молясь чужим собакам на парковке

цареубийство являлось вполне себе принятой традицией многих древних народов. земное воплощение божественного правителя должно было сбросить мясо и жилы, напитать дымом облака, переродиться из тела в тяжелые тучи, орашающие пересохшие рты и почвы. когда до племен дошло, что отсутвие свинцовой руки отца-правителя часто ведет к краху, на смену пришла плоть от плоти – царственная кровиночка, первенцы. орущие розовые младенцы, по которым льют слезы матери, и сутулые вытянутые отроки на кривых подростковых ногах. все они одинаково хорошо сгождались для растопки печей, превращающих их жизнь в дар. иногда в яслях ясных небес действительно было лучше, чем на иссыхающих землях, забытых всеми богами. культ воскресающих божеств, несущих влагу на поля, вскормленных плотью элиты. разве фаенону было не поебать на это? религиозный психоз, вбитый в голову гвоздями распятия, объяснять, как и прочие расстройства психики, невероятно трудно. особенно когда это нечто настолько смешное, настолько зыбкое, настолько близкое к фентезийному, как доаврамические религии, возведённые в культ – буквально. он не сумасшедший, поэтому не надеется, что его поймут.  есть вещи дороже, чем быть понятым – безусловное принятие, например. фаенон знает его цену.  безусловная любовь. ему страшно делать это с мидеем, очень. безусловная любовь как наркотик валит его с ног, делает его руки слабыми, непослушными, мысли спутанными, глаза красными и мокрыми. он боится причинить ему непоправимый вред во имя своей единственной мечты – нет, он соврёт, если скажет, что эта мечта единственная. в числе прочих непростительных грехов, его сердце закоптила жадность. он хочет построить семью. он не знает, от кого был порождён – от матери, считающейся домашним скотом, или от матери, пролившей слёзы над его похищением, или от матери, стремящейся к деньгам настолько сильно, что она продала его – но причина отсутствия семьи не так уж и важна. важно её восполнение. важно создание новой, которую он выбрал. люди, которых он любит больше всего на свете, будут с ним – это его мечта.  и в подобном заявлении нет безумия – он не ожидает, что мидей начнёт ратовать за эту идею. но фаенон не причинит ему зла ни за что – за благосостояние этого драгоценного человека была отдана не одна жизнь. и фаенон научен ценить чужие жизни – он не стал слабомыслящим старым хищником с опасно притуплёнными инстинктами. нет, мидей будет жить, здоровый и счастливый, свободный от богов, от царей, от небес, от кровавых ритуалов, от изогнутых ножей и голодных ртов, жаждущих его плоти. потому что фаенон коронует себя в его крови и предназначении. *** это пелена сна – понятно по глухим звукам, растопленному зефиру, забивающему уши, и пугающей вере в действительность происходящего.  вера в лучшее априори сильнее, ведь мать убивает отца – не наоборот. кухонный нож подходит его плешивой тощей груди лучше, чем любой еде, побывавшей на их ледяной затхлой кухне, хлипкая душа покидает тело со свистом через зубы. и мидей наблюдает это. потому что у страха глаза велики, но у расширяющей зрачки радости – они больше.  у горго трясутся ноги, пока она переступает через тело, всё ещё живые пальцы его отца пытаются удержать её за лодыжку, но она стряхивает это прикосновение.  – умирай, – говорит горго, и её фигура пожирается сладким дымом самокруток. затёртый ковролин и трухлявые половицы жадно пьют чёрную кровь, уготованную богам. горго смотрит на мидея прямо и ясно, но матери не смотрят так на своих детей. их разделяет смерть – и это не про тело его отца. горго и есть смерть – она впервые это показывает. горго соткана из убийств и соткана для убийства, и соткана для рождения нового наследника на откуп, и соткана для его убийства – но происходи их жизни три тысячи лет назад, она бы сделала то же самое.  – не позволяй сказкам старых маразматиков определить себя. ты тот, кем ты выберешь быть.  он хочет бежать к ней, упасть перед ней, разрыдаться в её сбитые колени, изъеденные темными пятнами, хочет омыть её ноги слезами и вцепиться в неё, молить вплавить себя в прошлое и утробу, и родить себя заново, дать ему вторую жизнь, прожить её вместе, прожить её хорошо. горго, мама, мамочка, это первый день, когда я настолько счастлив и свободен, ты ведь чувствуешь то же самое?  но это последний раз, когда он её видит.  и сон кончается.  голова тяжела, будто мидея били обухом по затылку – причём всю ночь – а в глаза словно засыпали песка. вместо ног и рук у него по сто пудов ваты, а в желудке проливаются кислотные дожди от голода. сперва он не видит чётких контуров, весь мир ему показан в разрешении 240 пикселей, но затем зрение приходит в норму и головокружение перестаёт играть в рулетку с его вестибулярным аппаратом – он находится, как и ожидалось, чёрт знает где. стены выкрашены в цвет сваренного вкрутую выбеленного желтка, мидей лежит на матрасе без простыни, рядом только пустые полки, пустые раскрытые шкафы, старый телевизор в углу выдернут из розетки и скорей всего не работает. но в комнате есть окно. из окна бьёт жестокий солнечный свет, того же оттенка что и стены, выбеленный, будто искусственный, больничный. мидей скатывается с матраса и пару первых метров преодолевает на всех четырёх конечностях, пока головная боль не перестаёт усиливать исключительно для него законы гравитации и притяжения. когда он доплетается до окна и хватается за оконную раму, чтоб устоять на месте, то всё ещё не знает, что ему думать. нет, он знает. он не хочет знать этого, но знает. он хочет забить это знание насмерть, но оно бессмертно.  ранчо.  зелёная ровная пустошь, свободная от людей, и далёкие горы, маячащие из под вуали солнца.  – это дом моего детства. – говорит фаенон, опираясь о дверной косяк, его взгляд нежен, мягок, белки глаз как прохладная подушка. – конечно же не он в точности. это он из моих надежд, позволяющих мне выжить в той же степени, что помогал и ты. я подумал, как прекрасно объединить два явления, хранящих меня живым.  – что произошло вчера? – спрашивает мидей. кулаки начинают чесаться, а кровь кипеть. цифры не лезут в голову, только звуки ударов его разодранных в бархат костяшек о красивое лицо своего друга.  фаенон строит наивное, почти детское выражение лица. пересекает порог и присаживается на кровать. мидей замечает, что в руках у него стопка постельного белья.  – мы поссорились, и я не захотел заканчивать наше общение на странной ноте.  – что ты сделал дальше?  молчание можно резать ножом, и оно поддастся ножу сложнее, чем грудь еврипона – плотное, цементное, удушающее, пыльное и солнечное, как в аттике. откуда мидей знает этот воздух?  фаенон сидит, уперев глаза в плавящееся масло бегущего луча. луч пожирает туча. фаенон занят совсем не тем, чем должен – он молчит. это непривычно для него. молча и застывше он похож на подпирающую здание колонну. мидея иногда удивлял парадокс колонн, созданных для подпорки и защиты, но единственно выживших из всей архитектурной композиции – армия без государства. – фаенон, чем больше ты молчишь, тем меньше оставляешь во мне дружелюбия. что ты сделал вчера, после нашей ссоры? и даже колонна даёт трещину. – ты случайно не хочешь спросить меня, чего я /не/ сделал вчера? – голос-тетива. сперва натянут, а потом фаенон срывается на повторение, и голос срывается вместе с ним, царапает пальцы, пускает кровь на них. – ТЫ СЛУЧАЙНО НЕ ХОЧЕШЬ СПРОСИТЬ МЕНЯ, ЧЕГО Я НЕ СДЕЛАЛ ВЧЕРА?  это глаза бешенной собаки, злой собаки, которых мидей никогда не гладил, будучи ребёнком. белки глаз как окровавленная подушка, на которой кому-то прострелили голову.  – я не узнаю тебя, – говорит мидей, и понимает, что это блеф. он никогда его и не знал.  что было между ними? детское дурачество и пара встреч, где они вели себя как придурки – и мидей так быстро дал расцвести в себе тёплым чувствам. он хотел запомнить его другом – но другом там и не пахло, там пахло совсем не другом. его тянуло к фаенону иной, неясной силой, будто он знал его раньше, до их детства, до их рождения, в прошлом жизни. и вдруг он это всё придумал. и это всё было сном наяву и самообманом.  мидей чувствует его дыхание на щеке, руки на своих плечах, затылок упирается в пыльное оконное стекло. он испуган. он ненавидит это чувство. он хочет разодрать собственный страх зубами и выдать за агрессию – как делает всегда. фаенон забирает его притворную ярость поцелуем в переносицу. теперь мидей лишь искренне испуган, спартанец без брони. – ты жив. хватит спрашивать меня о всякой мелочи. ты жив и не прикован, ты со мной и в безопасности, и я готовлю тебе завтрак, мидей, такой завтрак, какой ты любишь, чтобы было много твоего дурацкого протеина, я готовлю тебе яйца всмятку, бекон, сосиски, это прямо сейчас стоит на плите, так что… я пожалуй спущусь, пока там всё не сгорело.  мышца сердца выпускается из ледяных тисков и мышца языка развязывается, когда фаенон готов скрыться в дверном проёме.  – фаенон, ты сошёл с ума? верни меня домой.  это ещё один слишком реальный сон. сон, из которого он вынырнет, и ему будет девять лет, и он будет болтать с анаксой, играть с фаеноном и ждать дня, когда они вырастут, чтобы построить жизнь, в которой будут добывать искры счастья собственными руками – этого достаточно. мидей никогда не верил в богов, но он немо молится. сделай это сном. не делай из фаенона этого человека. не заставляй меня чувствовать то, чему я не могу – а если и могу, то попросту боюсь – дать название. но боги молчат, когда они сыты.  фаенон улыбается ему, в этой улыбке волны радиостанций и навязчивый звук перелистывания страниц. стоит мидею повернуться к нему спиной, и он увидит закрываемый стенд с сигаретами на своей заправке. прошу, прошу, прошу.  – мы уже дома. застели свою кровать, пожалуйста, я знаю, ты не любишь беспорядок.  фаенон спускается на кухню. кажется, под этой нагретой крышей действительно лишь спальня в мезонине – и какая-то дверь напротив. кладовка или туалет – какая к чёрту разница, фаенон думает, что мидей будет послушно застилать кровать и осматриваться вокруг?  мидей идёт следом за ним, спускается с лестницы, держась за перила, всё ещё угнетённый головокружением.  – эй, вези меня в город. или скажи, где мы, я сам доберусь.  фаенон как ни в чём не бывало стоит посреди светлой просторной кухни и завязывает на спине неряшливый узел лентами голубого фартука. кухонный воздух полон запахами жаренного, и к стыду мидея, его рот наполняется слюной. помешивая лопаткой яичницу в сковородке, фаенон отвечает, не поднимая взгляд. – мидей, ты не доберёшься отсюда никуда. и это не то, что я не хочу говорить – мы слишком далеко от того, что ты называешь «домом». во всех смыслах далеко. ты не принадлежишь тому месту. – и какому месту я по-твоему принадлежу, всезнающий господин?  всё с каждой секундой начинает бесить сильнее, злость отдаётся давлением на виски. спокойствие фаенона, его замкнутость, непонятная ситуация, странное самочувствие, голод. всё это действует на нервы – и можно расквасить ему лицо, наверное нужно расквасить ему лицо, но заговорит ли он? тарелка с грохотом опускается на стол, рядом с ней ещё одна, с таким же наполнением – фаенон садится на стул и наконец-то смотрит в полные замешательства глаза. с новой улыбкой скорее приказывает, нежели предлагает. – ешь.  несмотря на урчащий желудок, мидей включает антагонизм. – я не буду есть то, что ты приготовил.  – тогда корми меня.  и голос совершенно серьёзен. этот псих сидит перед ним в голубом фартуке, приковывает к стене голубыми глазами, держит его посреди абсолютного ничего, и мидею кажется, что он ослышался. или что всё это бред после пьянки. – что?  фаенон поясняет его же мысли.  – ты думаешь, твоя еда отравлена. тогда корми меня ей по своему усмотрению. чтобы не подумать, будто я выбираю себе пригодные куски. а потом ешь сам. – склоняет голову к плечу, и мидею не нравится этот прищур. – тебе нужно есть. особенно, если ты хочешь выбраться.   бред, бред, бред, бред, бред! не беря во внимание боль, мидей пролетает расстояние кухни в несколько размашистых шагов и бьёт кулаком по столу – из двух заполненных почти доверху кружек плещет кофе.  – я не буду играть в твои игры, бестолочь! мы больше не дети, и это не приносит мне совершенно никакого удовольствия, так что быстро верни меня туда, откуда я был похищен!  – кольцо царей принадлежит тебе. и рано или поздно, они о тебе узнают, они тебя найдут, и так как со мной ты простым испугом не отделаешься. ты слишком мало знаешь, и я не хочу расширять базу твоих знаний. я хочу, чтобы хоть один из нас по ночам мог спать.  измазанный сливочным маслом нож кажется мидею тяжелее, чем должен быть – и ещё тяжелее он становится, вплотную прижатый под подбородок сохраняющего спокойствие фаенона.  – о. ты можешь убить человека, миди? слабо верится, но допустим. как после этого ты собираешься попасть домой?  – уж поверь, выход я найду.  – нет, миди. не поверю. из нас двоих более беспомощным всегда был ты. – очередная улыбка в арсенале, бритва, лишившаяся пластиковой защиты. – но поэтому я так сильно люблю тебя.  мидей кривится. бред, бред… его руку бережно берут в две и фаенон ведёт нож выше, пока не достигает своих губ, язык слизывает талое масло у острия и у основания. это вызывает у мидея короткий ступор – слишком много раз за длящееся утро он попадает в его ловушки.  – сейчас у нас приём пищи. я буду слугой, пробующим еду на наличие яда. ну же. не хочется, чтобы всё остыло, стало невкусным, и мои старания прошли зря.  «старания прошли зря» с нажимом, как будто в эти слова он вкладывает больше, чем буффонада о завтраке. либо мидея уже вовсю параноит…  он почти наотмашь погружает наколотый на вилку кусок бекона с яйцом в раскрытый и готовый рот фаенона, и внимательно наблюдает, как фаенон проглатывает – и даже показывает, что во рту ничего не остаётся.  – вот. я проверил. позавтракаешь наконец?  голод морит мидея и садит его за стол.