. А потом, когда я приставила дуло ему к груди. — Очень интересно… то есть это был спектакль в спектакле? Я даже не заметил как вы договаривались, хоть и стоял ближе всех. Наверное, не зря он правая рука вашего Дона. — Я не в клане и у меня нет Босса. Дамиан кивнул. Он улыбнулся — коротко, с той самой усталой мягкостью, которую в последнее время видела лишь она. Его рука легла на её плечо.