Чикаго под джазом

Как и говорил Малек — Одри заболела. Серый, мокрый Чикаго будто растворялся за стеклом. Стеклянные капли бежали наперегонки по окну, и их стук заглушал даже её собственное дыхание. Одри сидела на подоконнике, поджав ноги, завернувшись в плед, и держала кружку с горячим чаем обеими руками — только так они переставали дрожать. Горло саднило, словно кто-то наждачной бумагой прошёлся внутри. От кашля глаза слезились, и даже мед с лимоном почти не помогали. Она всматривалась в мокрые улицы, где редкие прохожие шли, пригибаясь под потоками дождя, и думала о том, как всё странно изменилось после того вечера. После крыши. После Малека. Одри невольно подтянула плед выше к подбородку и зажмурилась. «Я ведь сама же сказала, что он обещан другой… Сама всё испортила, сама…» — внутри отозвалось глухо, как будто боль в горле перекинулась на сердце. Рядом на полу стоял новый букет. Огромный. Розы, алые, свежие, с каплями воды на лепестках, будто их только что вынесли из дождя. Кто-то оставил его под дверью ещё до рассвета. Она чуть не споткнулась об него, когда заносила соседке мёд. Одри покосилась на цветы и криво усмехнулась, шепнув хриплым голосом: — Снова тайный поклонник… ну и зачем ты прячешься? Звук её собственного голоса испугал — настолько слабым и хриплым он был. Она откашлялась, отпила из кружки и подумала, что могла бы просто выбросить букет, но рука не поднялась. Эти цветы были слишком красивыми. И слишком своевременными. Она поджала губы: «Рафаил? Может, он. С его вкусом — да, очень похоже. Давид? Нет… он скорее бы вломился в квартиру сам, чем оставил цветы у двери. Малек?..» При одной мысли о нём ей стало не по себе. Она быстро мотнула головой, будто стряхивая наваждение. — Нет, нет, нет, только не он, — почти прошептала она. — Он… он бы не стал. Но сердце всё равно заколотилось чуть быстрее. В комнате стояла тишина, и только дождь барабанил по стеклу. Она глубже завернулась в плед, поставила кружку на подоконник и, глядя на цветы, пробормотала себе под нос: — Кто бы ты ни был… зачем ты это делаешь? Зачем оставляешь мне… надежду? В голове всплыла сцена: Малек на крыше, его пиджак на её плечах, шляпа, которую он действительно нацепил ей на голову, его суровые руки, не дающие вырваться. И слова, сказанные почти шёпотом, но прожёгшие насквозь: «В Чикаго самые красивые девушки.» Одри резко всхлипнула, но тут же закашлялась, прижимая ладонь к горлу. Чай в кружке успел остыть, и она сделала новый глоток, уже без удовольствия. На столе зазвонил телефон. Старый аппарат с диском. Звон был резкий, металлический, будто колотил по вискам. Одри с трудом вздрогнула, спустила ноги на пол и, кутаясь в плед, дошла до телефона. Голос её сорвался, когда она сняла трубку: — Алло?.. — голос хриплый, тихий. Пауза. Только дыхание на том конце. Мужское. Тяжёлое, но сдержанное. — Ты больна, — Голос узнаваемый. Бархатистый и строгий одновременно. Она закрыла глаза. — Малек… — выдохнула она. — Что вам нужно? — Убедиться, что ты в порядке, — он говорил ровно, без лишних интонаций. — Рафаил сказал ты на работу не вышла, болеешь. — Рафаил не умеет держать язык за зубами. — После рейда федералов лучше держаться в тени. А ты сидишь на окне и даже не закрываешь шторы. Одри опустила глаза на кружку и пробормотала: — Следите за мной?.. — Охраняю, — коротко поправил он. — Это разные вещи. Она хотела что-то язвительное ответить, но горло сжало так, что вырвался только сиплый кашель. Малек молчал, и тишина была ощутимее, чем слова. Наконец он произнёс: — Я оставлю лекарства у двери. Не вздумай выкидывать. Одри прикусила губу. Снова он. Снова этот контроль. И снова забота, от которой ей становилось только труднее дышать — не физически, а сердцем. На другом конце раздалось короткое движение — будто он хмыкнул или усмехнулся. Телефонная трубка в её руке чуть не выскользнула от слабости, но пальцы вцепились крепче. С телефоном в руках, она подошла к окну, насколько позволил провод. Сквозь дождевую завесу в мутном стекле телефонной будки темнела знакомая фигура. Высокий силуэт, чуть сгорбившийся, будто сам дождь давил на плечи. — Вы долго планируете там стоять? — сипло выдохнула Одри в трубку. И в трубке раздался его низкий голос: — Долго. Этого слова хватило, чтобы она, не положив трубку, рванула к шкафу. Схватила старое пальто, накинула его поверх пижамы, ноги всунула в первые попавшиеся ботинки — даже без носков. Сердце колотилось не от температуры, а от чего-то другого, странного, неуместного в этот серый утренний ливень. Ступени лестницы громко скрепили под ногами, но ей было всё равно. Одри вылетела на улицу. Ледяной дождь ударил по лицу, промочил волосы за секунды, капли стекали по щекам, словно слёзы, которых она не позволяла себе. Телефонная будка стояла через дорогу. Она перебежала, спотыкаясь о каменную кладку, и, едва не падая, постучала кулаком по стеклу. Малек распахнул дверь и втащил её внутрь. Пространство было тесным — и теперь они стояли так близко, что между ними не могло бы протиснуться даже дуновение ветра. Оба насквозь мокрые, дыхание горячее, сбивчивое. Малек бросил на неё взгляд — строгий, но в нём было что-то ещё, неуловимое. Его волосы прилипли к лбу, капли уже редко стекали по скулам, и он выглядел одновременно яростным и странно уязвимым. — Ты дура, — сказал он хрипло, почти рычанием. — Зачем больная вышла под дождь? Одри вскинула подбородок, кашель всё ещё сдавливал горло, но ответ сорвался дерзкий: — За таблетками. Малек на миг опешил, а потом тихо, неожиданно для неё, рассмеялся. Его смех был глухим, словно дождь за стеклом — редкость, которая согревала. — Таблетками? — он чуть склонил голову. — Ты, кажется, решила меня добить. — А вы решили меня преследовать и шпионить, — парировала Одри, хотя зубы у неё уже стучали. Малек покачал головой, скинул с себя пиджак, который всё равно промок насквозь, и набросил ей на плечи, будто это могло хоть чем-то помочь. Его руки задержались чуть дольше, чем нужно на её плечах. — Я сказал, что оставлю лекарства у двери, — его голос стал тише, почти шёпотом. — Но ты же всегда делаешь всё по-своему. — А вы всегда всё контролируете, — огрызнулась Одри, глядя прямо в его глаза. Они замолчали. Только дождь барабанил по железной крыше будки, и их дыхание смешивалось в тесном пространстве. Одри впервые заметила, как близко он стоит, как его серые глаза — холодные обычно — в этот миг смотрят иначе. Теплее. Или, может, это просто отражался свет мокрой улицы? Она откашлялась, отводя взгляд, но голос прозвучал мягче: — Так где таблетки, мистер Малек? Он усмехнулся, глядя на неё исподлобья: — В машине. Но теперь я не уверен, что отдам. Может, ты сама проберёшься за ними в мою машину? Одри замерла, не зная, что ответить. А Малек наклонился чуть ближе, так, что она почувствовала его дыхание, и добавил почти шёпотом: — Глупая обезьянка. — Я не обезьянка. — Тогда мартышка. Она резко вскинула голову, уже готовая возмутиться, но голос сорвался — и вместо этого вырвался кашель. Малек едва заметно качнул головой. Телефонная будка была слишком тесной для двух человек, особенно когда оба промокли до нитки. Стекла запотели, капли скатывались по их волосам и одежде, а в воздухе висел запах сырости и табака от пальто Малека. Он держал её за плечи, будто боялся, что она снова вырвется наружу в ливень. Его глаза сверкали недовольством. — Ты понимаешь, что можешь окончательно заболеть? Что-нибудь слышала о воспалении лёгких? — процедил он сквозь зубы. — Спасибо за заботу, доктор, — язвительно бросила Одри, оттолкнув его руки, но осталась стоять лицом к нему. — Я не ребёнок. — Ведёшь себя именно так, — резко отозвался Малек. — Кто в здравом уме, с температурой, выскакивает на улицу в дождь? — А кто в здравом уме стоит под дождём вечером в телефонной будке? — парировала она, поднимая брови. — Вы! Малек замолчал, будто его ударили по лицу словами. Он сжал челюсть, взгляд стал ещё жёстче. — Я хотя бы знал, зачем стою. — А я знаю, зачем вышла, — с вызовом ответила Одри. — Хотела убедиться, что вы не окончательно свихнулись. Его губы дёрнулись в усмешке. Он двинулся ближе, сокращая крошечное расстояние между ними. — Значит, переживаешь? — его голос стал низким, почти ласковым. — Не льстите себе, — пробормотала она, но дыхание уже сбилось. Малек смотрел на неё так, что у неё в груди что-то болезненно сжалось. — Ты правда думаешь, что я стоял здесь просто так? — спросил он негромко. — Я думаю, — она нарочито выдержала паузу, хотя голос чуть дрожал. — Что у вас слишком много свободного времени. — А я думаю, — он наклонился ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Что у тебя слишком много упрямства. Она дерзко встретила его взгляд. — И это говорит человек, который ни разу не отступил от слова босса. Я хотя бы никому не подчиняюсь. Малек напрягся, но не отстранился. Его дыхание обжигало её губы, и у Одри закралось чувство, что ещё секунда — и он поцелует её. — Ты не знаешь обо мне ничего, — прошептал он. — А вы думаете, я хочу знать? — её голос сорвался, и она тут же пожалела об этих словах. Малек замер, в глазах мелькнуло что-то обиженное, почти человеческое. — Не хочешь? — повторил он тихо. — Не хочу… — слабо подтвердила Одри, но голос дрогнул, и он это заметил. — Ты врёшь. Ты дрожишь не только от холода. Тебя же тянет ко мне. Она отвернулась, но не сделала шаг назад. Пальцы сжались в кулаки, сердце колотилось так, что казалось — его слышно на всю улицу. — Даже если и дрожу… — её голос стал почти шёпотом. — Это не ваша заслуга. — Я знаю две причины твоей дрожи, — Малек задержал взгляд на её губах, потом снова встретился с глазами. — Первая — дождь, вторая — точно моя вина. На секунду тишина стала невыносимой. Казалось, мир за пределами будки исчез, остались только двое, замкнутые в этой стеклянной клетке, и напряжение между ними, натянутое как струна. Малек почти коснулся её, но словно в последний момент сдержал себя, опустил взгляд и медленно выдохнул. Ливень не утихал, вода стекала сплошными потоками. Когда Малек рывком распахнул дверь будки, холодный порыв ветра ворвался внутрь, будто выталкивая их обоих. — Беги к подъезду! — резко крикнул он, толкнув её вперёд. Одри, прижимая пальто и его пиджак к себе, перебежала под навес. С крыши капли падали так густо, что казалось — её обливают из ведра. Спрятавшись под козырёк, она прижалась к стене и смотрела, как Малек возится у своей машины. Он что-то вытащил из бардачка, хлопнул дверцей и побежал к ней. Она вдруг не выдержала и рассмеялась. Смех вырвался слишком громко, искренне, почти истерически — и тут же перешёл в надрывный кашель. — Ну что стоишь, как памятник? — Малек остановился перед ней, вытирая мокрое лицо ладонью. В его руке был небольшой пакет. — Пошли, я провожу. Она попыталась возразить, но слова утонули в кашле. Он просто подхватил её локоть и подтолкнул к двери. У самой двери квартиры он протянул ей пакет. — Таблетки и сироп. Сказали, от горла помогает. Я вообще редко болею, поэтому пришлось довериться аптекарю. Одри осторожно заглянула внутрь пакета: коробочка с таблетками и тёмный пузырёк сиропа. Её пальцы задержались на них, и на миг лицо смягчилось. — Спасибо, — тихо сказала она. Малек прищурился, усмехнулся. — Что, даже не выкинешь их в мусорку у порога? Она фыркнула. — Нет. Достала ключи, повернула замок. Замок щёлкнул громко, как будто подчёркивая, что сейчас она делает шаг, которого сама себе запрещала. — Ну… — она глубоко вдохнула, не смотря на него. — Зайдёте? Малек замер, будто проверяя, не шутит ли она. — Ты ведь говорила, — его голос был низким, насмешливым, но с какой-то тенью. — Никогда не впустишь домой «мафию». Она медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Я говорила «никогда». Но, как видите, у меня гибкие правила. — Гибкие правила с гибким выбором… опасная комбинация. — Или просто человеческая, — парировала Одри. Ещё секунда — и она уже открыла дверь шире, позволяя ему пройти. Малек не стал спрашивать второй раз, шагнул внутрь, мокрые ботинки оставили следы на полу. Одри прикрыла дверь, и в квартире сразу стало тихо: шум дождя остался за стеной. Только их дыхание и редкие капли, стекавшие с волос и одежды, нарушали тишину. Одри прошла вглубь квартиры, потирая плечи, потому что пальто прилипло к пижаме и холодно липло к коже. — Надо переодеться, — сказала она, почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы Малек услышал. — В мокром сидеть нельзя. Малек облокотился на стену прихожей, скрестил руки и с усмешкой проводил её взглядом. — Ну, думаю, мужских костюмов у тебя тут нет, — заметил он лениво. — Даже не знаю, что вам предложить, — фыркнула она, откидывая с лица прилипшие волосы. — Разве что… сухую простынь. Или мой халат. Она резко остановилась, повернула голову и добавила с ехидцей: — Правда, он розовый. С бабочкой. Представляете себя в таком? Малек хмыкнул и качнул головой. — Я бы это пережил. Но ты бы уже не смогла смотреть на меня всерьёз. — Вы и так вечно слишком серьёзен, — бросила Одри и исчезла за дверью ванной. Там раздался стук — промокшая одежда плюхнулась в ванну. Затем шум воды, и вскоре она вышла — в длинной ночной сорочке до пола, с тонкими петлями на плечах, которые то и дело сползали. Волосы ещё влажные, распущенные. Лицо бледное от болезни, но именно поэтому в её облике было что-то уязвимое, необычно трогающее. Малек в это время бродил по комнате, не касаясь вещей, но взгляд цеплялся за каждую деталь. Он остановился у стены, где в простой деревянной рамке висела фотография. Он приблизился, провёл пальцами по стеклу и нахмурился. На фото — маленькая девочка в белом платье, с косичками, держащая маму за руку. Рядом — высокий мужчина в полицейской форме. Когда Одри вышла, он не обернулся сразу. Только спустя секунду сказал, глядя на снимок: — У тебя отец был копом? Она вздрогнула от вопроса. — Да, — голос стал глухим, будто с усилием. — Полицейский. Малек медленно развернулся, держа руки за спиной, будто пытался скрыть собственное напряжение. Он всё ещё был мокрым, его понемногу начало трясти от холода. — И при этом ты работаешь… в месте, где почти каждый второй связан с мафией. — А я при чём? — вспыхнула Одри. — Это его жизнь была, не моя. — Но кровь, — Малек сделал шаг ближе. — Она же у тебя полицейская. — Перестаньте, — она резко отвернулась, взяла со стола кружку с недопитым чаем. — Вы говорите так, будто я враг для вас всех. — Копы нам не друзья, Одри. Он усмехнулся, но усмешка вышла холодной и добавил: — Просто забавно. Дочь копа кормит мафиози, поёт им песни. И пускает домой самого… — он наклонил голову чуть в сторону. — …того, кого сама же назвала «мафией». — Я пускаю человека, который стоит под дождём и покупает мне лекарства, — отчеканила она. — Вот и всё. Малек посмотрел на неё пристально, как будто проверяя, верит ли она в то, что говорит. — Ты говорила, твою семью перебили мафиози? — наконец спросил Малек, кивнув на фото. Одри сжала губы и покачала головой. — Да. Очень давно. Она поставила кружку на подоконник и обернулась. — Поэтому, если хотите язвить на эту тему, то лучше промолчите. Малек медленно кивнул, взгляд его смягчился. — Я не язвлю. Просто… теперь многое понимаю. Она нахмурилась. — Что именно? Он не ответил сразу, лишь подошёл ближе и снова уставился на фотографию. — Почему ты всё время дерёшься за принципы. И почему я тебе верю больше, чем должен. Одри прищурилась, но ничего не сказала. Только поправила тонкую лямку ночнушки, и в её движении было больше защиты, чем кокетства.

***

Малек вышел из ванной, и зрелище получилось настолько неожиданным, что Одри едва не прыснула от смеха. Его высокий силуэт был замотан в тёмную плотную простыню, завязанную на плече узлом, словно какой-то древнегреческий воин или актер из дешёвой пьесы. — Вы как… Герой прошлогоднего фильма про греческих богов. Как там его?.. — Одри никак не могла вспомнить название и с трудом удерживала улыбку, подтянув к себе ноги на диване. — Это всё, что вы смогли придумать? — Ты сама предлагала простынь, — хмыкнул он и величаво прошёл к дивану, будто и правда был закутан в роскошный тогу. — Радуйся, что я не выбрал твой розовый халат с бабочкой. — Вот это было бы зрелище, — буркнула Одри, поправляя плед на коленях. — Вы бы вошли в историю Чикаго. Он сел рядом, поднялось лёгкое облачко пара от чашек. Малек взял одну, осторожно пригубил и нахмурился. — Без сахара? — Я не кладу, — спокойно ответила она, отхлебнув из своей кружки. — Чай должен быть чаем, а не сиропом. Он медленно покачал головой и произнёс с серьёзностью, будто выносил приговор: — Ты извращенка. Одри хохотнула, но тут же закашлялась, прижав ладонь к губам. — Да идите вы… — Где сахар? — спросил он, отставляя чашку. — На кухне, — она махнула рукой в сторону. — В банке, в шкафчике над раковиной. — Я сам найду, — сказал Малек и поднялся. Простынь слегка распахнулась при движении, и Одри поспешно отвела взгляд, прикусывая губу, чтобы не выдать смеха. Ничего личного она не увидела, и не стремилась глянуть ему между ног. Малек уверенно прошёл на кухню. Открыл пару шкафчиков, грохнув дверцами, будто был здесь хозяином, и наконец нашёл банку с рафинадом. Схватил кубик и бросил в свою чашку. Но внимание его зацепило другое. На столе, в самой середине кухни, стояла ваза с огромным букетом. Красные розы, несколько алых гербер — композиция была сделана с вкусом, явно в дорогом салоне. Лепестки ещё свежие, капельки воды блестели на зелени. Малек подошёл ближе, провёл пальцами по лепестку и слегка нахмурился. — Ну надо же… — пробормотал он себе под нос. Одри, оставшаяся в комнате, громко крикнула: — Вы сахар-то нашли? Или ищите что-нибудь вкуснее? Я несколько дней ничего не пекла, можно не искать. — Нашёл, — отозвался он, но в голосе сквозило что-то другое, будто задумчивость. Он вернулся в гостиную с кружкой, теперь уже с кубиком сахара, но вместо привычной усмешки его лицо стало серьёзным. Он поставил чай на столик, кивнул в сторону кухни: — Цветы у тебя в вазе. Большой букет. Одри чуть напряглась и отвела взгляд в сторону. — Ну да… — От кого? — прямо спросил он. Она замерла, но потом нарочито спокойно пожала плечами. — Нашла утром за дверью. Малек чуть прищурился, наблюдая за её реакцией. — И не знаешь, кто? — Нет, — отрезала Одри. — Эти букеты собирают на заказ. С намёком. Она наконец посмотрела на него и прищурилась: — И что, вы тоже собираетесь читать лекцию, откуда и зачем мне цветы? — Я не люблю, когда возле тебя крутятся призраки, — произнёс он тихо, почти сквозь зубы. — Кто-то слишком настойчиво напоминает о себе. — Может, это просто красивый жест, — ответила она, делая глоток чая. — Красивый жест не подсовывают молча под дверь, — сказал Малек, пододвигая чашку к себе. — Красивый жест делают в лицо. Одри прикусила губу и опустила взгляд в чашку. Внутри неё разлилась странная смесь — раздражения и какого-то неясного тепла. Она не хотела признавать, но его ревность была очевидна. Она всё же произнесла с усмешкой, чтобы разрядить воздух: — Что, ревнуете к анонимному флористу? Малек опустился на спинку дивана, скрестил руки на груди и смерил её тяжёлым взглядом. — Я не ревную, — сказал он после паузы. — Я предупреждаю. Одри скрестила руки на груди и с вызовом посмотрела на Малека. Она будто специально хотела вывести его из равновесия, чтобы не чувствовать собственной неуверенности. — Если честно, — медленно сказала она. — Я думала, что это от вас. Малек моргнул и на секунду замер. Потом в его глазах промелькнула смесь удивления и раздражения. Он выпрямился, словно ударом вытянутый из задумчивости. — От меня? — он усмехнулся коротко, но в смехе чувствовался металл. — Одри, я никогда не стал бы подкидывать цветы под дверь, как мальчишка, крадущийся ночью. — Вот именно, вы правы, — перебила она, чуть нервно поправляя прядь волос за ухо. — Никогда бы не стали. — Что ты хочешь этим сказать? — его голос стал ниже. — То, что вы сейчас и сами поняли, — ответила она, стараясь звучать спокойно, но пальцы вцепились в кружку так. — Вы бы дарили их только глядя в глаза, говоря красивые слова… но этого никогда не будет. Малек смотрел на неё так, будто пытался пробиться сквозь её защитные стены. — Почему никогда? — спросил он тихо, но от этого тихого голоса по коже Одри пробежали мурашки. Она горько усмехнулась: — Потому что я вам не подхожу, забыли? По статусу. Вы сами это знаете лучше всех. Малек резко поставил чашку на стол, фарфор звякнул. Он чуть подался вперёд. — Это ты решила за меня? — Нет, — огрызнулась Одри. — За нас обоих решил ваш мир. Вы — правая рука босса, обещанная невеста на горизонте. А я… певичка и повариха. Куда мне… до такой шишки. Он сжал губы, но потом резко выдохнул, будто что-то понял. Его взгляд сузился. — Знаешь, что мне ещё не нравится во всей этой истории с цветами? — он медленно произнёс, облокотившись на колено. — Я догадываюсь, кто их присылает. Одри напряглась, но внешне постаралась сохранить холодность. — Ну-ка, удивите. — Рафаил, — отрезал Малек. — Букеты такого уровня — в его стиле. Он слишком любит играть жестами и всегда делает ходы через окружение. Одри замерла, сердце болезненно сжалось. Она не могла подтвердить это догадку, но в душе что-то отозвалось. Малек словно вытянул наружу её скрытые сомнения. — Вы несёте ерунду. И вообще, даже если бы это был Рафаил… Вам какая разница? — Огромная, — резко перебил он. — Потому что если он решил так за тобой ухаживать, это не просто прихоть. Это — знак. И тебе не стоит в это ввязываться. — Мне? — Одри подняла голову, в голосе зазвенела злость. — Это моя жизнь, Малек. Если я захочу принять цветы — приму. Если захочу выбросить — выброшу. Это моё решение. — Твоё решение может стоить тебе слишком дорого, — он сказал это почти рычанием, и на мгновение в комнате повисла угроза. Она вскочила, отставив кружку так резко, что чай расплескался на скатерть. — Да что вы знаете о моих решениях? Всё, что вы умеете, — это решать за других! Надоело! Малек тоже поднялся. Простынь слегка распахнулась, но он даже не заметил. Он навис над ней, их лица были на опасно близком расстоянии. — Я умею видеть дальше, чем ты, Одри. И я знаю, что эти цветы — не просто комплимент. — А я устала от ваших предостережений! — выкрикнула она, но в голосе слышалась не только злость, но и отчаяние. — Вы вечно решаете за меня, что мне можно, а что нельзя! Прекратите. Живите своей жизнью, чего в мою лезете? Её дыхание сбилось, глаза блестели от слёз, которые она изо всех сил сдерживала. Малек резко замолчал, глядя на неё сверху вниз, он так и не сказал вслух то, что рвалось наружу. И между ними повисла первая настоящая трещина. Одри согнулась, кашель выворачивал её грудь, сотрясал лёгкие, и на секунду ей показалось, что она захлебнётся. Слёзы сами собой выступили на глазах. Она еле смогла выпрямиться и, опершись на стол, выдохнула сипло: — Вот видите… мне и так плохо… и без вас… Малек, словно рванутая пружина, отшатнулся от неё. Его пальцы сжались в кулаки. Он резко шагнул к кухне, и в следующее мгновение со звоном полетела на пол ваза с цветами. Хрусталь раскололся, вода разлилась по полу, лепестки роз рассыпались под его ногами. — Чёрт бы побрал эти грёбаные букеты! — прорычал он. — Тебя словно на цепи водят — то один, то другой! Давид, Рафаил… да все они бегают за тобой, а ты только смотришь и позволяешь! — Позволяю? — Одри шагнула к нему. — А может, потому что я вообще никому ничего не должна? Может, потому что мне хочется хоть раз, хоть раз в жизни почувствовать себя свободной? Он резко развернулся к ней, шагнул ближе, снова нависая: — Свободной? Ты называешь это свободой? Когда каждый вокруг считает, что может кинуть тебе под дверь цветы, трогать тебя, целовать без спроса? Это не свобода, Одри. Это то, что ты им разрешаешь. — А вы разве обходитесь со мной иначе? Малек запустил руки в волосы, разворачиваясь к ней боком, а Одри продолжила: — Да ты… да вы ненормальный! — выкрикнула она, отступая назад, поправляя бретель. — Срываетесь, крушите, орёте, как будто имеете на это право! Малек ударил кулаком в стену — сухой треск гипсокартона разнёсся по квартире, и в стене осталась глубокая вмятина. От вибрации с глухим звоном упала рамка. Фотография её родителей скользнула вниз, стекло разбилось вдребезги. — Чёрт… — он замер на секунду, но в глазах у него не было сожаления — только бешенство. Одри резко наклонилась, подняла фотографию. Её руки дрожали, осколок стекла впился в палец, но она не почувствовала боли. Прижав фото к себе, она с надрывом закричала: — Вы что себе позволяете?! Это всё, что у меня осталось от родителей! Вы хоть понимаете?! Малек шагнул ближе, голос его сорвался в крик: — Я понимаю больше, чем ты думаешь! Я понимаю, что если ты будешь продолжать играть с ними всеми, то потеряешь куда больше, чем рамку! — Перестаньте! — она закричала в ответ, голос сорвался в хрип. — Вы не имеете права так со мной разговаривать! Вы думаете, только вы знаете, что мне нужно? Только вы понимаете, где моя жизнь, а где их? Он тяжело дышал, грудь вздымалась. — Я пытаюсь тебя защитить! — Защитить? — Одри горько рассмеялась, и от смеха снова перешла в кашель. — Вы рушите всё, чего касаетесь! Вот и мою жизнь рушите! Вы — самый опасный из них всех, понимаете? Малек на миг будто остолбенел, но потом резко шагнул к двери. Его простынь чуть не соскользнула, но он даже не обратил внимания. Он повернулся к ней, пальцы сжались на дверной ручке, и он произнёс низко, почти угрожающе: — Запомни: они — хотят тебя. Не будь дурой, не становись на их сторону. Я знаю каждого из них, только используют и бросят на обочине, истекать кровью. Одри, сжимая фотографию, сорвалась в крик: — Вон! Убирайтесь из моего дома! Малек резко распахнул дверь и вышел, громко хлопнув ею так, что стены содрогнулись. А Одри осталась стоять среди осколков, с фотографией в руках, дрожащая от злости и слабости, кашляющая так, что казалось — лёгкие вырвутся наружу. Она наклонилась, собирая крупные осколки руками. Острые края резали пальцы, оставляя тонкие красные полосы, но она будто не чувствовала боли. — Молодец, Одри… — пробормотала она сама себе сквозь кашель. — Прекрасная хозяйка. Разгромила квартиру, выслушала крики, и теперь собираешь стекло, как будто это всё, что осталось от жизни. Она положила фотографию родителей на стол, осторожно, словно это было живое сердце. Лицо её отца, строгого, в полицейской форме, улыбка матери — всё это смотрело на неё сквозь трещины и сколы, и от этого сердце сжалось так сильно, что хотелось выть. — Папа, ты ведь защищал людей… а кого защищаю я? Себя от него? Или от себя самой?.. Взяв веник, она принялась сметать мелкую крошку стекла. Каждое движение отдавалось в груди болью, но остановиться она не могла. Пол блестел, как будто его посыпали солью. Через какое-то время, когда комната стала чище, чем была прежде, до неё дошло — он ушёл. Ушёл в этой нелепой простыне, которая наверняка прилипла к его коже. Ушёл, даже не подумав, что на улице всё ещё хлещет дождь. Одри резко выпрямилась, веник упал из рук. Она метнулась к окну, распахнула шторы. Дождь по-прежнему бил в стекло, улица утопала в серой мгле. Но машины, его машины, уже не было. — Он и правда ушёл… В панике она кинулась к двери, проверила замок. Щёлкнула один, второй, третий, повесила цепочку. Только когда железо стало препятствием между ней и коридором, она обессиленно прислонилась спиной к двери, скользнула вниз, села прямо на пол. Взгляд упал на пальцы — тонкие царапины на коже уже выступили кровью. Алые капли блестели в тусклом свете лампы. — Вот и всё… — прошептала она, всхлипнув. — Даже стекло умудрилось порезать меня меньше, чем он. Она говорила в пустоту, но голос её дрожал, будто Малек всё ещё стоял напротив. — Ты ненормальный, Малек. Ненормальный! Ты врываешься в чужую жизнь, ломаешь стены, роняешь фотографии, орёшь, как будто имеешь право распоряжаться мной… И самое страшное — я позволила. Я позволила тебе так со мной разговаривать, позволила войти в дом. Даже чай тебе поставила, как будто мы… как будто мы… — её голос сорвался, и она закрыла лицо ладонями, вымазывая кожу алыми каплями. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью. — Почему… почему я не могу тебя ненавидеть?.. — шёпотом спросила она. — Ведь я должна. После всего, что ты сделал, я должна бы выгнать тебя навсегда, запереть все двери, стереть тебя из памяти… Но стоит мне вспомнить, как ты смотрел на меня… как будто готов был поцеловать… и всё рушится. Она отняла ладони от лица, подняла взгляд на фотографию родителей. — Простите меня… Я подвожу вас. Я клянусь, я сильная, я справлюсь. Но он… он такой, что рядом с ним всё моё «я сильная» превращается в ложь. Она поднялась, медленно, всё ещё держась рукой за дверь. В груди всё кипело, и она словно слышала отголоски их ссоры. Её голос, его крик, звон разбившегося стекла. — Ты сказал, что сломаешь всё, лишь бы меня защитить, — проговорила она в пустоту. — Но, Малек… если ты сломаешь меня — что тогда? Она стояла, прислонившись лбом к холодному дереву двери, и впервые за всё время по-настоящему испугалась. Испугалась не мафии, не рейдов, не чужих рук и чужих цветов под дверью. Испугалась того, что сама тянется к нему, несмотря ни на что.