Вспомнить всё

      Гулкий ветер выл за окном, деревянные ставни скрежетали в его танце, где-то во мгле снаружи завыли дикие, беспокойные волки. Свет от экрана телевизора ярко освещал комнату без люстры, с потолка свисала голая лампочка накаливания, горелая и одинокая. «Почётные похороны прошли вчера, тринадцатого июля. Каждый, пришедший почтить память героям Коно́хи, оставил на могиле Куш...» — голос диктора вечерних новостей перерастал в неприятное шипение с каждым завыванием ветра снаружи, но юноша, сидевший на ковре прямо перед телевизором, знал, что на общей могиле Куши́ны Узума́ки и Мина́то Намика́дзе оставляли розы с шипами, в знак протеста, и антивоенную символику, в которой он не разбирался. «Президент Хирузе́н Саруто́би посмертно наградил су-шш-ружескую пару орденом доб-шш-сти и отваги, а также в своей речи призвал гра-шш-дан не верить слухам о намеренном сокрытии сме-шш-ти пары в период военного конфликта тысяча девятьсот девяносто шестого года, которые, по его сл-шш-ам, "попытка провокаторов посеять зерно волнений, чтобы ос-шш-абить нашу бдительность и нарушить мир, построенный страданиями наших близких 20 лет назад"». Юноше не было интересно это заявление — он мало что знал о политике, о Третьей войне, прошедшей почти двадцать лет назад. Он знал лишь то, что война сделала его сиротой, а остальное уже было не важно. Ему было неведомо как реагировать на то, что произошло за последнюю неделю — вся его жизнь перевернулась вверх дном. На экране телевизора в толпе над свежей могилой он заметил свой собственный силуэт, его светлые волосы, обычно лохматые, вы‌гладил дождь, и было не ясно — он или слёзы текли по его щекам. Скорбь не отражалась на его лице. Он сам не был уверен в своих чувствах, похороны прошли только вчера, но всё, что касалось его собственного мнения и ощущений по государственному трауру словно растворилось в памяти. Ещё неделю назад он знал себя как безотцовщину, выросшую в предгорной деревушке. Самая обычная деревенская школа не смогла вы‌родить из него громкого хулигана, и несмотря на то, что всегда был кто-то, кто указывал на него пальцем и запрещал своим детям водиться с ним, он был вполне обычным парнем, довольным своей жизнью. Кто-то считал его даже слишком довольным, это попросту не вписывалось в его образ жизни: не было семьи, крыша над головой была скромной, а льготных выплат на еду еле хватало. Каково было его удивление, когда к его шаткой халупе на окраине деревушки подъехал дорогой внедорожник, из которого вытянулась линейка мужчин в обмундировании, а после них вышел неизвестный дипломат, который представился неким Иру́кой Уми́но. Они были не менее удивлены тем, что он ни на секунду не застеснялся своей «пародии» на дом, которую ему выделили местные органы почти десять лет назад. В нём не было даже прихожей, входная дверь вела сразу в спальню, вместо кухни стоял одинокий стол рядом с диваном; ни о какой ванне даже речи не было — все нужды справлялись на заднем дворике, где одиноко стоял кран с ключевой водой и деревянный туалет. Всё зимнее время, очевидно, юноша мылся в местной бане около источников, до которой пешком было полчаса. «Мы приехали в эту даль сообщить вам», — начал тогда дипломат, — «что останки ваших родителей были официально представлены общественности. Нам велено сопроводить вас в столицу для проведения похорон, в целях вашей безопасности, ваша личность не будет объявлена в СМИ». Солдаты почти запихали юношу во внедорожник и покинули деревню. Это был первый раз, когда он попал в крупный город. Через тонированные стекла всё сумасшествие бетонных джунглей казалось блеклым, вспоминая зелёные холмы его деревушки. Да и он сам был слишком озадачен для того, чтобы понять все масштабы города. Несколько дней он провел в доме дипломата, они прошли как в тумане. О чем шла речь: какие ещё родители-ветераны военных действий, какая посмертная награда и при чём тут был он сам? Он ничего не знал о семье и мало что помнил из детства. Его первые опекуны — старая супружеская пара — говорили, что его нашли на окраине деревни. Местное самоуправление отдало семилетнего мальчика им, но когда проложили первую дорогу от деревни до ближайшего областного центра, пара переехала к своим детям и внукам, а с собой брать прокаженного ребёнка они не захотели, под страхом дурного влияния на родных. Так с ним поступали ещё несколько семей, по которым его кидали власти. Сирота не вызвал симпатии, а безумное тату на весь живот отталкивал мамаш, которые купали ребенка, ещё больше. Никто не знал знаком какой беды было тату — с одной стороны так клеймили уже проданных в рабство, с другой — членов мафии. Многие считали, что мальчишка был ребёнком члена преступной банды, и если его взять к себе, беда придёт в их дома в виде внезапно объявившейся семьи. Когда он уже окончательно оказался на улице, ему пришлось выдать отдельный дом подальше от остальных. Неизвестно как, но дописаться до государственных органов о беспризорнике удалось, и ему вскоре начали слать выплаты на еду, которые через пять-десять рук кое-как и в какой-то мере доходили до него. И пройдя через всё это, узнать, что ты был достоин уважения хотя бы по причине того, что твои родители погибли за эту страну — не то что ошеломляюще, но обидно. Конечно, подробностей он не знал, никто не удосужился за несколько дней обмолвиться с ним даже словом на эту тему. Всё, что он обсудил с дипломатом — во что он должен быть одет на похоронах и где должен стоять, чтобы не светиться перед камерами. Сейчас, смотря на экран и четко видя себя в толпе, он горько усмехнулся. Либо работали ребята не особо оперативно, либо его просто убедили в том, что он останется, как говорили в фильмах, «инкогнито». После похорон он сразу вернулся в деревню. Встретили его не радушно, все надеялись, что он не вернётся, потому удовлетворение от возвращения домой уже горько осело у него в груди. На днях ему сделали предложение, от которого нельзя было отказаться... Нет, ему заявили, что он покинет деревню и переедет в город. По дороге обратно он думал, что ему хватит упрямства, чтобы остаться, однако разум кричал ему бежать отсюда. Бежать и хвататься за предложенный шанс на новую жизнь, чтобы найти кого-то, кто не будет его прогонять. И, с учётом произошедшего, найти самого себя там, где он должен был быть, на месте, с которого его спихнула суровая война. Новости закончились, за окном закапал дождь. Он решил для себя, что нужно попробовать, потому что зачахнуть под улюлюканье деревенской толпы сейчас казалось гораздо страшнее, чем когда он делал вид, что его удовлетворяло свое положение, потому что не имел даже догадок, что по другому может быть. Он отвернулся от экрана и потянулся к лежавшему в метре паспорту. До этого у него никогда не было никаких документов. Все звали его Ме́нма. Просто бесфамильный Менма. Но теперь у его имени была своя история, свой род. С этого момента его звали Нару́то Узумаки.