молясь чужим собакам на парковке

воспоминаний из детства до девяти лет у него как будто вовсе не существовало – просто он проснулся в одну ночь, направил взгляд в чужую койку по соседству, и осознал себя, зная своё имя, возраст и местоположение.  анакса, попинывая банку и не поддерживая зрительного контакта, сказал ему потом, что такое здесь есть у многих. сознание тебя укрывает завесой безопасной тайны – как копы обвешивают место преступление желтой лентой «не пересекать». сухие факты из личного дела казались правдивыми, но не сопрягались почти ни с какими чувствами – обидно было за маму которую он не помнит, и отца хотелось назвать сто тысяч раз старым козлом и задушить скакалкой из спортинвентаря, если б предоставился такой случай. через 10 лет мидей узнает, что отец сам себя укокошил – окончательно съехал с резьбы в тюрьме и откусил язык.  так и надо было, наверное. мидей бы сам ему выбил зубы и вырвал язык из глотки, да только маму этим было бы не вернуть, жизнь в другое русло не обратить, всего-то и толку – месть за что-то, чего у него даже в памяти не осталось.  фаенон же наоборот каждый день добавлял подробностей к своей биографии, и в первые же недели стало кристально ясно, что он выдумывает. не было у него никакой сестры, никакого ранчо, никаких комбайнов, дюжины рябых кур и собственного пруда – только шрамы на спине и редкое заикание, но мидей молчал и изредка поддакивал «неужели?». потный и прилипчивый, и мидей мог выдохнуть с облегчением лишь когда тот убегал в туалет по двадцать раз на дню, вечно с отдышкой от снования по всем углам, гиперактивный, перевозбужденный и красный, и тянул его своими скользкими ладонями тыкать палкой в земляного тарантула или ещё какой-то детский лепет, делал болючую «крапиву», если на него не обращали внимания, ныл и вешался мертвым грузом до первого тумака, а потом их разнимали семеро.  и не то чтобы он фаенона терпеть не мог, просто уходить в свои мысли было проще, приятнее и привычнее, нырять в ту же глухую и слепую пустоту, из которой он зачем-то выплыл, без жизни до всего этого, без даже ужасных воспоминаний – гол как сокол, только несколько донатных шмоток при нём и татуировка красным на тощей детской ручке. был бы он чуть слабее иммунитетом – не зажила бы. анакса первый выдал предположение, аккуратно взяв его руку в свою, ледяную и чуть дрожащую, а не только приговаривал как это круто или пытался срезать канцелярскими ножницами из зависти.  – это может быть оберег. выглядит как руны, но нечто иное. может быть из какой-то другой системы, я либо не читал, либо не могу вспомнить.  мидей пожевал свои сухие губы, пораскинул мозгами чуток, впиваясь зрачками в натертый узор подошвы на ладошке анаксы. они оба тихие, нелюдимые одиночки, поэтому им держаться по всем законам надо бы вместе. анаксе в неосознанном поиске защиты, а мидею… он сам толком не понимал. может быть он просто хотел чтобы кто-то копался с ним в этом всём. узнавал, рассказывал, говорил. – если ты когда-нибудь прочтешь или вспомнишь, то скажи мне. пожалуйста.  попытался выскользнуть предплечьем из хлипкой хватки кожи с эффектом искусственного шёлка, грязного атласа, но анакса вдруг дикой кошкой цапнул и притянул назад, чищенным с утра ухом, будто знал о важном разговоре,  к своему свистящему рту с выбитым кем-то недавно молочным зубом.  – ну вообще. это может быть что-то из банд. но я… не уверен. если так подумать, то отец у тебя… – анакса прикусил язык и, видимо, в прямом смысле, так как сглотнул болезненно, запнувшись на полуслове, выдав лаконичное. – прости.  мидей попытался рассмеяться, но не вышло бы – просто улыбнулся. толком он боли по этому поводу не чувствовал, но что-то внутри кольнуло как-то неясно, секундно, зло. – я не помню его. я не злюсь на тебя. на него очень, и убью его однажды. не извиняйся. можешь меня отпустить, «профессор», и я пойду, спрячусь от фаенона?  ладошка разжалась, почти болезненная прохлада отступила от его кожи. мидей посмотрел на него и сказал, что принесёт пластыри, чтоб сгладить углы – в медицинский кабинет анакса уже принципиально не ходил – меланхоличная медсестра, сто процентов отупевшая на валиуме, вечно говорила ему подружиться с ребятами, чтобы его не били.  банды. даже тут играют в банды – то же самое хулиганье, группкой забивающее анаксу. мидей встал на цыпочки, чтоб заглянуть в зеркало над раковиной, осмотреть тату, будто оно лишь сегодня выжглось на его коже.  в этом не было вообще никакого смысла.  может какой-то дружок отца оттачивал навыки татуировки на мидее. почем ему знать, что творилось в доме у сумасшедшего старого полудурка?  – наконец я нашел тебя!  головная боль вырвалась из кабинки. фаенон достиг его в две припрыжки и снова повис на шее, давая ногам скользить назад по полу, будто он хочет утянуть за собой мидея, вдвоем упасть.  мидей бы столкнул с себя – но этот дебил пораниться, пришлось присаживаться на корточки.  он впервые заметил в этом положении, вернее, впервые внимание обратил, когда рукав слишком большой футболки на вырост задрался вверх, что у фаенона тоже есть тату.  дыхание перехватило от такой находки, но получилось выдать кое-как:  – ты себе ручкой нарисовал?  в горле пересохло, в груди замёрзло. фаенон хихикнул крохой смеха, будто кинул мидею промеж глаз алмазным резаком. – да! только я не знаю как её постоянной сделать. вроде бы-ы мне сказали иглой надо колоть, но надо просить у девочек, а там… не хочется.  и что-то теплое поднялось, как рвота по пищеводу, только от чувств, от ярости, и мидей тогда впервые ударил его с настоящей злостью – губу разбил. а потом убежал, быстро и дрожа. пластыри добывать – анаксе. и фаенону.  *** на табло горел постер бургера в расцветках стоматологии – белый фон, зеленое по бокам. мидей понял, что изображуха настолько в пикселях, что на листике салата не разглядеть маленьких травяных артерий. цыкнул. в дурдоме каждая мелочь считается за фатальную, и может быть именно эта смена окончится тем, что он притопит во включенном фритюре какого-то обнаглевшего забулдыгу-дальнобоя.  дыхательная гимнастика. закрыть глаза пока нет посетителей, досчитать до трех пока нет посетителей, и обратно, и заново – и так всё время, пока нет посетителей.  анакса натаскал его следить за дыханием, когда вспышки гнева перестали казаться единичными случайностями, плохим контролем, детским кризисом.  связал всё воедино – как всегда самый первый, и как всегда единственный.  кто понимал. – подобное случается и со мной. правда моя агрессия направлена внутрь, твоя же направлена наружу. вредить себе тоже не особо экологично, но так уж сложилось.  – ну и что делать с этой хернёй? анакса обернулся. такой сухой и костлявый, что мидей порой поражался – откуда в его мозгах есть энергия на раздумья. а может быть мозг и высасывал всю энергию из и без того хлипкого тельца, будто бы врожденный паразит.  двинул плечом, с которого от этого соскользнул слишком огроменный тяжелый свитер, прибавляющий килограмм пять весу. сказал – считай. счёт помогает упорядочить мысли. это самое примитивное и простое, что ты можешь делать, другие методу борьбы идут уже под наклоном. не поможет – расскажу.  пока что, худо-бедно, но помогало. белый пух шерстяного свитера цеплялся к коркам порезов анаксы, и дальше расспрашивать не хотелось. им тогда было пятнадцать, и анакса снова ему помог. так они и держались кучкой сирих-убогих, а фаенон… у того наверное появилось и ранчо, и куры, и всё на свете, потому что голубоглазого пацанёнка у которого в этих глазах била жизнь, а не звериное недоверие и пугающая взрослость, забрали в семью.  и мидей сначала делал вид, что ему всё равно, потом делал вид, что рад за него, но спал несколько дней подряд в штанах, которые фаенон ему облил чаем. и в тупом дневничке подростка был налеплен пластырь с одной из забытых драк.  может и не надо было так его избегать.  мидей трясет головой, обнаружив себя в комнате холодильника. на голых руках мурашки. он должен расставить напитки, заодно их посчитать – приятное с полезным, но приятного мало конечно, зябко.  пока он справляется с ледяной фантой, автоматическая дверца зала разъезжается и на заправку заходит кто-то.  – хозя-яйка, – горланят, растягивают слова.  мидей морщится, расправляется с фантой и выходит в зал. посетитель, как на зло, только стоит у кофемашины, и жмурит глаза на кнопки с такой внимательностью, будто сейчас будет смаковать изысканные зёрна в лучшем кафе парижа, а не бодриться кофеиновым шмурдяком, чтоб не сбить по дороге пару лосей и дорожных шлюх.  от нехуй делать мидей облокачивается у кассы и рассматривает этого чела. чел как чел – что тут скажешь. ковидная маска правда немного смущает в нынешнее время, но у всех свои заморочки. чел подходит к кассе со своим огромным стаканом черного кофе и пялится на мидея глубоко посаженными светлыми глазами. мидей замечает шрам.   – девочка где?  сонный мидей пожимает плечом, но потом вспоминает, что нужно быть… наверное? дружелюбнее.  – я сегодня работаю. я не могу распространяться о графике работы других сотрудников.  чел оказывается к облегчению и счастью не агрессивно настроенный по поводу своей пассии в лице сменщицы мидея. ставит кофе и ещё бросает с прилавка какой-то мерзкий талый злаковый батончик.  – но я и не заметил разницы поначалу.  мидей не знает как можно не заметить разницы поначалу, но просто пожимает плечами, скрепя верхним клыком по нижнему. один, два, три, два, один, два, три, два.  он широкий как ебучая дверь и будет выше наверное всех кто заедет после этого дылды-ловеласа.  этот, к слову, снова зажигает огоньки своих блёклых глазок и шарится по мидею совсем маслянистым взглядом, даже когда ему говорят: – сэр. карта или наличные?  тот всё так же стоит столбом. и мидей словно слышит его сбитое дыхание через маску, представляет как в ней мокро и мерзко от влажных, животных выдохов через рот, морщится.  – сэр. чем вы будете расплачиваться?  – к новостям! – восклицает диспетчер на радио. мидей успел забыть о существовании этих людей за бесконечным хитросплетением синтепоновой попсы про пластмассовую любовь и силиконовые жопы. – серийный убийца, по прозвищу – радио-помеха. – орудующий в ханстсвилле предыдущие пару месяцев оставил след в бирмингеме. полиция не даёт комментариев по поводу подобных «гастролей». последняя жертва – неопознанная женщина 25-28 лет. как и предыдущие жертвы, утоплена и после наступления смерти вынесена на берег. да уж.  новости не радуют, но ублюдки существовали с начала времён.  мужчина наконец протягивает ему карту.  – откуда у тебя эта татуировка? ты знаешь, что она значит? – блёклые глазки косятся на бейдж. – мидей.  один, два, три, два, один, два, три, два, один. – понятия не имею, набил что-то из интернета, потому что круто выглядит, ещё когда был совсем мелким. а что? плохое значит? оскорбляет кого? – да нет. просто выглядит как что-то, несущее определенный смысл. на обычный узор не похоже. пробей мне ещё лаки страйк. синие, будь добр.  сигареты достаются, пробиваются, отдаются. посетитель всё ещё не уходит, но зато уходит мидей – хрен знает, что у этого чудика в голове, но пепси макс сама себя не расставит ровным рядом.  когда мидей расправляется с ней и выходит, посетителя больше нет.  ну и хвала богам.  *** если бы у синдрома выжившего было человеческое воплощение, мидей мог бы сказать, что этому воплощению нужно чаще мыть кастрюли от своих вонючих харчей, потому что кухня у них общая.  анакса учится. нет, не так – /получает высшее образование/. /на гранте/. ну нихуя себе, бедная сиротинушка.  он занимается с какими-то челами латынью по интернету, прочими языками, химией, историей, всем что в голову прийти можно – с этого капает монета. симбиоз для выживания как в приюте, только теперь скреплен деньгами и бытом, а не защитой и пониманием.  мидей приедет со смены в семь утра и анакса всё ещё будет сидеть за компиком, с ногами под пледом, говоря с каким-то опёздалом с другого конца земного шара, у которого сейчас полдень.  может они пожрут вместе чето на этот ужин-завтрак, что мидэй принесёт с заправки.  они редко когда разговаривают о чём-то, молчать удобнее и привычнее для обоих, поэтому мидэй не может проглотить кусок сендвича, когда анакса говорит в пустоту.  – у меня сегодня был урок с одним парнем. из греции. знаешь, что я увидел? мидэй очень хочет играть в угадайку после ночи на ногах. греческий хуй? греческий йогурт? соус тцацики?  – что?  анакса протягивает телефон со снимком экрана, перекинутый с рабочего компьютера. за загорелым пареньком вполне греческой  наружности весьма небедный интерьер, красивый резной шкаф и картина.  с ягненком.  и на ягненке мидэй узнает знакомые красные линии, припечатанный к его телу узор – тату. единственная вещь, доставшаяся ему в наследство. анакса пресекает затянутость молчания. видно, жажда поделиться «забавным фактом» важнее любой морали. – это ритуальное клеймо. – прямо в лоб говорит анакса. мидэй даже не дёргается. сидит, дышит, смотрит. – в жертвоприношении есть довольно много тонкостей, я бы хотел тебя посвятить, но не буду. по виду ты хочешь спать и ничего не поймешь. что тебе нужно знать, подобные клейма выжигали на дарах определённому богу, чтоб, к примеру, не спутать, какая овечка определена на жертву, а какие – обычные, для шерсти и молока. жертвенные овцы, божественные и хозяйские.  мидей понимает, что всё же не разучился моргать. моргает. прекрасно.  один, два, три… кулаки сжимаются, нога под столом дрожит.  мидэй пытается быть адекватным человеком и не рычать как ёбаное зверьё. – это какой-то бред даже упрощенными словами. почему нельзя взять обычную случайную овечку.  взгляд как на детсадовца. наверное. мидэй не помнит, ходил ли он в детский сад. – ты бы стал дарить уважаемому человеку случайную коробку конфет, не глядя. не оформил бы свой подарок никак? в любом случае, я помню, что обещал тебе рассказывать информацию по поводу твоего кл… тату.  десять, девять, восемь, семь, шесть. – спасибо. это было столько лет назад, что мне уже давно всё равно. но спасибо, что не забыл. я помою чашку в следующий раз когда буду её использовать. спокойной ночи.  анакса остаётся один на один с сендвичами, колой, скриншотом и рассказанной правдой. кусает свой поздний ужин, будто ничего и не произошло. желает закрытой двери: – спокойной ночи. мидэй.  в своей комнате мидэй валится на кровать вниз животом и подгребает под лицо подушку. единственный раз, когда он встретил подобный символ – жертвенный дар для бога. так он был… кем он был в детстве? /чем/ он был в детстве? его родители были культистами? сумасшедшими язычниками? был ли мидэй зачат по любви, по пьяне или с религиозной целью? рожден на убой.  что всё же это значило?  неважно. замечательно.  мидэй переворачивается на бок, когда понимает, что дальше пары слезинок не последует ничего.  как хорошо, что он давно вырос и его это не касается. он сам по себе. один против всего, чем бы ни было это «всё», против мира и жизненный обстоятельств, живет как хочет и может. ну а тату… тату он перебьёт с этой же зарплаты.