Чикаго под джазом

Одри почувствовала сначала не свет, не шум за окном, а чей-то пристальный взгляд. Тяжёлый, настойчивый, но в то же время родной. Медленно приоткрыла глаза и увидела Малека. Он сидел, подперев голову рукой, и с той ленивой, чуть хитрой улыбкой рассматривал её, будто впервые. — Ну вот, — пробормотал он. — Наконец-то я просыпаюсь и вижу не холодную стену, а любимого человека. До сих пор не привыкну. Одри чуть улыбнулась в ответ, но улыбка вышла бледной, будто нарисованной. Перевернулась на спину, уставившись в потолок. Малек нахмурился. — Ты чего такая? — его голос стал жёстче. — Уже второй раз вижу, как ты уходишь от меня в сторону. Что происходит, Одри? Она колебалась. Горло будто сжало. Потом, вздохнув, ответила: — Ничего, Малек… наверное, просто переживаю. Свадьба… ты знаешь. Всё это сваливается на голову. Столько дел, столько вопросов. Он не удовлетворился её объяснением, но не стал настаивать. Потянулся, крепко обнял, прижимая к себе. — Переживания — это нормально. Но запомни: я рядом. Его губы коснулись кончика её носа, как всегда, играючи. Она невольно улыбнулась, но внутри тревога всё равно не ушла. Малек сел на край кровати, начал одеваться: рубашка, подтяжки, пиджак, движения быстрые, выработанные годами. Он уже был в другом настроении — рабочем, сосредоточенном. — Сегодня у меня важные дела, — сказал он, застёгивая запонки. — Нужно разобраться, что за перестрелка была прошлой ночью в нашем районе. Люди напуганы. Надо поставить всё на места. Одри приподнялась, накинув одеяло на плечи. Её голос прозвучал мягко, шёпотом: — Будь аккуратен, прошу. Малек посмотрел на неё и улыбнулся по-настоящему. — Я всегда аккуратен. Ты же знаешь. Она кивнула, стараясь не показать, как сердце ёкнуло от его слов. — А я, — добавила Одри чуть бодрее. — Встречусь с Фелонией. Нужно платье выбрать. Не могу же я идти под венец в том же, что ношу на кухне. Малек, натягивая шляпу, повернулся к ней. — Платье… — он задумался на мгновение и сказал серьёзно: — Выбери самое роскошное. Чтобы никто даже не смел усомниться, кто здесь королева. Одри усмехнулась, поджав колени под одеялом. — Королева, говоришь? Малек подошёл, поцеловал её в волосы и задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но передумал. Вместо этого ушёл, тяжело ступая по лестнице. Через пару минут хлопнула входная дверь. В доме стало тихо. Слишком тихо. Одри осталась сидеть на кровати, сжимая в руках край одеяла, и в пустоте этой тишины снова всплыло в памяти — чёрная визитка. Она даже мотнула головой, пытаясь выкинуть это воспоминание. Крепче обняла себя руками, как будто могла вытеснить эту мысль. Но знала — визитка была не просто кусочком бумаги. Она была напоминанием о том, что в их мир всегда может ворваться чужая тень.

***

Ателье на углу 45-й улицы пахло пудрой, свежевыглаженным льном и тонкими нитями дорогого табака. На витринах переливались в свете ламп ткани — атлас, органза, кружево, словно волны, застывшие в движении. Полы скрипели от шагов портних, тихих, как тени. Одри сидела на низком диванчике, усталая, но нарядная в платье карамельного цвета. В руках она вертела стакан воды, который ей любезно предложили — вина она сегодня не хотела. Фелония появилась: тёмные глаза, прямой пробор и короткое чёрное каре, с которого не спадал блеск. Она достала из сумочки тонкую сигарету, зажгла прямо в помещении, сделав глубокую затяжку, и устроилась рядом. Её движения были неспешны, но в каждой детали ощущалась власть — над собой, над ситуацией, над теми, кто рядом. — Ну что, красавица, — протянула она, выпускаю дым в потолок. — Уже слухи ползут, говорят ты скоро свяжешь себя с нашим Малеком. Даже не верится. Одри посмотрела на неё, вздёрнула подбородок. — Почему не верится? Фелония усмехнулась. — Мне не верится, что моя подруга выходит замуж! Теперь мы будем видеться не так часто. Одри смутилась, но тут же взяла себя в руки. — Не выдумывай, Фел, ничего не изменится. Малек всё так же будет пропадать днями и ночами, а я всё так же буду выходить с тобой на чашечку чая. Фелония уважительно приподняла бровь и затушила сигарету в крохотной пепельнице. — Ладно, убедила. Давай посмотрим, какой выбор сделаешь ты. Она щёлкнула пальцами, и портнихи вынесли несколько платьев на манекенах. Атлас в цвет шампанского, кремовый шёлк с тонкой вышивкой, белое кружево, будто сотканное из инея. Одри поднялась, обняв себя руками, словно ей стало холодно. — Знаешь, я всю жизнь мечтала о таких платьях… но сейчас, когда оно передо мной, я чувствую только тревогу. Фелония снова закурила и пересела в кресло, скрестив ногу на ногу. — Это потому что брак в нашем мире — это не только про любовь. Это союз. Это новая война и новая семья одновременно. Ты должна понимать, куда ступаешь. Одри нахмурилась, глядя на белое кружевное платье. — Я понимаю. Но с Малеком… я готова. Фелония пристально посмотрела на неё, глаза её блеснули, как обсидиан. Она почему-то сегодня была слишком серьезной. Редко улыбалась, редко смеялась и ни даже не подмигивала ей. — Тогда слушай мой совет. Никогда не показывай слабость при чужих. Даже если внутри дрожишь. Тебя будут проверять. И не раз. Одри подняла голову. — Я не собираюсь дрожать. А ты… ты в порядке? Фелония рассмеялась низким смехом. — В полном, — Фел затянулась и указала на платье с жемчужными пуговицами вдоль спины. — Это твоё. В нём ты будешь невероятно красивой. Одри подошла ближе, провела пальцами по ткани, будто гладя будущую жизнь. Её губы дрогнули. — Оно… действительно моё. Ателье оживало под мягкий свет люстр. Сквозь витражи проникало весеннее солнце, и пылинки танцевали в воздухе, словно искры. Одри стояла посреди зала, всё ещё немного растерянная от множества платьев, что перед ней развесили на манекенах. Фелония, устроившаяся в кресле у зеркала, курила очередную сигарету и наблюдала за ней с полуулыбкой. — Ну что, — сказала Фелония. — А что мне вам подарить на свадьбу? Не хочу дарить банальности. Одри пожала плечами, нервно теребя край перчатки. — Честно? Не знаю. У меня голова только о платье болит. Фелония фыркнула. — Ну тогда я ещё успею придумать. Главное, чтобы подарок был таким, что все ахнули, — она стряхнула пепел в пепельницу и добавила: — Хотя, зная тебя, ты бы больше обрадовалась мешку с хорошей мукой для пирогов. Одри рассмеялась. — Не смеши! Ну, может, и мука тоже пригодилась бы. Обе засмеялись, и напряжение спало. Портные снова вынесли несколько платьев, но Одри нахмурилась. — Они все красивые… но… я хочу нечто особенное. Не то, что уже где-то висит в коллекции. Я хочу платье, которое будет только моим. Фелония оживилась. — Вот это правильно! Наконец-то! — она подозвала работницу, и к ним подошла плотная женщина в сером переднике, с катушкой ниток на в кармане. — Дорогая, — сказала Фелония портной. — Снимите-ка мерки с моей подруги. Мы сами нарисуем её платье. Одри замерла, её глаза округлились. — А мы можем так? — Можем всё, — ответила Фелония. — Особенно, когда речь идёт о тебе. Портная подошла к Одри, обвила её мягкой сантиметровой лентой, снимая замеры: талию, грудь, плечи, длину ног. Одри чуть смущённо стояла, пытаясь не дышать слишком глубоко. — У вас идеальная фигура для шёлка, — буркнула портная, деловито записывая числа. Фелония поднялась, прошлась вокруг Одри, задумчиво прищурившись. — Шёлк — это хорошо, но нужен акцент. Может, жемчуг? Или вышивка золотой нитью? Одри улыбнулась, словно уже видела это платье в мечтах. — Я хочу, чтобы оно было лёгким. Чтобы я могла двигаться, танцевать, а не чувствовать себя статуей. Но и чтобы все взгляды были прикованы. Портная быстро нацарапала карандашом набросок на белом листе бумаги. — Что-то вроде этого? — она показала схематичный рисунок: плавный силуэт, тонкие бретели, лёгкая юбка с полупрозрачными слоями. Одри подошла, всмотрелась и кивнула, но тут же добавила: — Нет, корсет не такой жёсткий, и спина открыта почти до талии. Портная зашуршала карандашом, исправляя линии. Фелония встала рядом, взяла лист, прищурилась и хмыкнула. — Всё красиво. Но шлейф… — она протянула слово с особым вкусом. — Надо длиннее. Пусть по полу тянется, как облако. Чтобы когда ты войдёшь — у всех челюсти упали. — Да, давай длиннее! Чтобы, если кто-то наступит, Малек сразу достал свой револьвер. Фелония прыснула смехом, затушила сигарету и обняла подругу за плечи. — Вот так мне нравится. Вот в таком платье ты будешь не просто Одри. Ты будешь его королева. Одри вдруг тихо добавила: — А ты рядом, как всегда. Кстати, Малек сегодня тоже сказал что-то про королеву. — Конечно. Мы ведь подруги. А в этом городе дружба дорогого стоит. Они обе посмотрели на рисунок — и будто увидели будущее, которое только начинало складываться. Весенний Чикаго гудел, как гигантский улей: машины сигналили, газеты трепетали в руках мальчишек-разносчиков, и даже прохладный ветер с реки не мог охладить общего оживления. Одри и Фелония вышли из ателье. Солнце било в витрины, ослепляя, и уличная суета встретила их как всегда — громкая, неспокойная, но удивительно родная. Одри поправила перчатку, вздохнула и, чуть нахмурившись, пробормотала: — Знаешь… я не хочу возвращаться в одинокий дом. Малек сегодня если придёт, то не раньше полночи. — Тогда поехали на набережную. Там сейчас — просто сказка. Ветер продует дурные мысли. Одри кивнула, и они, миновав пару кварталов пешком, вышли к реке. Вода блестела золотыми бликами, отражая заходящее солнце. Они сели прямо на каменный парапет. Волны лениво ударялись о бетон под ними, а над водой перекликались чайки. Фелония стряхнула пепел в реку и сказала, глядя на проплывающий буксир: — Вот так бы сидеть вечно, а? Ни дел, ни перестрелок, ни интриг. Только ты, я и река. Одри тихо усмехнулась. — Да, только жизнь так не устроена. Ты, кстати, слишком часто куришь сегодня. Случилось что-то? — Да нет, всё нормально. Небольшие проблемки с документами. Но то чепуха. Отец разберётся. Некоторое время они молчали, слушая шум города. Потом Одри глубоко вдохнула и решилась: — Знаешь, Фел… мы с Малеком после свадьбы собираемся переехать. Фелония резко повернула голову, словно ударили неожиданно. — Куда? — Пока не знаю, — призналась Одри, уставившись на воду. — Может, за город. Может, к реке или на ранчо. Но мы оба хотим спокойной жизни. Чтобы без этих… — она взмахнула рукой, словно отметая весь Чикаго со всеми его перестрелками и интригами. Фелония долго молчала, докурила сигарету до фильтра, потом затушила о камень. Губы её дрогнули, но она не выдала ни улыбки, ни усмешки. Наконец она просто обняла Одри за плечи. — Ты знаешь, я должна радоваться за тебя. И я радуюсь. Честно. Но внутри… будто пустота. Ты же понимаешь, да? Одри уткнулась лбом в её плечо. — Конечно, понимаю. Но я ведь не исчезну. Мы будем видеться. Ты — часть нашей семьи. Фелония грустно усмехнулась, глядя на уходящее солнце: — Семья… Звучит так красиво. У нас, у женщин этого города, семья часто означает клетку. Но, глядя на тебя, я верю, что у тебя получится иначе. Может… я попрошу батеньку купить домик по соседству? И мы будем видеться каждый день. Одри даже воодушевилась этим словам, но понимала, всё сказано на эмоциях. — У нас получится, — твёрдо сказала Одри, сжимая её руку. — Я не брошу его. И он не бросит меня. — Знаешь, подруга… если бы все в этом городе любили так, как вы с Малеком, он давно перестал бы быть Чикаго. Солнце опустилось ниже, и фонари вдоль набережной зажглись, бросая золотые круги на воду и мостовую. Река дышала прохладой, волны лениво катились к берегу, разбиваясь о каменные плиты. Небо становилось всё более медным, и в этом вечернем золоте лица прохожих казались чужими масками. Одри провела ладонью по колену, поправила край платья и вдруг, словно что-то невидимое подтолкнуло её, она обернулась. В нескольких десятках шагов, на старой чугунной лавочке под уличным фонарём, всё ещё пахнущем ржавчиной после дождей, сидело воспоминание. Лавочка, где той зимой был Геральд. Где он протянул ей ту самую чёрную визитку, блеснувшую, как змея в траве. У Одри ёкнуло сердце, и она на миг потеряла нить разговора. — Одри! — вдруг резко, почти сердито крикнула Фелония, схватив её за руку. Одри вздрогнула, обернулась. — Что? — Я спрашиваю тебя уже второй раз, — Фелония сузила глаза и потянула за руку. — Ты чего молчишь? Одри выдохнула, пытаясь скрыть волнение. — Прости… я просто отвлеклась. Фелония всмотрелась в неё, глаза — острые, как ножи, но в них было и беспокойство. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Одри натянуто улыбнулась, но внутри её разрывало. — Просто… воспоминания. Иногда они приходят не вовремя. Фелония достала сигарету, закурила, затянулась так глубоко, словно хотела втянуть в себя весь воздух вокруг. — В нашем мире прошлое всегда сидит рядом, как непрошеный гость. Захочет — и за стол к тебе сядет, даже если ты дверь заперла. Одри опустила взгляд на свои руки а В перчатках, аккуратно сложенные на коленях. Её мысли снова и снова возвращались к Геральду. Лавочка. Визитка. Его голос. Его глаза. Она вспоминала всё это слишком часто за один день. И теперь внутри зародился странный страх: закон подлости. Если думаешь о ком-то слишком много — значит, он тоже думает о тебе. «А если он придёт снова?» — кольнула мысль, и Одри невольно поёжилась. Фелония заметила дрожь. — Эй, — мягче сказала она. — Ты точно в порядке? Одри вскинула на неё глаза, тёмные и тревожные. — Иногда… я боюсь, что прошлое не отпустит нас. Как будто оно всё равно найдёт способ влезть в жизнь. Фелония выдохнула облако дыма, откинулась на локти и хмыкнула. — Пусть только попробует. У тебя есть мы. У тебя есть Малек. А я… я разорву любого, кто сунется. Она посмотрела снова на лавочку. Пуста. Только ветер гонял сухие листья. Но воспоминание было таким ярким, что казалось, стоит моргнуть — и Геральд снова там, с ухмылкой и визиткой в руке. Одри отвернулась, прижалась плечом к Фелонии. — Спасибо, что ты рядом. — Давай я тебя довезу до дома. И всё же Одри знала: тень Геральда ещё не ушла.

***

Дом встретил её тишиной, слишком густой и вязкой, как будто стены сами прислушивались к её шагам. Свет в гостиной не горел — значит, Малек ещё не вернулся. Обычно он первым делом везде включал лампы, но сегодня всё выглядело иначе. Фелония предложила Одри побыть с ней до приезда Малека, но та тактично отказалась. Одри закрыла за собой дверь, и щёлкнувший замок прозвучал, как выстрел. Она прошла на кухню, на ходу стянув с ног туфли, и устало опустилась на табурет. Казалось, весь день держался на её плечах и теперь рухнул вместе с ней. На столе дожидалась вчерашняя бутылка вина, небрежно оставленная, словно напоминание, что жизнь иногда нужно проживать глотками, а не планами. Одри взяла её, открутила пробку зубами и, не заботясь о бокале, прямо из горлышка сделала жадный глоток. — С ума схожу, — прошептала она сама себе, чувствуя, как пальцы дрожат. Не зная зачем… встала, подошла к окну, отдёрнула занавеску — и замерла. На заднем дворе, стояла чёрная тень. Высокая, неподвижная, словно вырезанная из ночи, она, не в силах сдержаться, выронила бутылку. Стекло с грохотом разбилось о плитку, вино разлилось багровым пятном, как кровь, как весь её страх скопившийся за последний день. Одри прижалась к стене, спиной к холодной штукатурке (в этом месте они ещё не доклеили обои после ремонта). Губы её дрожали, дыхание сбилось, она даже не дышала несколько секунд, боясь, что её заметят. «Кто это? Геральд?.. Или просто сосед?..» Собравшись с силами, она медленно снова выглянула за занавеску. Пусто. Двор — как двор. Клумбы, бочка для дождевой воды, качели, чуть покачивающиеся от ветра. Ни души. Одри зажмурилась. — Чёрт… я действительно схожу с ума. Она присела на корточки, взяла тряпку, начала собирать осколки, но пальцы предательски дрожали, и стекло больно кольнуло ладонь. И тут — хлопок двери. Тяжёлый, настоящий, живой звук. — Одри? — донёсся знакомый голос из коридора. — Ты дома? Она едва не вскрикнула, в тот же миг бросила тряпку и, не раздумывая, кинулась в коридор. Влетела в объятия Малека так, будто спасалась от гибели. Прижалась к нему, стиснула руками его плечи так сильно, что ногти впились в ткань пиджака. — Эй, эй, тихо… — Малек отступил на шаг, пытаясь заглянуть ей в лицо. Его брови сошлись. — Что случилось? Одри дрожала. Голос срывался. — Мне… мне страшно, Малек. Я… я боюсь оставаться одна. Он нахмурился ещё больше, крепче прижал к себе, накрыв ладонью её затылок. Его пальцы прошлись по её волосам, успокаивая, будто она ребёнок. — Тише, Одри. Ты дома. Тут только я и ты. Никаких теней, никаких чужаков. Ты что-то видела? Что тебя так перепугало? Одри вжалась в его грудь, чувствуя биение его сердца — ровное, сильное. Ей хотелось утонуть в этом звуке, забыть, что всего пару минут назад она видела нечто пугающее. — Но я… — прошептала она, едва отрываясь от него. — Я видела кого-то во дворе. Стоял мужчина. Просто стоял и смотрел… а может… может мне привиделось. Малек замер. Его глаза, обычно спокойные, вспыхнули тревогой, через секунду он снова взял себя в руки, ухмыльнулся, словно хотел развеять её страхи. — Может, показалось? Вечер, свет, усталость. Иногда вино делает из ветки чужака. — Нет, — резко покачала она головой. — Я точно видела. Она сама не верила своим словам. Ей хотелось… хотелось верить. Но теперь она не доверяла собственному зрению. Малек вдохнул глубже, отпустил её на секунду и, шагнув в сторону, вытащил из-за пояса пистолет. — Тогда я проверю. — Нет! — Одри схватила его за руку, сжала так, будто хотела удержать его здесь. — Пожалуйста… не оставляй меня. Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые за долгое время мелькнула боль. Он положил пистолет на тумбу у двери, снова обнял её. — Мне всё равно нужно проверить. И завтра поставлю охрану. Двор будет под присмотром. Она прижалась к его губам, коротко поцеловала, но дрожь не отпускала. — Только быстро… — сказала она, едва слышно. — Возьми пистолет. Он провёл пальцем по её щеке, стер слезинку, затем взял фонарь, вышел на задний двор и неторопливо обошёл участок. Каждый его шаг отдавался в тишине шорохом — трава и камни под ботинками, лёгкий скрип качелей, ветер, который срывал редкие листья с яблони. Он осмотрел клумбы, проверил калитку, даже заглянул за забор на соседний участок — ни одного свежего следа. Малек задержался ещё на минуту, выжидая, прислушиваясь. Когда вернулся в дом, Одри стояла в коридоре. Скрестив руки, но при этом подалась вперёд, словно готова была броситься к нему в любую секунду. В её глазах застыл вопрос, от которого ему стало неловко: будто она ждала приговора. Малек снял пиджак, бросил его на спинку кресла и сказал устало, но мягко: — Там ничего нет. Никаких свежих следов. Газон чистый, калитка закрыта. Тебе, наверное, почудилось. Одри кивнула. Молча. Но в её лице не появилось облегчения, только слабое движение губ, как будто она проглотила возражение. Малек подошёл ближе, накрыл её ладонь своей. — Одри… ты меня пугаешь. Когда я вижу твои глаза такими… — он замолчал, провёл пальцами по её щеке. — Мне кажется… Она покачала головой и попыталась улыбнуться. — Просто день был тяжёлый. Устала. Вот и воображение играет. Но, несмотря на слова, весь оставшийся вечер Одри буквально не отходила от него. Она ходила за ним по пятам: на кухню — рядом, в гостиную — рядом, даже когда он пошёл проверить бумаги в кабинете, она встала в дверях, облокотившись на косяк, и молча смотрела, как он работает. — Одри, — наконец усмехнулся Малек, когда заметил её взгляд. — Я что, нанял телохранителя в твоём лице, и теперь ты боишься отпустить на шаг? — А если да? Мне с тобой спокойнее. Он отложил бумаги, откинулся на спинку кресла и жестом пригласил её подойти. Когда она подошла, он притянул её к себе на колени. Одри села боком, несколько секунд они сидели молча, слушая, как за окнами гуляет ветер. — Расскажи лучше, как прошёл день? Выбрала платье? — Мы… — Одри оживилась, в её глазах мелькнул свет. — Мы не выбрали. Мы придумали. С Фелонией. Мы хотим создать нечто особенное, того, чего ни у кого ещё не было. — Особенное, значит? — Я счастлива, — перебила она, подняв на него взгляд. — Оно будет только моё. Уникальное. Малек усмехнулся, убрал выбившуюся прядь с её лица. — Вот и хорошо. Я хотел, чтобы ты чувствовала себя особенной. — Не особенной, — мягко поправила Одри. — Женой. Твоей женой. Он замолчал, будто эти слова пробили в нём какой-то невидимый барьер. Его ладонь сильнее сжала её талию. — Звучит так, будто это важнее всего на свете. — Так и есть, — ответила она. Малек всё же отметил, как крепко она держалась за его руку. Одри зевнула, прикрыв рот ладонью, и он тут же дёрнулся, помог подняться с его колен. Она была слишком уставшей, и Малек видел это по её движениям — вялым, чуть неуклюжим. Он повёл её в спальню, аккуратно стянул с неё плед, который она не отпускала целый вечер, укрыл одеялом, поцеловал. — Спи, Одри. Завтра будет легче, — сказал он, и её веки почти сразу сомкнулись. Малек задержался на краю кровати, прислушиваясь к её ровному дыханию. Только убедившись, что она провалилась в сон, он встал, на цыпочках вышел из спальни. В его кабинете пахло статками дыма — он курил здесь после напряжённых встреч. Мужчина подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору, двор утопал в темноте, только редкие отблески луны скользили по влажной траве. Малек прислонился ладонью к стеклу, глядя в глубину участка, заставил себя всматриваться в каждую деталь: в кривую ветку яблони, в куст сирени у забора, в старые качели. И вдруг понял: да, из определённого угла всё это и вправду могло сложиться в человеческий силуэт. Но мысль его не успокоила. Напротив, нахмурив лоб, он ощутил, как где-то внутри начинает зудеть беспокойство. — Дерьмо, — пробормотал он себе под нос. — Она слишком впечатлительная… Но что, если не ошиблась? Он подошёл к столу, закурил сигарету. Тлеющий огонёк освещал его лицо, глаза, устремлённые в ночь. Каждый вдох давался с тяжёлым раздумьем. Малек вспоминал, как крепко Одри держала его руку вечером, как молчала, не споря — и это тревожило больше всего. Обычно она бы отбивалась словами, колкими репликами, смехом. Потёр переносицу, выпустил облако дыма. Он снова взглянул в окно. Его взгляд бегал по саду, словно искал подтверждение собственным мыслям, пытался поймать движение, малейший след, но двор был недвижим. Только ветер. Только тени. Он взял блокнот, пролистал несколько страниц с пометками по району, где недавно была перестрелка. Сделал короткую запись: «Проверить задний двор. Взять людей. Уточнить у соседей.» Сигарета догорела до фильтра. Он затушил её, но оставался сидеть, глядя в окно, словно боялся моргнуть и упустить что-то важное. В голове билась мысль: «Она не просто испугалась. Её сердце что-то почуяло. И я должен это услышать».