молясь чужим собакам на парковке

память – холодное оружие, клинок в зазубринах. теплое пятно в искре воспоминаний – капля, упавшая с кончика лезвия. его руки были колыбелью. его пальцы касались мягенького темечка, все еще податливого, как глина, бронзовых волнистых волосков на теплой голове. рождение из судорог и крика. заставляя фаенона наблюдать за появлением нового человека, ликург говорит, во время родов люди не отличаются от домашнего скота, коровы так же мычат при схватках, оглядываются и тужатся, из них тоже выходит плацентарный послед. ликург держит за плечо цепкой ладонью, пальцы как зубья капкана. он старший авель, старший общины, он всегда говорит, что фаенон должен привыкнуть ко всему естественному. ему надо учиться не только смерти, но и рождению, знать стоимость отнятого. выучи смерть и стань её, выучи рождение и стань им. для мальчика его лет запутано и несвязно, но женские крики его пугают – уши заткнуть нельзя.  на свет рождается второй спутник его холодной пустой планеты. его охладевшие после касания к мертвечине руки согреваются совсем крошечной киреной и он держит ее с любовью, он уверен, что его тело способно излучать любовь как радиацию по желанию – он источал любовь, повисая на мидее, он надеялся, что это ощутимо чужой душой.  она росла как рос колючий терен, обвивающий все его внутренности, она росла как распространялась гниль по его собственному телу – она росла как он впитывал ужасные видения наяву, сетчатка запечатывала знакомых ему людей, захлебнувшихся в пене ритуального экстаза и скальпели, тонко вырезавшие сердца из тел – как косточки из вишни. клинок его памяти затачивался ужасом и становился все опаснее. а кирена росла и все так же держала его за палец, в дни когда его голова зудела древними молитвами, а спина свежими вмятинами розг.  свобода вытекла из чужих перерезанных глоток, когда ему было около пятнадцати. инкрустированные волнистые кинжалы вонзались в плоть как в масло – никто не сопротивлялся. может они и знали, что этот день наступит. может вся их маленькая община лелеяла чудо этого дня, ждала когда он вырастет и сделает что-то подобное – только ликурга он держал дольше других – на пару часов, всего лишь на пару часов, потому что кирена не должна была проснуться раньше времени.  небеса были накормлены мясным дымом, он убил всех животных, слишком приученных к скотобойне, чтоб быть отпущеными. все было пусто и чисто, все драгоценные чаши, ножи и украшения, книги с обложками из настоящей кожи были сложены и взяты, как и кирена. и телефон, конечно же, телефон ликурга, его кошелек с настоящими человеческими деньгами и настоящими человеческими документами. связь с реальностью. в шесть лет фаенон видел пластиковые игрушки и тиражные детские книги с яркими картинками. а в пять мертвые глаза. в семь, и дальше семи.  в телефоне были совсем неудивительные вещи, и их изучение фаенон оставил на потом – сперва надо было растолкать кирену и быстрее объяснить ей суть вещей – они уходят, этого ей должно было быть достаточно.  в мотеле ближайшего городишки фаенон рассмотрел внимательнее содержание телефона – объявления на сайтах подземелья интернета, брать плату за органы и платить за меченых козликов – материальная и духовная составляющая удержания древней религии на плаву. на той же стороне интернета фаенон обжился довольно быстро, потому что ему надо было где-то сплавить груду древнего хлама, не связываясь с ломбардами. он обменял золотые цепи на документы и решил двигаться дальше.  *** придурок весь день торчит в зале, будто недавно не истерил всю ночь, что они больше не увидятся. мидей закатывает глаза. почему все смышленные парни такие фрики? им не хватает оперативки в мозгах на нормальное поведение? мидей несколько раз орёт ему через пустой зал, что начальник будет ругаться – фаенон тут как бездомный ошивается. но этот дебил после каждого его выкрика набирает полные руки снэков почти на сотню, расплачивается и спрашивает, смотря игрушечными глазами: – а теперь я могу ещё немного тут побездомничать? на третий раз мидею надоедает ходить на склад и заполнять опустошенные фаеноном полки, и он понимает, что не имеет ничего против его нахождения здесь. он просто совсем не понимает, что конкретно тот /забыл/ у мидея под самым носом. к концу смены он перечитывает все журналы на стэнде по два раза и начинает надоедливо жужжать прицепившиеся мелодии из радио, фальшивя на каждой ноте. мидей впервые за несколько лет чувствует себя так, будто наконец-то сьебывается с душных уроков, когда рабочее время подходит к концу.  – тебе нужно убрать здесь? давай я помогу! – нет. я помню тебя на дежурствах, это был сущий кошмар, ты одной невыжатой тряпкой все крыло превращал в болото.  – я был ребенком!  – им и остался. не вертись под ногами, я хочу быстро разделаться со всем и поехать домой.  швабра с толстыми грязно-белыми веревочками на конце угрожающе поднимается концом к лицу фаенона, его отгоняют словно он забредший в зал скунс или шакал. фаенон миролюбиво поднимает руки вверх и отступает на пару шагов, давая мидею достаточно спокойствия, чтобы сделать шваброй где-то шесть движений по полу, но надолго его не хватает, и он снова взрывается молящим предложением.  – а хочешь подвезу?  – нет надобности.  – мидей, – тон выражает почти обиду. смешной, пусть ещё ножкой топнет. – ну ты можешь хоть на какую-то помощь согласиться, я ведь от чистого сердца предлагаю.  – пока не пойму, что у тебя в башке, даже не рассчитывай.  – хочешь понять? почему-то начинает покалывать кончики ушей. мидей чувствует себя оленем, услышавшим треск ветки под чьей-то ногой. фаенон перестает дурачиться, и спрашивает до неожиданности отчаянно и серьезно. это звучит так зловеще – мидей успевает подумать, что может быть у него барабанные перепонки прогнулись под тяжестью дуета сабрины карпентер и фаенона, и теперь он как-то не так распознает речь. фаенон делает четыре шага, встает впритык и просит (командует?): – дай мне палец.  он словно ждал этого момента.  первая идея – ну уж нет, потому что это уже однажды происходило, и мидея током шандарахнуло от какой-то штуки для розыгрышей, фейковой пачки жвачек. но фаенон повторяет, хмуря брови. ладно, если мидея разведут как пиздюка во второй раз в жизни с таким вот серьезным выражением лица, комический эффект будет тот еще. он протягивает всю руку и чувствует, как безымянный палец берут в кулак, и что-то твердое и тяжелое насаживается на палец. когда рука возвращается в пользование мидея, он видит на себе блестящее кольцо с крупным красным камнем, в самый раз ему подходящее по размеру .  – и как это понимать?  – оно твоё.  мидей смотрит на свою загорелую ладонь. некоторое время он работал в ломбарде, и даже его поверхностных знаний оценщика без снаряжения хватает, чтоб понять некоторые вещи. металл похож на чернённое золото, достаточно тяжелый, чтоб не ощущаться пластиком или алюминием, а камень блестит бесчисленными гранями, имеет глубину, будто жерло ада – почти черный, если вглядеться, насыщенный красный цвет играет искрами на свету. это не может быть что-то дешёвое, как бы не хотелось обмануть себя какой-то шуткой. это что-то серьезное. что-то странное. он переводит взгляд на фаенона. у того эмоциии читаются в данный момент сложнее, чем оценочная стоимость этой тяжеленной ебалы у мидея на пальце. единственное, что в данной ситуации разрешает сказать совесть и здравый смысл: – я не принимаю таких подарков.  снаружи не проезжает ни одной машины, не скулит ни одной собаки. словно весь мир вымирает, когда фаенон гвоздит его зрачками и говорит загадками. – это не подарок. это твоя собственность.  – ха, не припоминаю за собой фамильных пиратских сокровищ. всё, с чем я попал в приют, это пара… – ношеных футболок, шорты и сандалии, которые были на тебе. сандалии грязные, цвета хаки. они почти сразу же порвались. ты сначала не разговаривал ни с кем и делал только то, что говорили воспитатели. а потом ожил. и мы стали дружить, мидей. и ещё у тебя была эта татуировка. ты знаешь, что она означает? ты помнишь, как её получил?  мидей понимает, что должен бояться этого натиска, запоминания деталей о себе, которые он сам давно похоронил в памяти за ненадобностью. зачем-то он снова ныряет в воспоминания. почему каждый раз, когда дело доходит до этой татуировки, он может ощутить только спёртый воздух и вонь давно открытых пустых пивных банок? это его детство?  – мидей, – фаенон переплетает свои пальцы с его, расслабившимися от раскопки каких-то черепков прошлого. и во время копания в этом мусоре, мидею вдруг на блюдечке приносят целиком уцелевший артефакт. –  хочешь, я всё тебе расскажу?  *** если ввести слово в поисковой запрос, браузер ответит более эмоционально, чем отвечает анакса. он говорит словно старый городской гид, с отскакивающими от зубов заученными историями. – но, тем ни менее, извини, если тут есть какие-то несовпадения в мелочах. знаешь ли, мои источники были очень ограниченными. я смог написать материал для нескольких лекций, отталкиваясь от крупиц информации. к тому же, пришлось преподавать этому греческому неучу забесплатно, после того как он отослал мне подробные изображения своего языческого семейного ширпотреба.   – всё довольно точно. аж до мурашек прошибает, если бы это не был ты, я бы подумал, что человек, знающий так много, тоже замешан в этом.  – обычная любознательность. заполнишь прорехи? расскажешь, в чем я не прав?  рука чертит навязчивые круги по столешнице. чистая, ни одной крошки – хорошо ощущается, что мидей тоже живет здесь. в комнате анаксы беспорядок, книги с давно обвалившейся полки лежат стопками на полу – в самом низу какие-то, с которыми анакса /не согласен/, служат постаментом для более драгоценных фолиантов. тарелки и кружки на том же полу, липкие пятна от разлитого на том же полу, плотно задернутые шторы – у анаксы, как оказалось, легкая степень светобоязни, чувствительные глаза. в комнате мидея армейская чистота, кровать всегда ровнехонько застелена, коврик лежит словно по линеечке, в углу – гантели без единой пылинки на них и скакалка. фаенон заглядывал, брал с прикроватной тумбочки самопальную книгу из листов распечаток. их биографию.  – знаешь, старики совсем отчаялись. чтобы держаться на плаву, занимаясь антиобщественной деятельностью и живя на отшибе, надо промышлять чем-то помимо резки скота на алтарях. если кратко, они продавали людей. туши и субпродукты. чтобы закалить нас, нам давали… играть с кровью и ножами. говорили вещи, которые есть в твоей брошюрке – это настоящая история, но давняя, будто сказка. а ребёнку сказку легче воспринимать. особенно ребенку с кинжалом в дрожащей ручке и бедными овечками на коленках.  – то есть, вся это религия – напыление. констатация, не дослушав. анакса фыркает. он всегда фыркал на любые религии. предвзятость из-за неприятного прошлого, фаенон в это не углублялся. всю жизнь его интересовал совершенно другой объект.  – ничуть. эпоха фаворитизма жрецов у царей, она в далеком прошлом. нужны другие спонсоры для прокормки ртов, не особо светящихся в обществе. у всех есть обязанности перед обществом, если ты хоть как-то контактируешь с людьми. у каждого есть своя роль, даже если она порицаемая. каждый должен приносить что-то в мировую кормушку, грехи и их искупление, это уже неважно.  – ты сбился с курса дела.  – нет, я веду к его сути. они никогда не теряли своей идентичности. приспособили её к современности и упростили, но не теряли. у нас есть роль и у мидея есть роль. я много копался в его прошлом. в его /глубоком/ прошлом, до его рождения, много поколений назад. знаешь, что? мидей, которому по совершенной случайности набили жертвенное тавро, сын эмигрантов. каким бы ужасным не был отец мидея, но его род восходит к ни кем иным, как к критским царям. и как верно подмечено в твоей брошюре… – …цари считали за честь клеймить первенца и дать жрецам принести его в жертву. это якобы гарантировало сыну царя стать полубогом, а саму родословную роднило с божественным. но это же… это точно?  фокус – пальцы анаксы почти синюшные и дрожат. нервно. предвкушающе. ожидают конечного ответа. какие у него жалкие маленькие ручки-веточки все в буграх, американский яблочный пирог с рельефными полосами, фаенон может отрубить ему кисти тупым кухонным ножом, попасть в сухожилие с завязанными глазами. сотни и сотни утопленников, всплывающих в памяти не только по весне. воспоминания вызваны не виной, а напоминанием – старайся дальше, старайся лучше, и возможно ты сможешь его спасти, сможешь искупить драгоценную кровь своего любимого тысячей пресных чужих кровей. кирена бы рассмеялась – любовь и кровь, самая задёрганая рифма. пошлый романтик, что ты ещё придумаешь?  – я пришел к тебе с покаянием, но это не повод полностью доверять мне. даже наоборот. может я притягиваю за уши, оправдываю себя. как и ты, я глубоко интересовался вещами, а точнее… только одной.  фаенон словно встает словно был на низком старте все это время, подхватывает с пола рюкзак и провожает себя в коридор. трупно застывшие пальчики анаксы влипли в сахарно-кофейное пятно как мухи.  запах мидея пропитал коридор, запах анаксы здесь практически не присутствует – затворник по большей части, его уличная одежда убрана в маленький шкаф, пока джинсовка, кожанка и кепка мидея висят на настенных крючках в доступности протянутой руки. укради это, похить это, возьми его. возьми его с собой, ему понадобятся его вещи. или он будет затворником, как анакса?  – можешь мне не верить. в конце-концов, моей конечной целью не было помочь тебе с научной диссертацией.  под молчаливым наблюдением – это не наблюдение, это он отрешенно смотрит в никуда – фаенон все же снимает с крючка кепку мидея. там есть маленький приз-удача, золотой волосок. пахнет его скальпом, бело цветочным шампунем – хах, неужели лилии? фаенон надевает кепку на себя и оборачивается, перед тем как открыть дверь. невежливо говорить без контакта глаза в глаза.  – мне всегда было интересно вживую взглянуть на место, где он живет.  *** мидей делает вдох перед погружением – вряд ли он делал его тогда, давно-давно, перед тем как выпасть из реальности и разбить ее, уязвимой стеклянной безделушкой.  полосит фаенона тесаком неожиданной реакции по шее, не дорубив до конца – голубые глаза блестят на свету неприветливых больнично-белых ламп, выделяются на контрасте с больнично-белыми волосами.  – нет. не говори мне ничего. это громкий вдох можно слышать на расстоянии. веди себя спокойно, умоляю, не доводи все до новой драки.  пока они ограничиваются молчанием двух дураков. напряжение внутри, ничего вокруг, на улице холодные звезды и совсем далекое гудение моторов колымаг. только рука мидея такая теплая, нежная и теплая, как материнское молоко. тяжелое грубое кольцо на ней, кольцо царей, кольцо драгоценных человеческих жертв, впитавшее множество жизней, празднующее жизнь мидея кольцо.  мидей не хочет узнать его настоящую тяжесть?  – ты очень странно себя ведёшь и меня пугает, что ты знаешь обо мне слишком многое. я не хочу ничего из этого, потому что ничего хорошего явно не узнаю. я скоро перебью это… это клеймо, эту татуировку, уже все равно. окончательно сотру свое прошлое и начну без него, и так будет лучше.  фаенон дергается, вдыхает – снова запущенная в воду рыбка – хватает эту теплую руку и мнется мякотью ладони об тяжелый камень на кольце.  – отпусти меня и дай мне доубирать.  держать себя в руках. он стаскивает кольцо с пальца и отдает его, пиная фаенона рукой об грудь, чтобы тот машинально сжался и подхватил украшение. считай, считай, считай, это должно помочь… – и ты не хочешь знать, кто я такой?  – я хочу запомнить тебя другом.  мидей приступает к уборке. его друг тоже знает как вывести несколько видов пятен, но сейчас это не пригодится. только не с мидеем – даже если он выбирает просто стереть то, ради чего фаенон так много лет старался и просто жил.  столько жизней утоплено в этом синем ведре, из которого мидей просто моет пол на захалустной заправке. столько жизней положено на алтарь ради этого. просто чтобы он мог делать что-то, дышать и видеть, жить как человек.  фаенон подходит к нему ближе, обвивает рукой через грудь – подними чуть выше, можно задушить, быстро, сильно, быстро, быстро, быстро, закончи с этим быстрее, расправься с ним, это твоя цель и предназначение, роль в обществе, приз, уготованый именно так повернувшим их судьбы богом. это всё, что от тебя изначально требовалось. просто убей его, просто убей его, просто убей его, он клейменный, убей его, он потомок царей, облитая плавленным золотом жертва, что он вообще здесь забыл?  выдохом ему в волосы. успокойся. твоими усилиями, это теперь просто человек.  – сохрани это кольцо. оно действительно принадлежит тебе. пожалуйста, верь мне, я просто возвращаю тебе твоё.  – мне не нужно ничего из моего прошлого.  маленький всплеск – кольцо хлюпается в ведро, фаенон отпускает нарочно. даже если мидей этого не хочет, он не может давать подаркам от своих друзей тонуть в грязи. может быть это плохой поступок, но оно дорогого стоило. пожалуйста, прими.  фаенон выскальзывает наружу, пока мидей моет украшение в туалете. по ночным пустошам веет подреберной пустотой, от прохлады пробирает дрожью – нет, не от прохлады, это порыв расплакаться. нет, так дело не пойдет. может быть ему и надо разбиться прямо сейчас, но так дело не пойдет, так дело не пойдет. в горле першит и солоно, но так дело не пойдет, пожалуйста, сердце сводит. нельзя начинать истерику на дороге, это небезопасно. мидей хочет стереть всё из своей ранней жизни – но это же не повод умирать сегодня, как часть его прошлого?  отдышись и пойми, чего хочешь. посмотри на экран и напомни себе о своих искренних желаниях и чем ты за них платил. визгливый разворот на полупустой дороге встречает попутным ветром – так и надо. их судьба строилась именно таким образом, всё сопутствует его планам, он знает это. каждая птица пела, чтоб он вставал по утрам ради этой ночи. он больше не может терпеть и отнекиваться. по артериям холодного лезвия течёт кровь фаенона, потому что они сроднились, а по клинку – кровь мидея, потому что он всегда был конечной целью. свадьба ножа и плоти – конечно же он дышит. попробуй убей кого-то непреднамеренно, когда тебя воспитывали то ли как жреца, то ли как черного хирурга.  они поедут туда, где всё должно быть хорошо. где уже лежат вещи мидея – новые и из прошлого.  *** перед тем, как новые родители кирены окончательно оборвали между ней и фаеноном все провода, она часто ему писала. конечно же он на них не злится – конечно же приходится убеждать себя в этом, но в конце-концов, ответственные взрослые в жизни девочки это хорошо. она в хороших руках – в более хороших, чем у него, потому что настолько перемазанные помоями по плечи руки явно не считаются хорошими.  она писала ему новости из школы, о своих друзьях, о секциях, а он дальше осваивал черный рынок, продавал драгоценности, выполнял свою общественную роль и приносил жертвы, замещающие мидея – как и обещал давным-давно.  так хорошо, что он сделал скриншот одного из её последних сообщений – оно до сих стояло на внутренних обоях телефона. «я жду, когда у тебя все будет спокойно и я смогу вернуться».  я всегда буду надеятся, что ты сможешь повернуть свою жизнь в спокойное русло. и я вернусь.  собрать людей, которые ему дороги и обеспечить им безопасность было непозволительной роскошью. только расстояние могло обещать сохранность. но в мечтах на этом сообщении, он мог быть рядом, не причиняя вред.