Чикаго под джазом

Холод пробирал до костей. Асфальт был усеян жёлтыми и багряными листьями, а вдоль тротуара темнела вода, застывшая тонкой ледяной плёнкой. Одри стояла у витрины, поджимая плечи, кутаясь в пальто, которое всё равно казалось слишком лёгким для этой погоды. Её глаза устало скользили по прохожим, вдруг порыв ветра сорвал с деревьев россыпь листьев, и один, особенно яркий, оранжевый, почти огненный, прилип к её щеке. Она сняла его и на секунду улыбнулась, глядя сквозь тонкие прожилки. — Красивый, — услышала она за спиной. Одри резко обернулась. Фелония, как всегда, появилась внезапно, опаздывая минут на двадцать, но без малейшего чувства вины. На ней было длинное пальто с меховым воротником, на губах тёмная помада, а в руках сигарета, которую она тут же затушила о стену. — Ты опоздала, — строго сказала Одри, но без особого нажима. Фелония махнула рукой: — Ах, дорогая, ты будто не знаешь. Я прихожу тогда, когда звёзды выстраиваются в нужный ряд. Иначе не работает. — Ты просто проспала, — Одри приподняла бровь. — Ну… — Фелония рассмеялась, блеснув глазами. — Может быть. Но смотри, зато я с тобой. Пошли. Нам нужно выбрать платье, которое будет говорить за меня громче любого пистолета. Они вошли в бутик. Внутри было тепло и пахло лёгкими духами, в воздухе звенели тихие джазовые мотивы из радиоприёмника. Манекены в витринах были облачены в сверкающие вечерние наряды. Фелония тут же расправила плечи, словно это её сцена: — Вот он, мой рай. А твой? — Она повернулась к Одри, обводя глазами зал. — Твой рай, наверное, сцена. Ты ведь живая там, не здесь. Одри сняла перчатки, огляделась. — Я живая только там, где никто не тащит меня в свою войну. Фелония усмехнулась, направляясь к ряду платьев: — Ты всё о нём думаешь. — О ком? — Одри сделала вид, что не понимает, но голос её дрогнул. — О нашем любимом Малеке, конечно. — Фелония достала платье бордового цвета и прижала к себе, оценивающе щурясь. — Ох, детка, на тебе это платье смотрелось бы так, что он забыл бы собственное имя. — Мне не нужно, чтобы он забывал имя, — резко сказала Одри. — Мне нужно, чтобы он… оставил меня в покое. Фелония бросила на неё долгий, изучающий взгляд. — Серьёзно? После того, как он стоял под дождём, мокрый, как кот, только чтобы убедиться, что ты примешь таблетки? Ты сама веришь в то, что говоришь? — А ты откуда знаешь? — искренне удивилась Одри. — У меня, так сказать, везде есть глаза. Нужно же следить за членами клана. — Зачем? — Чтобы знать раньше всех, кто предаст, — брюнетка взяла очередное платье со стойки. — Значит, ты знаешь в чём Малек выходил от меня? Фелония бросила платья продавщице в руки, а сама взяв Одри за локоть придвинула её к себе. — Только не говори… что в трусах? Вы переспали? — Фу, нет, Фелония! — А чего ты фукаешь? Только слепая не захочет его. Такой неприступный, красивый. Я когда прошлым летом увидела его тело, чуть не набросилась на него. Вместо разговоров с женами мафии, я пускала слюнки глядя на… — Меня сейчас стошнит. Одри отвела взгляд, погладила пальцами шов на пальто. — Фелония, я устала. Каждый тянет за меня верёвку, как будто я выигрыш в карточной игре. Давид, Рафаил, он… А я хочу, чтобы меня никто не тянул. Хочу просто петь, жить. Фелония повесила очередное платье обратно и подошла ближе, её голос стал мягче. — Одри, дорогая, в нашем мире так не бывает. Здесь все чьи-то. Твоя песня — это тоже оружие, только мягкое. А оружие не может быть нейтральным. Одри усмехнулась с горечью: — Значит, я просто красивая пуля, которую каждый хочет держать в своём пистолете? — Примерно, — спокойно подтвердила Фелония. — Но ты сама выбираешь, в чью обойму ляжешь. Одри помолчала, вглядываясь в свои пальцы, где ещё оставались тонкие следы от недавних порезов. — А если я не хочу быть ни в чьей? Фелония качнула головой, её тёмные волосы скользнули по плечам. — Тогда тебя раздавят, детка. Этот город не прощает одиночек. Она снова схватила платье и протянула Одри. — Давай лучше наряды выбирать. Я беру это. А тебе… тебе нужно выбрать что-то, что будет кричать: «Я хозяйка сцены». Тогда даже твои демоны замолкнут на время. Одри провела ладонью по холодной ткани чёрного платья на витрине, но быстро отдёрнула руку, будто дотронулась до чего-то чужого. — У меня нет денег на такие вещи. Зачем смотреть то, что я всё равно не могу себе позволить? Фелония тут же вскинула голову, повернулась к ней и воскликнула с театральной досадой: — Я тебя умоляю! Деньги — это последнее, о чём тебе стоит думать. Они приходят и уходят, как мужчины после бурной ночи. Но платье… платье остаётся в памяти, понимаешь? Она вытянула с вешалки блестящее серебристое платье с глубоким вырезом и поднесла к Одри, прикидывая на глаз. — Я не хочу быть тебе должной, — отступила Одри на шаг, скрестив руки на груди. Её лицо оставалось спокойным, но голос прозвучал жёстко. — Долги в вашем мире, Фелония, слишком дорого стоят. Фелония закатила глаза, вздохнула и поставила руки в бока. — Господи, как же с тобой трудно! Ты думаешь, я собираюсь записать это в какую-то бухгалтерию? Ты думаешь, я дам тебе платье, а потом потребую, чтобы ты, не знаю, подожгла чей-то склад? — Она прыснула от смеха. — Расслабься, детка. Это не долг. Это премия. — Премия? — Одри нахмурилась. — Да, — Фелония подняла палец вверх, будто собиралась прочесть лекцию. — За тот вечер, когда эти чертовы федералы ворвались в мой клуб, а ты не растерялась. Ты стояла на сцене, пела, и на секунду я поверила, что ты держишь их всех за горло. Даже меня. Если бы не ты, они могли докопаться куда глубже. Так что, считай, это благодарность. Одри чуть смягчилась, но недоверие всё ещё сквозило в её взгляде. Она опустила глаза на пол. — Как там твой клуб? — спросила она тихо, больше чтобы сменить тему. Фелония резко рассмеялась, но в её смехе чувствовалась печаль. Она подхватила ещё одно платье — красное, с разрезом до бедра, — и покрутила на вешалке, словно крутила судьбу. — Временно оккупирован полицией, — сказала она с насмешкой. — Эти павлины в погонах ходят по залу, нюхают стены, как собаки. Думают, что победили меня. А я смотрю и смеюсь. Она бросила взгляд на Одри, её глаза засияли. — Они могут обшарить каждый стол, каждую бутылку, даже пианино перевернуть, но в подвал… — она заговорщически наклонилась к Одри и прошептала: — в подвал они всё равно не попадут. Одри приподняла бровь: — Ты так уверена? — Абсолютно, — Фелония громко засмеялась, привлекая внимание продавщицы, которая поспешно отвернулась, делая вид, что рассматривает витрину. — Мой клуб строился так, чтобы пережить не только федералов, но и сам ад. Пусть они там маршируют, пишут свои бумажки. Моё сердце под землёй, и никто к нему не прикоснётся. Спасибо папочке, он всё продумал. Одри смотрела на неё, иронично улыбаясь. — Ты говоришь так, будто сама вечна. — А я и есть вечна, — ответила Фелония, и в её голосе на мгновение прозвучала такая убеждённость, что Одри даже поёжилась. — Пока есть музыка, виски и люди, которые слушают мои истории, я буду жить. Она снова прижала красное платье к Одри и усмехнулась: — А ты, певица, тоже будешь жить — в песнях. Но для этого тебе нужно выглядеть так, чтобы все падали в обморок от одного взгляда. — А если я не хочу, чтобы падали? — спокойно спросила Одри, но в её голосе мелькнула усталость. Фелония подмигнула: — Тогда ты ещё не поняла, что падение — это часть игры. И пока они падают, ты стоишь. Одри стояла за ширмой, осторожно натягивая платье. Атлас холодил кожу, ткань скользила, но с каждой секундой ей казалось, что это платье весит тонну — слишком нарядное, слишком откровенное. — Честно, Фел, я выгляжу, как кукла на витрине, — пробормотала Одри из-за занавески. — Прекрасно, — тут же откликнулась Фелония, удобно устроившаяся в кресле напротив, с сигаретой, хотя в бутике курить было строго запрещено. Она без примерки набрала себе шесть платьев, пару блузок и четыре юбки. — Куклы на витрине — самое ценное, что есть. На них смотрят, их хотят, за ними охотятся. А ты должна привыкнуть быть желанной. Одри закатила глаза, хотя Фелония её не видела. — Мне не нравится, когда на меня так смотрят. Ты же знаешь, чем проще — тем мне привычнее. — О, детка, — Фелония выпустила струйку дыма и усмехнулась. — Если бы ты знала, сколько женщин отдали бы всё, чтобы на них так смотрели. Тишина повисла ненадолго, Одри прикусила губу, поправляя бретельку, и спросила: — А ты… тебя это устраивает? Когда на тебя смотрят? Фелония хмыкнула. — Устраивает? Нет. Но это для меня знак власти, а власть лучше любого удовольствия. Одри расправила платье, но в ширме застряла собачка, и она чертыхнулась. Фелония рассмеялась. — Осторожнее, ещё порвёшь то, что стоит целую недельную выручку твоего ресторана. — Не моего ресторана, — резко отозвалась Одри. Фелония улыбнулась, наслаждаясь её уколами, и вдруг переменила тему: — Ты ведь всё ещё думаешь о цветах? Тишина снова. Одри даже застыла, пальцы скользнули по холодной ткани. — А что? — выдавила она. Фелония затушила сигарету о край стола, куда до этого сбрасывала пепел, облокотилась на спинку кресла. — Я знаю, от кого они. Ширма дрогнула. Одри на секунду показалась из-за неё — только плечо и волосы, потом снова спряталась. — И кто же? Фелония выждала паузу. — От меня. Одри вынырнула, прижимая к груди платье, прикрываясь, будто бронёй. Глаза расширились, ноздри слегка раздулись. — Что?.. Фелония спокойно подняла взгляд, её лицо впервые за долгое время стало совсем мягким, лишённым привычной иронии. — Это от меня. Потому что ты — единственная, кто видит во мне женщину, а не чудовище. Единственная, кто разговаривает со мной как с человеком. Одри прижала ткань ещё плотнее. Голос у неё сорвался: — Человеком говоришь. Ты… отправила меня в тот чёртов порт, где меня чуть не убили! Фелония глубоко вдохнула, пальцы нервно скользнули по лакированному подлокотнику кресла. — Я ошиблась, Одри. Я думала, что ты выдержишь. Думала, что проверю тебя, а в итоге — подставила. И я жалею об этом, слышишь? Жалею. — Тебе легко говорить, — отрезала Одри, и в её глазах стояли слёзы злости. Она кивнула в сторону выхода. — У тебя всегда есть телохранители, револьвер, деньги, власть. А у меня? Я одна. Пешка. Фелония резко встала, её платье зашуршало о пол, она подошла ближе к ширме. — Нет! — её голос сорвался. — Ты никогда не была пешкой. Ты… ты стала той, кто напомнил мне, что я ещё не умерла внутри. Ты знаешь, что это значит? Одри молчала. Фелония вздохнула, обняла себя руками и заговорила тише: — Ты — мой единственный свет, Одри. Эти цветы… это был мой способ сказать спасибо. Хоть как-то. Одри стояла перед Фелонией, босая, с распущенными волосами и прикрывалась платьем, которое блестело под лампами. Её лицо было бледным, но взгляд — твёрдым. — Я не просила цветов, — сказала она глухо. — Извини меня. — Извинения приняты. Фелония опустила глаза, её плечи показались тяжёлыми, будто на них действительно легли десятки лет тягот и вины. Бутик был почти пустым, только шелест вешалок и приглушённые шаги продавщицы по ковру. Одри медленно вышла из примерочной: платье в пол из бархата мягко подчеркивало её фигуру, талию стягивал тонкий пояс, а свет от ламп переливался на ткани, словно вода в ночном фонаре. Она немного поёжилась, будто стесняясь, и тихо сказала: — Фел… знаешь, хоть мы знакомы не так уж давно, я тоже дорожу тобой. Не знаю почему, но рядом с тобой я чувствую… тепло. Не как в клубе, не как среди мужчин, а по-настоящему, — Одри покрутилась вокруг себя. — После смерти родителей, я выросла в приюте, и даже там мне не было с кем поговорить. Помогала поварихам, слушала их болтовню — это всё, чем я могла довольствоваться. В школе считали изгоем, ведь… кому интересно было водиться с сиротой. — Если взять Малека, Давида, Рафаила… с ними можно провести параллель — вы все росли без любви и заботы. Но ты единственная, кто не втянулся в грязь. — А твои родители? — поинтересовалась Одри. — Живи, здоровы. Отец владелец семи клубов по всему Чикаго и окраине, он приближённый к Дону. А мама… она уже несколько лет как переехала на Багамы. Решила, что такая жизнь ей надоела, забрала чемоданчик отца, где он держал часть выручки и свалила. — Тебя она с собой не взяла? — Предложила. Но я папина дочка, скучная жизнь — не для меня. — Ясно, — Одри расправила ткань на груди, делая вырез менее глубоким. — Ты даже не представляешь, как тебе идёт это платье, Одри. Я видела сотни женщин в дорогих нарядах, но сияешь — только ты. Одри смутилась, отвела взгляд и, чтобы спрятать неловкость, зацепилась за мысль: — Ты сказала, что это ты дарила… букеты. Оба? Фелония кивнула, расправив платье на коленях. — Нет. Только тот, что был у тебя под дверью. — Но… — Одри замялась. — А первый? Тот огромный, который доставил курьер в клуб? Фелония усмехнулась, и в её глазах мелькнула хитрая искра. — Вот это уже секретик. Одри прищурилась, скрестила руки. — Ты знаешь от кого, да? — Может быть, — протянула Фелония, играя словами. — Я узнала почерк на записке. — Фел, — Одри сделала шаг ближе, платье зашуршало по ковру. — Прошу тебя, скажи мне. Фелония затянулась новой сигаретой, выдохнула дым кольцами, будто специально тянула время. — Только при одном условии. — Каком? — насторожилась Одри. — Я скажу тебе позже, — её губы тронула кривая улыбка. — Сначала согласись. Одри нахмурилась, поколебалась, но любопытство жгло сильнее. — Хорошо… согласна. Фелония обошла её по кругу, как кошка свою добычу, и шепнула: — Тот огромный букет был от Малека. В тот день он не смог прийти на твое выступление. И поэтому прислал цветы. Одри замерла. — От… Малека?.. — Ага, — протянула Фелония. — И не смей отрицать, что эта новость тебя радует. Одри застыла прямо напротив зеркала, глядя на своё отражение, но будто смотря сквозь него. — От Малека?.. — повторила она, словно не веря. — Это… это смешно. — Что именно смешно? То, что он не пришёл, или то, что ему всё же было не всё равно? — Ему всё равно! — резко сказала Одри и даже топнула каблуком. — Ты слишком категорична. Мужчины иногда так поступают. Для них букет — это символ. Он хотел показать, что думает о тебе. — Если бы он думал, — Одри резко поправила прядь волос. — Он бы не доводил до слёз. Фелония тихо рассмеялась, но не зло — с лёгкой насмешкой. — Милая… напомни, сколько тебе лет? Иногда размышляешь, как малолетка. Одри повернулась к ней, глаза блестели. — Но я не вещь, чтобы меня покупали цветами! Пусть он хоть тонну роз пришлёт — это не отменит того, что он опасный, жестокий и… и… — И тот, от кого у тебя перехватывает дыхание, — перебила Фелония, её голос стал мягче. — Ты ведь сама знаешь. Видела, как ты смотришь на него. — Я не смотрю! — горячо возразила Одри, но щеки её вспыхнули. — Он… он вообще мне не подходит. По статусу, по жизни, по всему! Мы… мы из разных миров. — А ты уверена, что это важно? Разные вы или нет? Он — человек босса, его правая рука. Ты — девчонка, которая оказалась втянута в этот мир и почему-то выжила там, где многие сломались. Знаешь, что это значит? — Что? — спросила Одри, почти шёпотом. — Что вы гораздо ближе друг к другу, чем тебе кажется. Одри отвернулась, сжала в пальцах ткань платья. — Не хочу я быть ближе. Не хочу. С ним невозможно… Он то злой, то молчит, то вдруг… будто смотрит на меня так, что я боюсь дышать. Фелония прошлась вдоль стеллажа, уставленным парфюмом и украшениями. — А ты попробуй не бояться. Может, тогда и поймёшь, чего он хочет на самом деле. Одри резко подняла взгляд. — Если я для него просто игрушка? Фелония качнула головой. — Я знаю его достаточно хорошо. Игрушку не будут оберегать. Игрушку не будут прятать от остальных. Игрушку не будут ревновать к каждому шагу. Он тебя видит, Одри. Видит так, как многие мужчины никогда в жизни никого не видели. Одри зажмурилась, словно защищаясь от её слов. — Хватит, Фел. Я… я не хочу это слушать. Я и так запуталась. Фелония подошла ближе, мягко коснулась её плеча. — Запуталась — значит, тебе не всё равно. В зале снова повисла тишина, нарушаемая только лёгкой мелодией. Одри тяжело выдохнула и, словно сама с собой, пробормотала: — Зачем он тогда всегда всё рушит?.. Зачем доводит до предела, а потом делает вид, что ничего не случилось?.. — Потому что, милая, — вздохнула Фелония. — Он такой же потерянный, как и ты. Только по-своему. Если он добился таких высот, и сам Дон назвал его правой рукой — не значит, что он не умеет любить и чувствовать. За ним столько тёлок бегало, а он… — брюнетка запнулась. — Наверное, это уже лишнее, да? — Да, лишнее. Одри медленно провела ладонью по складкам платья, затем собрала волосы, оголяя плечи. — Я знаю, что он обещан другой, — она резко опустила руки и волосы снова упали на плечи. Голос был тихим, но достаточно резким, чтобы Фелония сразу насторожилась. — Откуда такая информация, милая? — её глаза блестели вниманием, будто она проверяла правду на прочность. — От самого Малека, — она сказала это с лёгким вызовом, словно бросая камень в воду. — Он мне сказал. Фелония не удивилась, лишь хмыкнула, будто подтверждая то, что давно знала. — Значит, он всё же проговорился… Ну что ж. Тогда не секрет: свадьба планируется зимой. С Анастасией. Дочкой Дона. Имя «Анастасия» прозвучало для Одри тяжёлым колоколом. — С дочкой Дона… — повторила она почти беззвучно. — Понятно. Фелония внимательно наблюдала за её лицом, заметила, как уголки губ дрогнули, как плечи чуть опустились. — Говоришь, тебе всё равно на него? Одри вскинула голову. — Всё равно. Просто… Просто жаль Анастасию. Фелония улыбнулась мягко, но с лёгкой иронией. — Одри, перестань отрицать. Ты не о ней думаешь сейчас. Ты думаешь о нём. — Неправда! — Одри шагнула к ширме, будто прячась. — Я не хочу о нём думать! У меня и без этого жизнь в хаосе. — Хаос не мешает чувствам, — спокойно парировала Фелония. — А иногда даже рождает их. Твой мир теперь чем отличается? Ты сидишь в клубах, переживаешь рейды, носишь оружие в сумке. Не строй иллюзий, дорогая. Ты уже внутри этого круга. — Я не хочу быть внутри! — выкрикнула Одри. — Я хочу… нормальной жизни. Тишины. Семьи… Фелония шагнула к окну, разглядывая прохожих и срывавшуюся листву. Она сложила руки за спиной, ожидая, пока Одри переоденется. — Может, именно с ним у тебя и будет семья. Кто знает? В этот момент к ним подошла продавщица, аккуратная девушка с аккуратно уложенными волосами. Она улыбнулась профессионально, но чуть настороженно. — Дамы, вы что-то выбирали? Что-нибудь понравилось? Фелония мгновенно вернула себе маску беззаботной богачки. Схватила очередное попавшееся платье с вешалки и с ленивой грацией бросила его в руки продавщицы. — Всё, что выбрала я и примеряла моя подруга, — буркнула она. — Я сейчас подойду и расплачусь. Продавщица слегка растерянно кивнула и отошла, прижимая к себе россыпь дорогих тканей. Фелония снова повернулась к Одри, её взгляд смягчился. — Запомни, Одри, цветы, свадьбы, статусы… всё это мишура. А настоящие чувства ты не спутаешь ни с чем. И не убежишь, даже если захочешь. Внутри всё бушевало — гнев, стыд, тоска. Но самое страшное — что Фелония могла быть права. — Я не хочу быть любовницей. Не хочу врезаться в чужие отношения, даже если они по расчёту. И, чёрт возьми, я не хочу стоять на пути у самого Дона! — последние слова вырвались резко, и в них прозвучал страх, смешанный с отчаянием. Фелония, стоявшая чуть поодаль, скрестила руки на груди и склонила голову набок. — О, моя наивная девочка… — протянула она. — Ты думаешь, хоть одна свадьба в нашем мире — это про любовь? Это сделки, связи, территории. А любовницы… — она сделала паузу и почти играючи развела руками. — У каждого приличного мафиози есть как минимум по одной. Ты легко потеряешься в этой роли. Одри резко обернулась, но не вышла изза ширмы, платье взметнулось вокруг её ног. — Легко потеряюсь?! — её голос дёрнулся от возмущения. — Ты слышишь себя, Фелония? Ты говоришь так, будто я какая-то вещь, которая может «потеряться» среди прочего хлама! Фелония лениво усмехнулась, но промолчала. В её взгляде сквозило что-то одновременно снисходительное и печальное, словно она уже знала, чем это всё закончится. — Я не позволю так к себе относиться, — продолжала Одри, сжимая ладони в кулаки. — Если он женится, значит, это его выбор. Но я не стану «дополнением» к чьей-то жизни. Я не стану тайной, которую нужно прятать. Она ждала ответа, но Фелония всё так же молчала. Лишь качнула головой, будто Одри сама себя загоняет в тупик. Тишина давила. Одри, не выдержав, рывком выглянула: с другой стороны не было привычной фигуры Фелонии. Та уже стояла у кассы, уверенно общаясь с продавщицей и протягивая пачку купюр, словно их недавний разговор никогда не существовал. — Вот за это всё, — с ленивой улыбкой бросила Фелония, тыкая пальцем на платья. — И поторопитесь, нам пора. Одри замерла, чувствуя, что её возмущение, её слова — всё рассыпалось, наткнувшись на каменную стену равнодушия. Она прикусила губу, но горькая мысль не покидала её: «Она слышала меня… и сделала вид, что не услышала». Холодный воздух кусал щеки, пока они шли по скользкой дороге, выложенной каменной кладкой. Ветер гнал впереди них сухие листья, и каждый шаг отдавался в лужах характерным чавканьем. Одри поправила ворот пальто, стараясь не смотреть на своё отражение в витрине рыбного магазина, но остановилась и заметила вывеску. — Я ненадолго, — сказала она Фелонии. — Раз уж мы всё равно в этом районе, зайду за рыбой. Потом обратно в моём квартале уже не потащусь. Фелония только закатила глаза: — Господи, Одри, ты иногда говоришь, как настоящая домохозяйка. Рыбный магазин посреди всех этих драм и секретов! Ну ладно, иди. И вдруг — прямо через дорогу распахнулась дверь парикмахерской. Вышел Давид: свежеподстриженный, с уложенными волосами, в лёгком пальто, явно довольный собой. Фелония тут же замахала рукой. — Эй, красавчик! — крикнула она. Давид прищурился, заметил их и без раздумий кинулся через дорогу, перепрыгнув через лужу так легко. — Дамы, — он чуть склонил голову, поцеловал руку Одри, потом кивнул Фелонии. — Какая приятная встреча. Я бы сказал, судьбоносная. — Судьбоносная? — Фелония усмехнулась. — Ты и к утреннему кофе, наверное, так же относишься. — Ну… — Давид улыбнулся своей привычной обезоруживающей улыбкой. — У каждого кофе должно быть правильное сопровождение. Одри закатила глаза и прижала к груди бумажный пакет с покупками, будто он мог защитить её от его фразочек. — Что нового, Давид? — спросила она, стараясь перевести разговор. Он потер ладони, как будто с удовольствием собирался сообщить им новость: — Через неделю будет приём у Микаэля. Встретил его только что в парикмахерской, он любезно поделился новостями. Все будут там — с парами. Слово «с парами» повисло в воздухе. Давид посмотрел прямо на Одри, его взгляд был игривым, но в нём прятался вызов. — Так что… — он сделал паузу, подбирая слова. — Пойдём со мной? Одри почувствовала, как у неё предательски запылали щеки. Она замялась, и украдкой посмотрела на Фелонию. Та только слегка пожала плечами, будто говоря: «Твоё решение, дорогуша». — Я… не знаю, Давид, — протянула Одри. — Таких приёмов я раньше не посещала. — Вот и исправим это, — перебил он мягко. — Вы удивитесь, но иногда в этих залах интереснее, чем в ваших клубе или ресторане Рафаила. Да и… — он понизил голос, наклонившись ближе. — Куда приятнее появляться в паре, чем в одиночестве. Одри отшатнулась, нервно поправляя волосы. — Вы слишком уверены в себе. — А вы слишком часто спорите с теми, кто пытается вам сделать приятно, — ответил он, почти весело. Фелония закурила, щёлкнув зажигалкой, и выпустила струйку дыма прямо в сторону Давида. — Знаешь, Давид, я бы на твоём месте была поосторожнее. У Одри и без тебя достаточно внимания. Он хмыкнул. — Я не боюсь конкуренции. Одри тяжело вздохнула. — Ладно… — сказала она наконец, будто решаясь прыгнуть в ледяную воду. — Хорошо. Я согласна. — Вот и прекрасно, — Давид расплылся в улыбке. — Значит, следующая неделя обещает быть интересной. Фелония, глядя на них, ухмыльнулась и бросила: — Да уж. Интересной — это мягко сказано. Одри нахмурилась, но ничего не сказала. Её терзало беспокойство: почему согласилась? Зачем? И что это всё теперь значит?