молясь чужим собакам на парковке

это было бы сильным и лживым заявлением – сказать, что ему здесь нравилось. здесь не было мидея. были голубые занавески под цвет собственных глаз и вен, было холодное лето и распорка старых шрамов заново – и была отметка на руке.  иссиня-черными чернилами на нём выбили этот путь, мочёными розгами вбили в тело.  он знал это со времён первого воспоминания – у каждого удары была цель, каждому удару посвящался стих, и каждый удар был твёрд от того, что направлен он волей карающего бога, учящего сильного насилием, а слабому нарекая гибель в топке, нарекая питать мясным дымом пухлые облака.  фаенон знал, что родился под этой звездой, знал что был яркой точкой созвездия, знал, что был каждой линией и знал, что хочет чего угодно, помимо этого. выловить мидея в потоке жизни – бог послал рыбёшку браконьеру. самая заветная мечта была у мидея выбита на руке, но мидей стал заветной мечтой сам, весь – ох, как же хотелось быть тем же телёнком с тавром мяса высшего качества, богоугодной плоти только из печки – как же он хотел давать, а не забирать, потому что в пять лет он уже плакал в белые кудри меченым овцам, отбрасывая серп как будто вместе с этим он сможет отбросить сделанное серпом.  его возвращают на стартовую точку, всё начинается заново. он засыпал под эти непризнанные молитвы, говорил устной вязью смешанных языков и давал мазать коровьей кровью свое чело, принял серп в руки и имя в подкорку – авель. он такой не единственный. это общее название для их вида – как карниворами называют всех хищных животных, так авель – животное, обречённое приносить убитые дары с пастбищ мира.  ему надо было выбить тогда иголками татуировку жертвы – на всякий случай. он никогда не думал, что всё вернётся на адские круги своя.  люди сменились и дом сменился – его бы не отдали в руки, из которых он был вырван с посыпанным солью мясом. домик посреди ничего, ещё один такой же по соседству – двадцать с лишком человек, изолированное сообщество. другое, но такое же. ну да. наверное, это можно назвать и ранчо. голов скота больше чем людей, среди скота теплее чем в людском доме – фаенон опять засыпает в хлеву на сене – спящих с ним животных ему предстоит прирезать, но разве это не то же самое, что и спать в одной комнате с мидеем?  фаенон глотает горький комок колючей мокроты и пытается избежать своих слёз, закатывая глаза.  о боже, сеющий чтобы жать, о боже, родивший чтобы убить, о боже, давший, чтобы забрать, позволь им никогда не встретиться. фаенон принесёт тысячу жертв, чтоб избежать одной. чтоб никогда не наткнуться на предначертанного его окровавленным рукам, на его заповеданную жертву.  он бы никогда не отстал от него до тех пор, пока с ним не слился, пока не стал бы его точной копией, пока не забрал с его тела метку, переняв её на себя, дав какому угодно другому авелю рассечь своё горло и улыбаться, потому что клейма сняты с них обоих – на мидее нет клейма жертвы, на фаенона нет клейма убийцы.  фаенон перебирает завитую черную шерсть на теплом боку овцы как бусины розария, и думает лишь о нём. это его насмешка, это его испытание – он не прошёл его, и идёт окольными путями. пускай и так. если бог действительно хочет есть, фаенон набьет его пузо досыта. но только не им.  ***  – я не хочу возвращаться к папе. мерзко. жаловаться более чем противно, так ещё и ноги унизительно не достают до пола. гнеус стоял, смотрел и смеялся, как он карабкается на высокий стул. от этого настроение стало уже взъерошенное, обтертое наждачкой. мидей складывает руки на груди и убирает выпяченную вперёд от обиды губу, чтобы звучать серьезнее.  – там воняет и он дебил. и он всё равно всё время меня выталкивакт из дома, я на улице окажусь уже завтра, а может даже сегодня.  – но ты же понимаешь, что не можешь жить у меня всё время?  – почему?  – потому что я не твой родственник. твоя мама может мне навредить, если узнает, что ты здесь. по-хорошему, твоей маме нужно схватить тебя в охапку и увезти куда-нибудь подальше от отца. ты говорил ей об этом? горячее прокатывается по всей спине. этот придурок думает, что мидей такого не предлагал? он встряхивает головой, сгоняя знойный зуд раздражения.  – почему ты не возьмешь маму замуж тогда и не увезешь нас сам? или можешь даже не увозить. он тебе всё равно ничего не сделает. он не сможет.  от честности болезненно спирает дыхание.  – мне это незачем. как ни в чем ни бывало, гнеус подходит к холодильнику и достает два пива. рацион мидея в этом доме – слабоалкогольное пиво и хлеб с квадратиками желтого плавленного сыра, потому что гнеус не хочет подстраивать свой рацион под его нужды, не хочет устанавливать в своем доме реальность его присутствия. но дома мидей ест не лучше - мама пытается прокормить его чем-то, выводя гулять, покупает ему на заправках хот-доги и печенье, потому что дома отец имеет привычку попрекать их каждым куском и выбрасывать каждый кусок. мидей может поесть на нормальной кухне, только когда его из жалости подбирает гнеус. но это как насыпать бездомной кошки корма.  мидей сам открывает свое пиво и пытается цедить его через зубы – каждый раз кажется, что это поможет сделать его менее противным.  – давай так. сегодня я отведу тебя к маме. скажу, что нашел тебя в парке, да? и сразу же отвел домой, не заводя к себе. у меня дома не детский сад.  сколько голову не ломай, как руки в мольбах не выворачивай, не получится детским мозгом понять саму суть проблемы. мидей ведь никому не мешает здесь. обычно он просто сидит и смотрит телевизор, и вообще ничем не привлекает к себе внимания. к гнеусу приходят люди, иногда садящиеся на тот же диван, но они не шумные и не задирают его, только спрашивают «это твой сын?» если вообще его замечают. они затягивают на руках пластиковые ремни и иногда дёргаются, начинают курить вонь, или склоняются над столиком, подтягивая сопли – мидею всё равно, чем они заняты, пока он сам в порядке. но гнеус говорит, его дом не для детей, и его жизнь не для детей.  – я думаю, она сама сюда придёт. ей нужно купить что-то.  – вот поэтому и надо тебя выпроводить, пока она не пришла. ну что это… ребёнок в притоне пьет пиво. за такое не гладят по голове.  – ты обо мне заботишься.  – это не забота. мне просто тебя жалко чуть-чуть и всё. оказывается, даже такой придурок как я способен ещё на жалость.  – ты не придурок.  – не подлизывайся. ладно, я пожарю тебе нагетсы, после этого идём к маме.  – спасибо… мидей смотрит вниз, на свои ноги. великоватые кеды плотно обвязаны шнурками вокруг щиколотки. даже эти кеды ему дал гнеус, когда заметил как раскрывается пасть подошвы на старых кроссовках. мидею нельзя иметь никаких новых вещей, все деньги должны уходить на отца, на то, что скажет отец. мидей без понятия, почему его всё ещё не продали на черном рынке на органы – иногда ему кажется, что до этого момента осталось недолго ждать. гнеус ставит перед ним тарелку и выжимает лужицу кетчупа рядом с горячими оранжевыми нагетсами. мидей дует на них. может быть, когда он наконец-то убедит маму слинять от этого старого козла, они с ней будут каждый день есть на кухне что захотят.  *** не проходит и пары дней, как отец снова его выбрасывает на улицу. мидей вертится у заправки, сидит на корточках у привязанных собак и гладит их, если они не особо злые. заходить внутрь особого смысла нет – в кармашках ветровки пусто, от холодильных прилавков зябко, кассирши будут коситься на него, будто он что-то украдёт – ну украдёт, и что? большое дело. мидей тупит на свои кеды, когда его накрывает длинная тень.  – привет, миди. ты тут без мамы?  и тут он его достал. хочется морщиться, но мидей отвечает. – привет, ника. она на работе. я просто гуляю. как там старый гнеус?  ника взрывается маленькими, булькающими смешками, подтирая пальцем себе под глазом. он старший брат гнеуса, правда, слегка отсталый от каких-то событий прошлого. он не всегда таким был. теперь он редко выходит из своей комнаты на чердаке в доме младшего брата – и слава богу. с ним всегда неловко пересекаться. это первый раз, когда мидей видит его на улице. угловатое скуластое лицо при солнечном свете будто вот-вот испепелится, как вампирское.  – если он старый, то я тогда какой? мидей пожимает плечами.  – древний. доисторический. выбери что-то.  – ну и ну, добрый мальчик. чего ты торчишь снаружи. ты купил себе что-нибудь?  мидей уже готов сказать «да», но живот предательски урчит. конечно же заботливый папаша не напихал ему завтрак в рот, выгоняя.  – ясно. пошли, куплю тебе что-то перекусить.  – не надо.  – надо. отрубишься – собачки тебя скушают. идём.  ника, высокий как ель и костлявый как раковый больной, тащит его за капюшон в бездумную пасть раздвигающихся дверей заправки. витрины с сендвичами, салатными коробками и молочными шоколадками выглядят как раскрытые сундуки сокровищ для изголодавшегося мидея. он берет себе разрезанный на два треугольника бутерброд с курицей, бисквитный ломтик и банку фанты. ника смотрит на пиво в холодильнике, спрашивает мидея  – тебе взять?  несмотря на такую себе компанию, хочется хихикать над тем, как распахивает глаза сонная кассирша. ника берет четыре высоких банки и кивает мидею, чтоб тот сгрузил взятое перед кассой.  после они выходят, у ники на тонюсенькое запястье намотаны лямки гремящего пакета.  – хочешь к гнеусу?  мидей замирает. ника ещё никогда не говорил с ним так много и не был таким радушным. он какой-то слишком доброжелательный, и это заставляет напрячься.  – мне разве туда можно?  – а почему нельзя? ну подумаешь, поворчит немного, он всегда чем-то недоволен. или тебе больше нравится ходить вокруг да около, пока мамочка не придёт?  так противно лыбится. у него зубы продолговатые, чёрные, дёсны будто сточены под самый-самый корень и изо рта несёт. мидей отрицательно ведёт головой из стороны в сторону.  – я лучше сам погуляю. спасибо за еду, но мне надо идти.  – мидей. давай я скажу прямо, чтоб ты не пугался. я могу дать тебе немного денег, потому что мне кое-что предложили.  хоть ника и сказал «не пугайся», от подобного заявления сердце совсем уж падает в желудок. гнев и страх текут по трубочкам вен как ром и кола, смешиваясь в коктейль, который мама иногда пьет из банок, сидя на лестнице.  – что тебе предложили? – тяжелым языком рисует вопрос мидей. сердце всё в ледяных иголочках напряженного ожидания.  – ну знаешь… это сложно объяснить. да не пугайся ты так, боже. мне сказали сделать тату на ком-то, если в двух словах.  тату? мидей вообще не понимает. ника думает, он поведётся на это? что мидей даст придушить себя бутиратным платком и расчленить как телёнка на субпродукты? но ника шарит в кармане огромных, затянутых на специально пробитые дырки ремня, джинс. достаёт свой телефон-раскладушку и показывает на крохотном тусклом экранчике фотографию.  изображение на коже, бугроватый цветной шрам самопальной татуировки.  – ну и кому это понадобилось?  – не знаю! но в интернете чего только не найдёшь. я сутками залипаю на всяких сайтах в поиске подработки, и там действительно чего только не удумают заказать. то сбитых на дороге мелких животных скажут собрать, для таксидермии или чего-то ещё, то сломанные мобилки, да там чуть ли не в банку срать просят! тату ещё вполне безобидно. да ладно, мидей, не хмурься, я денег тебе дам. это же дом гнеуса. там с тобой ничего плохого не может произойти.  и он такой мерзкий, такой мерзкий, такой отвратный, но в одном он прав – разве может с мидеем произойти плохое в доме, где живет гнеус? это самое спокойное место, которое мидей знал в жизни. касаемо денег… может быть, если мидей спрячет их как-нибудь хорошо, то жить станет немного легче хоть на какое-то время? привязанные собаки лают на ревущие машины, ветер дует в лохматую голову, словно в паруса, направляя мысли в определённое русло. что может быть худшей вещью, которая с ним случится? что в этой конкретной жизни может быть худшей вещью? мидей вздыхает. ничего не говоря, он идёт впереди ники, направляясь в дом гнеуса.  *** на чердаке всегда жарче, душнее и пыльнее. пылинки зависают, плывут по волнам потоков спёртого воздуха, нагретая скудным солнцем крыша отдаёт все тепло комнате-аттику.  мидэй сидит на застеленном несвежей простынью раскладном кресле, кровати ники, пока сам ника обдаёт толстую иглу огнем из зажигалки для дезинфекции. маленький колпачок с краской стоит на носовом платке рядом с мидеем. если бы деньги были в кармане, он бы наверное уже сбежал, сверкая пятками. успокаивает одно – вроде как ему действительно будут просто делать татуировку, а не швырять в фуру и везти в забытье.  тату колят, сверяясь всё с той же фоткой на телефоне. мидей скрипит молочными зубами, пытаясь не дёргаться и поджимая пальцы в тряпичных кедах. больно, почти жжется, больно, но не больнее того, к чему он привык, не больнее накладывания швов на свои же раны. по сути – одно и то же.  ника проливает на салфетку немного текилы из крохотной бутылочки-шота и протирает татуировку, заканчивая. это какая-то даже излишняя забота с его стороны, но не мидею жаловаться. нанесение этой дряни занимает час или чуть-чуть больше, а потом ника клацает над его рукой камерой телефона, отгружает фотки на указанную в объявлении почту. мидей держит мокрую салфетку на тату после всего этого.  визжание ники от зачисления на карту заставляет дёрнуться. придурок.  – чудесно! спасибо, миди, за помощь. вот, держи.  мидей с недоверием косится на колющий его под бок ржавый ключик. резонный вопрос: – что это?  – а? понимаешь, мне аванса не давали, я на мели. это ключ от ящика гнеуса, где он хранит свои деньги. бери сколько хочешь. я как только сниму наличку, то все ему верну, обещаю, хех.  – ты хочешь, чтобы я обокрал гнеуса?  – не хочешь, не обкрадывай. мне-то какая разница? сердце бьется в остром раздражении. его обманули? он должен взять деньги гнеуса? зайти в его комнату, рыться в его личных вещах и брать деньги, которые этот прогнивший придурок ника никому никогда естественно не вернёт? мидей слегка дрожит от злости, кусает кончик языка и скребёт ногтями свою собственную ногу. почему он поверил? почему он так дешево купился? зачем он терпел это зря?  – эй…  мидей подрывается с места и несётся вниз по лестнице, на первый этаж, оставляя ключ.  он так зол га себя, он так зол на нику, так зол на всех, он так зол, что занимается черт пойми чем, вместо того чтобы жить обычную жизнь, чтобы быть одним из тех сопливых капризных детей, которые на заправке закатывают истерику, если папочка покупает им не пять сладких бисквитных ломтиков, а всего лишь три, если мамочка заботится о них и всегда находится рядом, и держит их за ручку. он не хочет думать о том, что давать колоть себя иглой за одно обещание денег – это замечательная идея, потому что уже ничего не может стать хуже.  он почти врезается в только что зашедшего в дом гнеуса. его останавливают за плечо и смотрят так удивлено, будто мидей – пробежавший по дивану клоп. – ты что тут делаешь?  – пусти… ника меня привёл.  ему дают подзатыльник, от которого аж в ушах звенит. это не идёт резонанс с его собственной злобой, от которой маленькое тельце вибрирует, словно вот-вот разлетится на миллион крохотных отшмётков. – ника? зачем ты ему? что он делал?  мидей скрежечет зубами, подтягивает густые сопли и меньше всего на свете хочет, чтобы с ним говорили. даже собственный голос не может покинуть пределы связок, не вызывая острого, кипяточного раздражения.  – он ничего не делал, ему стало меня /жаль/, – слово обжигает ротовую полость. – он увидел меня на заправке, привёл сюда, чтоб меня не украли.  гнеус опять дает ему оплеуху. да что ж ты будешь делать, будто это имеет какую-то силу и какую-то ценность, будто мидей не получает их на завтрак словно оладьи.  – что он делал?  – ничего.  боже, он не должен жить в мире, где всё представляет опасность, где все только вредят ему, где есть градация людей, причиняющих ему вред, и люди которые делают ему не так уж и плохо, беспокоятся, чтоб люди похуже не причинили ещё больший ущерб. гнеус медленно выдыхает сквозь зубы, смотря в стену и пытаясь успокоиться. мидей пялится на него, собирая двхание в кучку и царапая изнанку своих ладоней. придурок. мидей не обокрал его, а этот придурок будто с катушек съехал. придурок. больной идиот. и никто не лучше. нет никого лучше, чем этот идиот. гнеус срывается на верхний этаж, на ходу рявкая «стой здесь».  через пару минут нику спускают с лестницы кубарем, и гнеус волочит его за шиворот футболки, скрываясь за дверью кухни и щёлкая щеколдой, закрываясь. мидей слышит как кричит и рычит гнеус и как мерзко писклявит ника в ответ, голос у него такой же худой как и тело. слышит, как прикладывается тело об все углы, слышит вздохи от ударов ногами по корпусу. ему не страшно. ему всё равно. ему не страшно, даже когда подобное происходит между папой и мамой. на нику ему совсем всё равно. он даже радуется. будь мидей старше и больше, он бы сам его избил до смерти.  тату остро ноет, течёт по руке красными чернилами и сукровицей. мидей поднимается на чердак и забирает ключ. всё равно. они все придурки. все животные и придурки. он всех их терпеть не может. лучше бы его расчленили за эти деньги. тогда бы он больше никогда не увидел ничью из этих рож.