Noroi

Токио, наши дни.

       Не может перестать на него смотреть. Не может иначе. Не умеет. Он слишком долго знает Чимина, чтобы отвлечься хоть на мгновение, потому следит неотрывно, даже если приходится призвать магию, чтобы оставаться незаметным. Взгляд ногицунэ прикован лишь к тому, как Пак просто сидит за своим рабочим столом и пишет что-то в блокноте, шевеля губами, будто проговаривает написанное. Карандаш порхает, на полях блокнота появляются незамысловатые рисунки, а Чимин кажется таким умиротворённым. Юнги помнит каждое его воплощение, каждый характер, сочетающий в себе знакомые черты в разных комбинациях и обстоятельствах. Он помнит буквально всё.        Ненавидит ли себя за сотверённое? Пятьдесят на пятьдесят. Он должен был поквитаться с тем, кто убил кицунэ, которого он любит с самого детства. С тех самых пор, как маленького и потерянного Юнги привели в имение отца Чимина. С самого первого взгляда. Жалеет ли он о том, что Чимин тоже немало страдал из-за его решений и действий? Конечно жалеет. Но Юнги слишком жесток, чтобы остановиться. Да, он хочет избавиться от проклятья ради Пака, однако не желает, чтобы Чонгук получил послабление. И за столько поколений, за такое количество перерождений невозможно их уже разделить. Юнги отчего-то болезненно кажется, будто, даже если им удастся избавиться от проклятья, этих двоих расцепить уже не получится.        Он фыркает и дёргает ушами, смотря за тем, как Чимин откладывает свои дела и гасит настольную лампу. Обычная жизнь ему не идёт. С содроганием и трепетом ногицунэ вспоминает, каков он был в своём родном, принадлежащим серебристому принцу обличии. Чтобы светлые, цвета луны волосы ниспадали по плечам на цветастое яркое хаори — Чимин всегда любил такую одежду. Чтобы янтарные глаза смотрели с лукавым прищуром, а губы — пухлые, притягательные — изгибались в по-настоящему лисьей ухмылке. Юнги скучает. Каждый раз скучает слишком сильно. А после ненавидит себя всё больше и уничижает каждой проскользнувшей мыслью, едва не сводя с ума.        Чимин переодевается в пижаму, а Мин отворачивается и наблюдает за окрестностями. Он замечает боковым зрением, как Пак укладывается в кровать и ещё долго переписывается с кем-то. С кем же… конечно с проклятым оммёдзи, к которому так сильно тянет Пака из-за проклятья. Фыркает, дёргая агатовыми хвостами, и меняет положение тела, потому что ужасно устала спина из-за сидения в неудобной позе. Юнги вздыхает.        Они несут караул у дома Чимина каждую ночь по очереди, потому что боятся, ведь охотник или охотники потенциально опасны для Пака. Тот, даже обладая мощью кицунэ, всё ещё находится в смертном и слабом теле. Чимин не сумеет постоять за себя, не сможет отбиться, когда того потребует ситуация. Потому друзья скрытно сторожат его, чтобы ни единая мошка не попробовала Чимину навредить.        Гнев Юнги растёт. Словно пожирая внутренние органы, он теплится и жиреет, доводя Мина до белого каления, вынуждает вскипать кровь и обжигать вены да внутренние органы. Он снова раздражённо фыркает, когда замечает, как Чимин улыбается, отвечая на чужие сообщения. А после, посмеявшись, блокирует экран. Комната Пака погружается в темноту, и Юнги приходится напрягать потустороннее зрение, чтобы разглядеть его расслабленное лицо. Подкрадывается поближе, останавливаясь незримой фигурой, даже не отбрасывающей тень, возле водостока, парит над землёй и домом. Он не должен приближаться, Намджун дал указание, чтобы Юнги ни в коем случае не раскрывал их замысла с патрулем возле дома Пака, но сдержаться не выходит.        Достаточно единого щелчка пальцами, чтобы окно открылось перед ногицунэ. Он беззвучно опускается ногами, обутыми в гэта, на поверхность рабочего стола и застывает. Лунный свет падает на умиротворённое лицо Чимина, лисья суть во сне проступила из-за ослабленного контроля и, стоит Юнги издать даже малейший шорох, как острое серебристое ушко дёргается, улавливая его. Ногицунэ же просто стоит, упершись гэта в поверхность столешницы, а бордовое хаори, которое он любил носить и раньше, повязано серебряным пояском. Юнги наблюдает. Сам же прокручивает в голове лавину мыслей, которые постепенно травят ногицунэ всё сильнее. Он медленно моргает, позволяя проявиться кроваво-красным глазам с вертикальным зрачком, а после морок скрывает проявление эмоций, вырвавшихся из него.        Хочется многое сказать Чимину, да имеет ли на то право Мин? Он так же беззвучно опускается на пол и, не издавая лишнего шума, оказывается рядом с чужой кроватью. Серебристые хвосты горой лежат позади устроившегося на боку Пака, а сам он обхватил бедром свёрнутое в рулон одеяло. Юнги вновь только наблюдает, поджимая губы. Склоняется поближе, его тёмная чёлка падает, скрывая тяжёлый, виноватый взгляд.        — Наверное, я не заслуживаю прощения, — вздыхает Юнги, ненадолго зажмуриваясь. — Потому сегодня побуду вором. Первый и последний раз… во всех жизнях.        Он проговаривает шёпотом, воровато оглядывается и склоняется над Чимином совсем низко, чтобы едва ощутимо, будто перо прикасается к коже, дотронуться губами до чужого рта. А после тут же отскакивает, скрываясь в тенях и исчезая за пределами чужой комнаты. И только лёгкая штора покачивается, выдавая, что кто-то только что был в комнате.

***

       Когда Чимин возвращается из школы, бросает на пол свою сумку и уже намеревается переодеться, то замечает, что Юнги сидит прямо на его кровати. Всё в той же школьной форме с неровно висящим галстуком и расстёгнутым воротом рубашки. Он внимательно глядит на Чимина, так, словно прописался тут, а не оказался в личном пространстве Чимина волшебным образом и, кстати, без спросу и приглашения.        — И что ты тут делаешь? — вздёргивает бровь он, тут же скрещивая руки на груди.        — Поговорить пришёл.        — Если ты снова собираешься завести шарманку по поводу Чонгука и моего общения с ним, то лучше даже не начинай.        Чимин сводит брови к переносице и выглядит довольно грозно и решительно, тогда как Юнги — мертвенно спокойным. На его лице не отображается ставшее за последние недели привычным раздражение, он просто сидит, согнув ноги и опершись предплечьями на колени. Наблюдает, анализирует, оценивает. Чимину без лучшего друга тяжело, особенно в такой вот напряжённой и непривычной для него ситуации, он хочет, чтобы их отношения вернулись в прежнюю колею, чтобы наладилась ситуация, чтобы не было так печально, тоскливо и порой даже одиноко без прежней беззаботной компании. С тех пор, как кицунэ открылись ему, осязаемо и нежданно между парнями повисло постоянное напряжение. Больше никто не притворялся — нет необходимости, не утаивают почти ничего, пусть у Чимина и оказывается постоянным гостем в груди ощущение недосказанности.        — Я ведь не просто так говорю тебе о том, чтобы ты прекратил с ним связываться, — голос Мина вдруг кажется даже немного подавленным и уставшим.        — Я не пойму, если ты продолжишь говорить намёками, — вздыхает так же устало Пак, присаживаясь на кровать чуть поодаль от друга. Юнги тоже с места не двигается. — И, знаешь ли, немного раздражает твоя позиция.        Юнги молчит, будто на что-то решается, и Чимин, уловив миг его замешательства, задаёт в лоб:        — Что вы от меня скрываете? — ему искренне надоело, что друзья о чём-то умалчивают. Стойкое ощущение, что все нечто знают, все, кроме него, не покидает ни на секунду. И потому Чимин желает добиться ответов.        — Помнишь, — после продолжительного молчания подаёт голос Мин, — я говорил об охотниках, которые тебя убили?        Чимин кивает, не оборачиваясь к лучшему другу.        — Мы не просто перебили весь клан Якихора, — глухо выговаривает Юнги. — Мы, собравшись коалицией лисов, пожертвовали каждый одним хвостом и прокляли его главу. Прокляли на всю вечную жизнь души.        Чимин ощутимо напрягается, но всё ещё не поворачивается. Пока не может понять, что именно хочет до него донести Юнги. А друг не торопится пояснять, ковыряет брюки на колене и словно бы настраивается произнести следующую реплику.        — Мы использовали древнейшую, крайне сильную магию крови. Пожертвовали магической силой своих хвостов, добавив к тому свою ненависть. Мы прокляли охотника, чтобы его душа мучилась вечно, чтобы он раз за разом испытывал ту же боль, которую причинял нашим собратьям и тебе.        Чимин всё ещё не до конца понимает, потому слегка оборачивается на опершегося о стену ногицунэ, который смотрит с болью и виной. И тут его тело прошибает током.        — Девятихвостый лис, которого он погубил, должен был стать для него сперва самым лучшим подарком, Чимин. А после — самым ужасным наказанием. Он должен был страдать, чтобы искупить ужасы, сотворённые его руками, должен был мучиться, чтобы наши сердца почувствовали сладкий вкус мести.        Чимин моргает, его внутренности продолжают дрожать. Девятихвостый лис… но ведь… ведь по рассказам друзей Чимин и есть девятихвостый кицунэ… Юнги замолкает и просто смотрит на Пака с болью во взгляде.        — Что именно вы сделали своим проклятьем? — глухо произносит Чимин вопрос, едва способный выдохнуть звуки. Юнги молчит. — Что вы сделали, Юнги?! — уже громче требует ответа он, дрожа всем телом и поднимаясь на ноги.        — Мы использовали не только свои хвосты, но и твой, — хрипит Мин, выпрямляясь и спуская ноги с края кровати. — Мы прокляли самого жестокого оммёдзи, чтобы он влюблялся в того, кого прежде ненавидел, а после лишал его жизни своими же руками.        Чимин вздрагивает. Его обухом бьёт по голове догадкой. Перерождения. Чимин перерождается, когда погибает. Снова и снова он встречается с одним и тем же человеком, чтобы умереть либо от его руки, либо по его вине. Косвенно или прямо один и тот же мужчина лишает его жизни. Сердце колотится, словно сумасшедшее, прямо в глотке, и у Пака не выходит его сглотнуть или как-то попытаться успокоить. Он трясётся, сжимает руки в кулаки, и острые лисьи когти пронзают нежную кожу ладоней, пуская кровь, позволяя ей стекать по пальцам, срываясь с костяшек.        — Как звали охотника? — Юнги неотрывно следит за тем, как сменяются эмоции от шока на лице лучшего друга. — Отвечай, мать твою! Как звали оммёдзи, которого вы прокляли?!        Юнги опускает взгляд, а Чимин понимает, что ярость берёт над ним верх. Он, порыкивая, бросается к лучшему другу и хватает его за грудки школьной рубашки. Он трясёт Мина, голова того болтается, а во взгляде — боль. Боль и частица сожаления. Чимин не осознаёт, что плачет, что дыхание от плача прерывается и вырываются из горла болезненные хрипения.        — Ответь мне, Юнги, — рычит Чимин, обнажая заострённые клыки и скаля их от гнева. — Как звали охотника?        — Чон Чонгук, — поднимает, наконец, взгляд на друга Юнги, но силы тут же покидают Пака.        Его убили. Над его телом издевались. Но даже после смерти те люди, которые зовут себя его друзьями и почти семьёй, прокляли его душу, чтобы Чимин раз за разом перерождался в разных эпохах и ситуациях. И всё ради одной цели — месть. Месть Юнги и остальных кицунэ оммёдзи, чтобы он страдал. Но вместе с ним страдает и сам Чимин. Он влюбляется и любит так искренне и сильно, что невозможно передать ни словами, ни взглядом, ни криком. Он находит ту самую единственную возможную любовь, а после оказывается жестоко обманут близкими людьми. Потому что его любовь становится его же смертью. И как только раньше не сумел догадаться… словно пелену набросили на разум, а слова Юнги сдернули её окончательно.        Чимин чувствует, что ему не хватает воздуха. Лёгкие сдавливает рёбрами, те пронзают осколками разбитого сердца ткань, брызжет кровь, но это не так болезненно, как факт такого масштабного предательства. Чимину очень больно. Нет сил даже поднять взгляд от ключиц Юнги, на уровне которых находятся кулаки Пака, сжавшего его воротник, и посмотреть в глаза. Увидеть, что же испытывает ногицунэ, обрекший лучшего друга старадать веками и тысячелетиями, только чтобы пресытить свою ненависть и желание холодной, рассчётливой мести.        — Пошёл вон, — рычит Пак, в противовес стискивая ворот пальцами всё сильнее.        — Чимин…        — Закрой рот, Юнги! — не выдерживает, вскрикивает он. — Заткнись! Ты хоть понимаешь, что вы сделали? Вы прокляли меня! Вы…        Чимин почти задыхается от злости, она бурлит в венах, как чистый огонь. Мин не двигается, не говорит, лишь уставше глядит Чимину в макушку, а руки его повисают вдоль тела.        — Вы обрекли меня каждый раз умирать. Умирать жестокой смертью! — не выдерживает, цедит сквозь зубы Пак, встряхивая несопротивляющегося ногицунэ. — Вы обрекли меня мучиться из жизни в жизнь. Хорошо вам было? Весело?        Чимин не в состоянии сдерживать эмоции, он трясёт Юнги, который шепчет просьбы простить его. Но Чимин не может.        — Он не такой, — хрипит отчаянно Чимин. — Ты лжёшь, Чонгук не такой. Я знаю его… он не хочет меня убивать. Он любит меня.        — Проклятье всегда добивается своего, — отчаянно шепчет Юнги, прижимает агатовые ушки к темноволосой голове. — Он в любом случае убьёт тебя, даже если не своими руками, Чимин…        — Закройся! — выкрикивает он, едва ли не плачет от ужаса. — Он не такой! Он не убьёт меня! Он…        Слёзы скатываются по щекам Пака, отчаянные и почти сумасшедшие. Он не хочет верить в то, что Чонгук, тот самый ласковый, тактильный и любвеобильный Чон, мечтающий стать актёром и шепчущий слова о любви Чимину, способен лишить его жизни как в тех проклятых снах, которые продолжают преследовать Чимина. Он не поверит. Юнги лжёт. Чонгук не такой. Он говорит так, потому что хочет, чтобы Чимин отдалился от него, чтобы испугался.        — Пожалуйста, — хватает его вдруг за щёки Мин, убито заглядывая в краснеющие от слёз глаза.        — Не прикасайся ко мне! — отшвыривает его ладони Пак, отскакивая, но Юнги хватает за плечи и крепко стискивает.        — Чимин, ты должен держаться от оммёдзи подальше, — просит тот, кого Пак когда-то считал лучшим другом, — прошу тебя. Ради твоей безопасности. Мы… мы знаем, что ошиблись. Мы ищем выход, поверь мне.        — Как я могу тебе теперь верить? — округляет заплаканные глаза Чимин. — Как у тебя вообще совести хватает о таком просить, Юнги?        Мин поджимает болезненно губы, его ноздри трепещут от эмоций. Он тянется к Чимину, а тот хочет отойти как можно дальше, потому что больно. Он столько мучился… Предательство любимого мужчины во время восстания. Слуга со своей помешанной, больной любовью, задушивший его из ревности. Мучитель, который издевался и держал его в плену, сломав душу. Люстра, рухнувшая ему на голову и вынудившая сбыться самый главный страх. Сколько ещё жизней Чимин не успел вспомнить? Сколько он мучился, сколько раз погибал от своей же любви? И на этот путь его обрекли близкие люди, ведомые желанием отомстить, но совсем на какое-то время забывшие о том, что вместе с преступником погибает и страдает сам Чимин. Что он не может упокоиться, что душа его страдает, раздираемая любовью и ненавистью, болью и счастьем.        Гнев застилает взор, не получается соображать здраво. Красная пелена ярости вспыхивает перед глазами, и Чимин сам не успевает среагировать, как его костяшки врезаются в скулу Юнги. Тот охает от сильного удара, но Пак не собирается останавливаться. Он замахивается и ещё сильнее бьёт. Бьёт и бьёт, даже когда руки начинает саднить от боли, не останавливается, а продолжает врезать кулак в чужое лицо. Из разбитого носа некогда лучшего друга хлещет кровь, губы превращаются в кровавое месиво, зубы в розово-алых разводах. Один глаз уже начинает заплывать, но Юнги не сопротивляется. Кровь украшает рубиновым его лицо, и Мин зажмуривается, позволяя солёной чистой капле скатиться по окровавленному виску, очерчивая очищенный след. Чимина хватают поперёк туловища и с силой оттаскивают от уже порядком избитого Юнги, который теряет сознание и не двигается, почти даже не дышит.        Джин крепко держит Чимина, не позволяя двинуться, а Намджун присаживается на корточки рядом с избитым ногицунэ, на кого выпала доля словить самую яростную волну из рук девятихвостого. Чимин видит кровь, оросившую пол и часть простыни, куда брызнула, его рубашку и кожу Мина.        — Чимин… — зовёт Хосок, прижимая ушки к голове и сидя на подоконнике. — Что ты…        — Уходите, — хрипит он, широко распахнув глаза. — Я всё знаю. Я знаю, что вы прокляли меня, заставили мучиться не единожды. Уходите отсюда и не смейте больше приближаться ни ко мне, ни к Чонгуку.        — Оммёдзи, — хочет было начать Намджун, но Чимин кидает на него такой взгляд, что впору воспламениться.        — Проваливайте, — рявкает Чимин, не желая смотреть ни на одного из лисов.        Он вырывается из рук Сокджина, который виновато глядит только в пол, Хосок едва ли сдерживает слёзы. Намджун качает головой, но каждый из них понимает: Чимин имеет право злиться. Рано или поздно в их ситуации правда всплыла бы неприглядной лужей наружу. И гнев Пака обоснован и имеет место быть, потому кицунэ, подхватив избитого и бессознательного Юнги, исчезают из комнаты Чимина.        Тот не готов их видеть, не готов ничего слушать. У него в голове, в ушах и в венах — набатом боль от предательства, от того, что близкие для него люди так запросто позволили ему мучиться веками вместе со своим убийцей. Но Чимин отказывается верить, что Чонгук такой же, как те воплощения. Он сам не похож ни на одно из предыдущих, значит… Значит, Чонгук не таков. Он не убьёт Чимина, он любит его. А кицунэ стоит держаться от него подальше как можно дольше, иначе он возьмёт на душу грех и всё же кого-то из них лишит жизни. А сил в теле девятихвостого хватит, Чимин ощущает это всем нутром.        Но вспышка гнева отбирает слишком много энергии. Потому Чимин отчаянно присаживается на кровать и хватается за голову, пачкая светлые волосы и серебристые ушки окровавленными пальцами.

***

Эпоха Хэйсей, 1989 год. Токио.

       Чимин даже издалека выглядит слишком изящно и красиво. На нём брюки классического кроя и кожаные остроносые туфли на совсем небольшом каблуке. Волны светлых волос ниспадают, обрамляя красивое, но не менее мужественное, чем у него самого, лицо. Он терпит едкий сигаретный дым, хотя ненавидит курильщиков, против отца и не попрёшь. Бакумацу стоит и в очередной раз затягивается, о чём-то переговариваясь с сыном, но Чонгуку не удаётся расслышать из-за расстояния, которое их разделяет. Однако вполне хватает и выражения лица Чимина, чтобы понять — босс говорит нечто такое, что его отпрыску совершенно не нравится.        На людях, тем более в пристуствии людей Бакумацу, не стоит проявлять своего отношения друг к другу, потому Чонгук держит на лице безразличную маску и зажимает оранжевый фильтр толстых американских сигарет между зубов. Клацает зип-зажигалкой и глядит через стёкла солнцезащитных очков на тонкий язычок пламени. Откуда-то сбоку из аппарата проигрывается любимая песня, и Чонгук отвлекается на неё, чтобы не зацикливаться на Чимине. Они всегда должны быть осторожны, ибо в случае их поимки на «горячем», Бакумацу с ними церемониться не станет.        — Take the chance for romance,        Take my heart.        I need you so.        There's no time I'll ever go, — напевает невнятно Чонгук излюбленную «Сheri cheri Lady», зажёвывая звуки из-за сигареты во рту, он мурлычет мелодию и снова поднимает глубокие карие глаза на беседующих отца и сына.        Лицо Чимина по-прежнему просто источает недовольство, однако парень покорно кивает и отбрасывает со лба ловким движением густые светлые волосы, когда Бакумацу хлопает его по плечу и по-отечески то стискивает. Скоро закончат. Бакумацу не любит весьма долго возиться с сыном, особенно учитывая, что тот даже не собирается связывать себя с их стезёй. Чонгук выпрямляется, как только босс и следующий за ним сын приближаются.        — Отвези Чимина домой, Чон, — бросает взгляд на него Бакумацу, на что тот только кивает, сжав покрепче челюсть. — И без твоих обычных едкостей.        Лицо Чонгука выдаёт всю степень показного недовольства, ведь он давно научился делать вид, что ненавидит «бесполезного и хилого сынка босса». Потому снова молчаливо кивает Бакумацу, чтобы после, развернувшись на каблуках, двинуться в сторону припаркованного в нескольких метрах от них «Спринтера». Открывает дверцу пассажирского места перед Чимином, и тот грациозно садится на сиденье, вдруг внимательно оглядывая Чонгука своими лисьими глазами. Тот не реагирует, лишь захлопывает дверцу.        Тяжёлая кожаная куртка давит на плечи, а цветастая в узорах рубашка холодит кожу, когда с неба начинает срываться каплями дождь. Чонгук торопливо садится за руль и заводит мотор, чтобы его малышка принялась урчать, перегоняя бензин в двигатель. Чонгук оглядывается и, прикоснувшись к изголовью кресла Чимина, оборачивается, чтобы сдать назад. Оба молчат в течение всего пути. И молчание это продолжается даже тогда, когда «Тойота» останавливается возле большого здания в десять этажей. Чимин молчаливо ждёт момента, когда служащий его отца раскроет перед ним дверцу. Чонгук руку ему не подаёт, но замки в машине закрывает, чтобы тихо двинуться следом.        В такой час почти нет никого возле считающегося элитным жилого дома. Они видят только двух школьниц в коротких, перечёркнутых по подолу белыми полосами юбках с броским блеском на губах и толстыми сигаретами между изящных девичьих пальцев. Девчонки скрыто дымят за углом дома и даже не вздрагивают, когда двое взрослых мужчин проходят мимо них. Чимин не ведёт и усом, когда Чонгук поднимается следом за ним на восьмой этаж, и даже его дыхание не сбивается. Они не виделись с того момента, как Чимин уехал в Осаку, и это нервирует. Непривычно. У этих двоих и без того мало времени, чтобы провести его вместе.        Чимин, продолжая молчать, отпирает увесистой связкой ключей входную деревянную дверь квартиры, а Чонгук стоит, засунув руки в карманы тёмных свободных брюк-клёш. Они входят в прихожую, чтобы Пак смог снова запереть замок, на этот раз изнутри. И вот тогда уже ими обуяет безумие: Чонгук искренне соскучился по Чимину, он хватает боссовского сына за пояс и вжимает в привходную стенку, сметая вешалки с верхней одеждой Чимина. Зеркало опасно покачивается, когда Чон впивается губами в чужой рот, грубо сминая. Чимин мычит, обвивая его мускулистые плечи, затянутые в кожу куртки, царапает короткими ногтями и позволяет якудза мять свои бёдра. Они мягкие, несмотря на довольно мужественный вид Чимина, словно девчачьи, только лучше.        Чонгук вдавливает Пака собой в проклятую стенку, и им плевать, что зеркало может рухнуть. Чимин стаскивает с себя верхнюю одежду и дёргает куртку Чонгука, вынуждая скинуть прямо на пол. Летят туфли, звенят пряжки ремней. Светлая рубашка Чимина оказывается сброшена ещё на подходе к одной-единственной комнате, погружённой в темноту из-за плотных штор на окнах. Чонгук осыпает кусачими поцелуями светлую шею и плоскую безволосую грудь, прикусывает розовые соски, вынуждая Чимина издать ласкающий слух стон. Сам Пак, рыча от недовольства, справляется с мелкими пуговками на цветастой рубашке якудза, а после стаскивает её с массивного разворота плеч.        Он стонет, разглядывая увитые татуировками руки и ключицы, принимается целовать солоноватую кожу Чонгука, кажется, насквозь пропитанную табачным дымом. И, несмотря на всю нелюбовь к сигаретам, Чимин сходит с ума от запаха тела Чона. Он мычит, стоит Чонгуку буквально вытрясти его из штанов, опрокидывая на незаправленную кровать, а после весь покрывается мурашками, когда слышит впервые с момента их встречи и поездки к дому хрипловатый прокуренный голос:        — Давай, раком, принцесса, — и Чимин, ощущая дрожь в бёдрах, изворачивается, чтобы приподняться на четвереньках.        Чонгук шумно выдыхает через нос, глаза его блестят в полумраке комнатки, когда он сжимает ягодицу и отводит её в сторону, чтобы взглянуть на сжимающийся вход, который уже предвкушает, что с ним будут творить. Чимину видно даже через слегка расстёгнутую ширинку, как стоит у якудза, тот уже готов, но Чонгук не любит причинять ненужной, не возбуждающей боли, потому тянется к чужой прикроватной тумбе, всегда зная, что там найдёт.        Щёлкает крышечка лосьона для тела, и Пак вздрагивает, прогибаясь в спине, как только вязкая, жирная жидкость стекает между его ягодиц. Это возбуждает. Чимину всегда нравится, когда Чон занимается его растяжкой. У них есть определённый сценарий встреч, одинаковый, но каждый раз потусторонне волнующий и скрытный. Никто не должен знать.        Чимин всхлипывает, как девица, когда Чонгук вталкивает в него палец. Принимает с удовольствием тут же второй, пусть и цокает от лёгкой боли — слишком давно не было секса из-за обстоятельств. Уткнувшись лбом в сложенные перед собой на простыне руки, Чимин пошире расставляет ноги и прогибается, открывая вид для Чона — знает, как якудза это нравится. Дыхание того сбито, он двигает блестящими от лосьона пальцами внутри Чимина, как следует растягивая анус пальцами. Сам же ныряет рукой в трусы, чтобы обласкать уже гудящий от перенапряжения член.        — Принцесса, ты не должен оставлять меня слишком надолго. Я так либо лопну, либо с ума сойду, — показывает возбуждённую, налитую плоть он Чимину, а тот почти задыхается, ощущая, как скапливается во рту от подобного вида слюна.        — Проверяю твою выдержку, — хмыкает Чимин, — но что-то она совсем слабая, знаешь ли.        Чонгук отвечает ему звонким шлепком по ягодицам, так что остаются следы пальцев, а после грубо вталкивает три пальца, вынуждая Чимина заскулить, широко открыв рот, и попытаться ускользнуть, но тяжёлая ладонь между лопаток и непрекращающиеся фрикции ему не позволяют.        Чонгук доводит Чимина до оргазма пальцами, и тот валится грудью на простыню, стараясь отдышаться, однако это ещё не весь ритуал, который они любят проводить, когда долго находятся в разлуке. Чимин, чьи ноги по-прежнему дрожат от недавно достигнутого пика, не одеваясь, сползает с кровати и тянет Чонгука, чтобы тот уселся на самом краю. Якудза возбуждённо глядит на него, прикусывает изнутри щёку, чтобы ткнуть туда следом кончиком языка, а Пак только ухмыляется и устраивается меж широко разведённых коленей. Чонгуку нравится это положение, оно тешит как нельзя его самолюбие, потому якудза растягивает в плотоядной ухмылке губы, когда обнажённый Чимин тянет его брюки с нижним бельём прочь.        Гортанный стон разносится по тёмной комнате, как только Пак, обхватив ладонью налитый венистый член, тут же погружает его в рот на половину и блаженно смеживает веки. Слюна копится во рту и стекает между губ по стволу, когда Чимин медленно то погружает, то выпускает плоть изо рта, посасывая головку, она струится по его подбородку, смачивает кожу и облегчает скольжение. Чимин с аппетитом поглощает возбуждение, берёт всё глубже и сильнее, вынуждая Чонгука низко и с наслаждением стонать, управляя светловолосой головой, чтобы задать необходимый ему темп. Якудза откидывает голову назад, и копна тёмных волн падает от лица, обнажая его острые черты. Чимин постанывает и стискивает колени, когда позволяет члену проскользнуть почти в самую глотку, он скулит, когда Чонгук довольно грубо толкает его голову к своему паху, вынуждая двигать ртом активнее.        Но, не дав Чонгуку кончить, остраняется и оказывается сидящим на мощных ногах. Чонгук обхватывает Пака одной рукой за пояс, вгрызается в его губы, чтобы, обхватив язык, с мычанием его посасывать, пока свободной рукой приставляет головку к заранее растянутому анусу. Чимин задерживает дыхание и морщится, пока член раздвигает тугие стенки и входит до предела, вынуждая шлёпнуться бёдра Чонгука о мягкие ягодицы. Чимин высоко стонет, без стеснения и страха, откидывает голову назад, обнажая шею и позволяя якудза покрывать её грубыми поцелуями, царапать суточной щетиной мягкую кожу и кусать кадык. Чонгук без промедления начинает двигаться. Крепко удерживая пояс Чимина, он подаётся тазом вперёд, чтобы толкнуться как можно глубже, грубо шлёпает Пака по бёдрам, почти подкидывая его, чтобы следом насадить на плоть. Тот вскрикивает, протяжно стонет и закатывает глаза. Ощущение заполненности пьянит Чимина, и он начинает подмахивать сам.        Пальцы вцепляются в татуированные плечи, царапают на лопатках изображение золотистых карпов кои, пока его позвоночник простреливает от каждого отрывистого и жёсткого проникновения. Чонгук же, протиснув ладонь между их телами, двигает пальцами, сомкнутыми в кольцо по всей длинне колом снова стоящего члена Чимина, отчего голос того становится только выше. Вцепившись в плечи Чонгука, он с быстрыми и влажными шлепками опускается на член, позволяя лосьону, используемому как смазке, хлюпать от резких движений члена. Он кусает Чона за плечо, ощущая вкус его кожи, громко и надрывно стонет, подскакивая на члене, чтобы тот вторгся в него с новой фрикцией ещё сильнее, отбивая чётко по простате.        Чонгук низко стонет, грудной звук его голоса отдаётся за рёбрами Чимина, вынуждая низ живота наливаться свинцовой и крайне горячей тяжестью, пока головка едва ли не выскальзывает из растянутого ануса. Чимин дрожит, его пересекает второй волной удовольствия за сегодня, и он сжимается, прижимаясь к якудза всем телом, пока кончает ему прямо на живот. Чон же продолжает сжимать Чимина в руках, стискивая до белых следов пальцами светлую кожу на ягодицах, Чонгук рывками насаживает его на себя, стонет прямо в покрасневшее ухо, пока буквально долбит чужой зад. Чимин после оргазма только мелко вздрагивает и мычит в увитую узорами шею, а Чонгук, шлёпнув по мигом краснеющей ягодице, вбивается особенно глубоко. Так, что Чимина даже подкидывает и вынуждает вскрикнуть во весь голос от резкого движения. Чонгук кончает прямо в него, наполняя проход спермой, а сам с удовольствием вжимает тёплое крепкое тело с невероятно мягкой, бархатной на ощупь кожей. Он сжимает бока, мнёт до синяков сильные бёдра и вынуждает Чимина ёрзать на плоти, всё ещё остающейся внутри.        Они валятся на постель, как только способны восстановить дыхание. Чимин морщит нос из-за тянущей боли в пояснице после секса, а сам льнёт к Чонгуку, который беспардонно вытаскивает из брошенных у кровати брюк пачку Мальборро и закуривает прямо в кровати. Только сейчас они замечают играющее на фоне — где-то на кухне — модное радио, которое шипит, теряя волну.        — Ненавижу, когда ты куришь в моей квартире, — фыркает Пак, прижимаясь щекой к груди якудза.        — Ненавижу тебя игнорировать при боссе.        Чимин понуро замолкает и вдруг нерешительно поднимает на Чона взгляд. Очерчивает заживающую рану на боку подушечками пальцев.        — Я улетаю в Англию через две недели, — тихо-тихо, будто бы нерешительно произносит Пак. Чонгук даже замирает, не донеся фильтр сигареты до губ. — Отец отправляет получать дополнительное образование.        — И раньше сказать было никак? — шипит якудза, туша недокуренную палочку в Чиминовом стакане с водой.        — Я только сегодня узнал. Ты сам знаешь, что с ним бесполезно спорить, — тут же взвинчено садится на постели Чимин, прикрывая пах одеялом.        Чонгук буравит его нетерпимым взглядом. Они всегда так. Ссорятся, игнорируют друг друга, а потом, как дикие звери, сносят все преграды и падают в омут пьянящего секса. Чонгук уже привык, но Чимин, кажется, не сумеет до конца свыкнуться с подобным течением романа.        — Чонгук, — серьёзно начинает Чимин, глядя на него, а светлые ресницы почему-то взволнованно дрожат. — Поехали со мной.        — Не смешно, — нахмуривает брови якудза.        — Я и не шучу, — зеркалит его выражение лица Пак. — Поехали. Если я закачу истерику, что мне нужна защита, отец послушает. Ты — его лучший парень. Он никому не доверит меня, кроме тебя. И там… там мы сможем…        — Не мели херь, — скидывает Чонгук одеяло с бёдер и встаёт с постели Пака. — Я не могу уехать, ты ведь знаешь. Босс не отпустит меня.        — Так и скажи, что не хочешь, — голос Чимина надрывается, когда он поднимается на коленях, стоит на матрасе и, прикрыв наготу, глядит в татуированную спину якудза, который выискивает свои трусы, брошенные на полу. — Ты хочешь от меня только секса, я знаю, Чонгук…        — Закрой рот, а, — грубо бросает Чон, обернувшись и застыв с нижним бельём в руках. Ничего этот Чимин не понимает в жизни. Он не осознаёт, что Гук — не тот человек, который будет петь ему дефирамбы.        Чимин обиженно поджимает губы, пока Чон натягивает просторные трусы на бёдра и тянется за брюками.        — Я тебя люблю.        — Ты ведёшь себя как истеричная девица. Прекрасно ведь знаешь, что я не оставлю Бакумацу и группировку, — рявкает якудза, прожигая Чимина взглядом. Его принцесса выглядит несчастным, болезненно раненым, почти плачущим. Чонгук слишком резок, он знает. Попросту не умеет по-другому общаться, он не привык, не подготовлен к таким ситуациям.        — Ты совсем недавно едва не погиб, — надрывным полушёпотом проговаривает Чимин, сползая с кровати и бросая одеяло.        Чонгук невозмутимо натягивает штаны и игнорирует подходящего обнажённого Пака.        — И?        — Я боюсь за твою жизнь, Гук, — шепчет уже совсем рядом, невесомо прикасается кончиками пальцев к следу на боку, который всё ещё кажется болезненно-красным. — Я боюсь тебя потерять.        — Значит, ты слаб, — оборачивается Чон, встречаясь с грустными лисьими глазами. — Я якудза, можно ведь понять, что моя работа опасна, принцесса.        Чимин обиженно поджимает губы, но не отходит, а только утыкается лбом в косточку на смуглом плече Чона.        — Пусть я буду слабаком для тебя, — едва слышно выдаёт он, — но я хочу, чтобы мужчина, которого я люблю, был жив, Гук.        Чонгук сильно стискивает челюсть и желваки на его скулах принимаются ходить ходуном.        — Поехали со мной, — якудза не сразу понимает, что кожа на его плече становится влажной, и от чужих слёз ощутимее стискивает челюсть. Он не привык, чтобы мужчины плакали, он совсем другой. Но Чимин…        Его воздушность, его «не от мира сего» состояние, его грация и неприсущая мужчинам красота… пленили Чона. Не было ни единой женщины в жизни, которую бы он хотел до таких красных кругов перед глазами, не было вообще ни одного человека, который так сильно укоренился у него — скупого и грубого — внутри.        — Прошу тебя, — продолжает Пак, но Чонгук понимает, что как бы ни хотелось улететь с ним в чёртову Англию, он не сможет. На носу большая стычка с другим кланом.        Чон поворачивается и обхватывает мокрые щёки Чимина ладонями. Целует — горячо, грубовато и чувственно, как свойственно лишь ему одному, а Чимин, зажмурившись, прижимается нагим телом к его.        — Я не могу, принцесса, — чеканит якудза, глядя в заплаканные глаза. — Я не могу. Ты должен понять.        — Тогда уходи, — всхлипывает Чимин, и они оба понимают, что это конец. — Уходи отсюда.        Чонгук последний раз целует Чимина и зажмуривается, когда понимает, что это — последнее их касание. Возможно, на многие-многие годы. Больно становится внезапно, но Чон держится и даже не подаёт виду. Он одевается и покидает чужую квартиру, пока слышит за спиной сдавленные всхлипы, которые будут ещё долго преследовать его ночами. Да и днями тоже, чего врать…

***

Токио, наши дни.

       Чимин снимает с лица театральную маску, которую они всей малочисленной труппой мастерили для предстоящего спектакля по «Самоубийству». Его лицо покраснело от усердия и летней духоты, царящей в зале, по шее течёт грим. Это был финальный прогон пьесы, а теперь остаётся только ждать самой премьеры, так что он даже немного волнуется.        Но волнение по поводу премьеры их школьной деятельности ничто по сравнению с тем, что творится внутри Пака. Его раздирает болью от предательства, ему плохо, потому что сны не прекращаются, и, зная правду, Чимин не способен отстраниться от происходящего. Лисов Чимин старается игнорировать полностью, не желая с ними контактировать в личных вещах, однако тот факт, что они участвуют в постановке, никак не отменить. Потому проводить вместе время приходится.        Сокджин снимает свою маску и грустно глядит на Чимина, который отворачивается от кицунэ, снова принявшего облик обычного школьника. Тот поджимает губы. Хосок выглядит подавленным, а с лица Юнги с помощью магии давно уже свели синяки. Чимин не хочет с ним разговаривать даже из-за пьесы, однако у них много совместных сцен, потому что Юнги играет персонажа, который хочет разлучить несчастных возлюбленных. Иронично, если честно, от этой мысли Чимин сильнее поджимает губы.        Чонгук мрачно на него смотрит. Ему явно не нравится ни настроение парня, ни его внешний вид. Он поправляет хаори на груди и ослабляет пояс.        — Ну, что же! — громко и с виду энергично начинает Чон. — Поздравляю с финальным прогоном! Ещё чуть-чуть и мы сможем выступить на небольшой, но всё же сцене.        Ласковая и мечтательная улыбка касается губ Гука, но никто ей не отвечает. У Чимина попросту нет сил ни на что после такого эмоционального потрясения, так что он старается выдавить из себя подобие улыбки, но получается плохо. Чонгук поникает, его плечи ссутуливаются, и Пака затапливает стыдом. Он портит своему парню впечатления от финальной репетиции, он скрывает от него слишком многое. И то, во что пока не получается даже поверить. Факт того, что Чон Чонгук — уже долгое время является причиной его смерти, причём иногда крайне мучительной, не прибавляет настроения. Паку не хочется верить, но какое ещё может быть объяснение тому, как в каждом воплощении Чонгук рядом с ним. Ненормальная тяга… Чимину совсем не хочется обосновывать свои чувства к Гуку каким-то сраным пролятьем. Он, взволнованно вздохнув, хочет было последовать за Чоном к кулисам, но его ловит крепкая хватка Намджуна.        — Надо поговорить, — с нажимом произносит Ким, но Чимин резко сощуривается, опасно и жёстко.        — Я просил не приближаться ко мне, — шипит он, стараясь выдернуть локоть, удерживаемый крепкой хваткой.        — Чимин… это серьёзно, — уже мягче и отчаянее просит Джун.        Пак всё же отшатывается. Злоба снова начинает бурлить внутри, обида и боль за такое количество пережитого, за смерти и мучения не позволяет здравому рассудку взять над эмоциями верх. Чимин снова сощуривается и едва сдерживает рвущийся из горла рык, хотя нарычать на кицунэ хочется до одури.        — Хватит. Вы уже достаточно сделали, чтобы помучить меня. Оставьте нас в покое, — с нажимом говорит Пак, а когда видит, как к нему приближается Юнги, то ярость сносит все барьеры.        Гнев затапливает рассудок, невозможо сдержаться, потому что на Юнги он зол больше всех. Обманщик, притворявшийся его лучшим другом, а на деле проклявший его, обманывающий по сей день, пока Чимин не узнал правду. Чимин упускает момент, когда суть вырывается наружу. Тэхён и Хосок охают, видя, как дрожат и яростно мечутся вокруг девятихвостого серебристые хвосты, а уши стоят торчком, улавливая каждый звук. И внезапно застывают, когда всё же слышат, как с грохотом выпадает из рук Чона коробка.        Чимин резко оборачивается, и гнев сменяется чудовищным ужасом. Тем самым, с которым на него глядит Чон. Глаза Гука расширены от страха, рот приотрыт, он смотрит на вырвавшийся облик кицунэ, а после срывается и, судорожно выдохнув, убегает. Скрывается за кулисами, намереваясь удрать через гримёрные, а остальные кицунэ бросаются, чтобы задержать его. Чимин запоздало реагирует, бежит следом, стараясь сокрыть лисий облик и обуздать эмоции, но выходит плохо, а в таком виде по школе, даже уже частично опустевшей, рассекать не имеет права. Он уже и так раскрылся из-за злости перед Гуком. Ему становится больно от страха, сменившего любовь и нежность в чужом взгляде, больно так, что нет возможности вздохуть.        Всё рушится вокруг Чимина, как карточный домик. И он, схватившись за голову с пушистыми ушками, сползает отчаянно по стене возле костюмерной.        Через несколько минут возвращаются лисы, и Намджун с бледным, как мел, лицом удерживает между пальцев, судорожно сжимая, красный квадратик бумаги с белыми чернилами, которыми начертаны символы, Чимину остающиеся неясными. Все остальные, кроме него, бледнеют так же сильно, как и Намджун, пока Чимин внутренне сгорает от боли и ярости на друзей.

***

       Чонгук влетает в съёмную квартиру и захлопывает за собой дверь, словно его это спасёт. Он искренне молится всем высшим силам, чтобы ему просто повезло. Конечно, Гук знает о существовании легенд про ёкаев, но каким оказалось шоком то, что он увидел собственными глазами. Приводит дыхание в порядок, ненадолго зажмуривается, пока сердце неустанно колотится в его груди. Когда отходит от входной двери, несколько раз проверяет, закрыл ли он её на все замки, но… не уверен, что этого окажется достаточно против ёкаев.        Чимин… человек, в которого с первого же взгляда Чонгук втрескался, упал, словно в бездну, оказался… лисом. Чонгуку страшно. Его руки трясутся, он не понимает, что ему делать с этой информацией, он не знает, как должен реагировать. Поговорить с Чимином? Можеть, ёкаи хотят его душу? Что им нужно? Почему это должен быть именно Чимин? Тот, кого так долго искал Чонгук, тот, кого он так сильно и стремительно полюбил. Ему больно от факта, что он убежал, испугавшись, но ноги сами несли его прочь, и сердце никак не перестаёт колотиться и болеть. Чонгук оседает на расправленный диван и хватается за голову. Пульс в ушах продолжает тарабанить. Что он должен сделать? Стоит ли приближаться к Чимину и его компании?        Но в голове возникает образ Пака — светлый, приятный, комфортный и тёплый. Образ парня, в которого без остатка влюблён Чонгук, без памяти и без собственной воли. Он так болел из-за влюблённости в человека, которого буквально упросил быть его другом. А когда получил взаимность… был самым счастливым на свете. Он даже рассказал маме, которая в курсе про ориентацию сына, об отношениях. Он хотел пригласить Чимина на зимних каникулах слетать к нему домой в Корею, чтобы познакомить с семьёй… Но почему в его жизни всегда так? Почему всё ломается, когда Чон только начинает строить?        Взгляд касается красной бумажки, прибитой чем-то к стене. Он моргает, понимая, что раньше её тут не было. Поднимается на ноги, чтобы с опаской приблизиться. Алая, увенчанная какими-то символами белого цвета, остающимися для Гука неясными, но отчего-то нечто пронзительно и знакомо вздрагивает в груди. Кунай. Бумажка прибита кунаем, а Чона пронзает испуганной дрожью. Он весь сжимается, видя блокнотный листок с крестом в клетку, пригвождённый рядом. На нём размашистыми кандзи написана фраза:        «Ты узрел только часть правды. Но есть кое-что ещё, что тебе следует знать о мире, в котором живёшь, о людях, которых считаешь близкими, и о себе самом. И если хочешь услышать правдивый рассказ…» — записка прерывается, начинаясь только на несколько строк ниже. Неаккуратные кандзи, крупные и резкие, они раздражают почему-то зрение.        «…ОБЕРНИСЬ», — и Чонгук опрометчиво поворачивается, тут же ощущает удар, а после — ничего, кроме темноты.

***

       Чимин находится не то что в раздрае, его нутро раскалывается на мелкие осколки и рассыпается по полу, сверкая в ослепительных солнечных лучах, которые кажутся померкшими для него. Пак соверешнно один последние дни. Кицунэ благоразумно не приближаются к нему, чтобы не попасть под всплески ярости Пака, но он ощущает, что кто-то из них постоянно находится рядом, это что-то сродни внутренней чуйке или восприятию ауры собратьев. Чонгук… болезненная тема. Его уже несколько дней с момента финальной репетиции нет на занятиях, на телефонные звонки и смс Гук не отвечает, продолжая игнорировать, дверь квартиры не открывает, а за её пределами — тишина.        Чимина это выматывает. Мало того, что ему морально плохо из-за навалившегося на него в последние недели, он едва ли способен удерживать завесу, так ещё и тот факт, что он напугал Чонгука, рвёт душу в клочья. Он не может его потерять. Он должен объясниться с Чоном. Несмотря на тот факт, что Чонгук является причиной его смерти в прошлых жизнях, и эти убеждение начинают противно укореняться в его разуме, Чимин отказывается верить, что в этот раз всё пойдёт по накатанной. Сам Юнги твердил ему, что данное воплощение, которым является Чимин, сильно отличается от прошлого, как и сами обстоятельства.        Он хмурится, трёт уставшие глаза — попросту отказывается спать, ведь там его преследуют призраки прошлого, а учитывая, что Пак в курсе, что смотрит за событиями прошлого собственной души и уже знает, чем каждая закончится, становится тошно. Мозг просто отказывается засыпать. Он измучен и иссушен. Кажется, что с пропажей Чонгука со всех радаров, его разум заклинило на единственной сейчас доступной мысли, становящейся якорем: он должен найти Чона и поговорить.        И только ради этого Чимин решается прийти сегодня в школу, чтобы отыскать одного ногицунэ и снова устроить ему трёпку. Чимин входит в класс, на нём нет лица: кожа бледного, почти серого оттенка, глаза с чернильными тенями под ними горят диким гневным пламенем, а губы потрескались и кажутся бледными. Пак уставляется на Юнги, и тот сразу же подбирается, буравит его взглядом исподлобья. Стоит Чимину только кивнуть в сторону выхода, как Мин поднимается и выходит. Они в полном, практически гробовом молчании бредут в сторону мужского туалета на этом этаже, Чимин впереди — засунув руки в карманы брюк, а Юнги с ровной, как палка, спиной следом. Только войдя в помещение, Чимин оборачивается и, схватив Юнги за грудки, впечатывает ногицунэ лопатками в плитку, которой выложены стены уборной.        — Где, мать твою, Чонгук? — хрипит, стараясь сдерживаться, чтобы продолжать удерживать завесу, он.        — Что?.. — моргает Юнги, хватаясь за запястья Чимина.        — Где Чонгук? Он не появляется уже несколько дней, — повторяет Пак.        — Я не знаю.        — Не лги мне!        Чимин снова перестаёт контролировать свою ярость. Она будто бы ему не принадлежит, будто бы нечто инородное внутри девятихвостого, но преодолеть ту не получается. Чимин едва дышит от гнева.        — Я не знаю, где оммёдзи! — шипит на него Юнги, отталкивая.        Между ними снова завязывается потасовка. Чимин хватает Юнги за плечо, а тот силится отстраниться и не причинить вреда другу, но драка оказывается неизбежной. Вовремя подоспевает Намджун, который, обхватив Чимина за пояс, оттаскивает от ногицунэ, но и ему тот заряжает локтем поддых.        — Чимин, да что с тобой такое? — хрипит в ухо сенсей, пока Чимин трепыхается в его медвежьей хватке и не может вырваться, чтобы снова лишний раз ударить Мина. С тех пор, как тот раскрыл ему правду о проклятье, Чимин не в силах себя сдерживать и не злиться, не желать сделать Юнги так же больно, как было ему каждое проклятое перерождение.        — Что вы сделали с ним? — уже едва сдерживая слёзы, выдыхает Чимин. — Где Чонгук? Он не виноват, он не пытается меня убить!        Лисы, каким-то образом собравшиеся в туалете, переглядываются.        — Мы не видели Чона с репетиции, — тихо произносит Хосок, с опаской поглядывая на кузена. — Мы не трогали его, Чимин…        Пак вырывается из хватки, и к нему приближается Тэхён. Снежный с подозрением, крайне пристально осматривает друга, а после хватает за плечи.        — Можешь снять рубашку? — осторожно просит, проникновенно глядя в глаза. Обнюхивает воздух вокруг Чимина, морщится, и Намджун тоже приближается, принюхиваясь. — Чуешь?        Джун подозрительно кивает и нахмуривает брови.        Чимин не хочет было сперва снимать рубашку, но прохладное прикосновение Тэхёна к его щекам вдруг ослабляет гнев, словно после жара окунаешься в холодную воду, она полощет тебя и снимает всякое напряжение. Чимин всё же подчиняется и стягивает с себя школьную рубашку. Намджун разворачивает его к себе спиной и дотрагивается до лопаток. Кожу пронзает болью, и Чимин неясно вскрикивает, но Тэхён закрывает ему ладонью рот. А после слышится треск рвущейся бумаги. Стоит Чимину обернуться, как он замечает в пальцах Намджуна красную разорванную бумажку с белыми символами.        — Ёбаный оммёдзи, — хрипит оторопело Юнги, приближаясь к Намджуну и вырывая лист у него из рук.        Гнев внезапно стихает. Становится проще дышать, апатия более так не давит на внутренности. Моментально легче и проще не становится, однако Чимину просто намного лучше. Кажется, будто эмоции не зашкаливают запредельно, грозясь сжечь его изнутри. Чимин хватает воздух ртом, и его швыряет от облегчения, а ласковые руки Тэхёна подхватывают кицунэ.        — Что это за дрянь? — хрипло и устало спрашивает Пак, глядя на лист.        — Печать, — напряжённо выдавливает из себя Джун, поджигая названную щелчком пальцев. — Такими печатями пользовались охотники на нечисть. Единственная магическая вещь, которую они себе позволяли, чтобы усилить возможности. Эта же печать утраивала все твои эмоции, и кто-то явно хотел, чтобы ты совершил ошибку.        Чимин моргает. Чувства не пропали, но утихли. Ему всё ещё дико больно от предательства друзей, он всё ещё пылко любит Чонгука и переживает о нём, но эмоции прекращают сводить его с ума своим количеством и силой, набатом бьющей по голове.        — Значит…        — Кто-то пробрался к тебе, — хмыкает Сокджин. — Но как? Мы несли патрули постоянно…        Джин вдруг вздрагивает и замолкает. Они… следят за Чимином?        — Не злись, прошу, — утыкается Тэхён лбом в висок Чимина, словно хочет сдержать волную агрессии, которая может вылиться из него. — Мы переживаем о твоей безопасности. Оммёдзи… клан, который мы истребили, пробуждается вновь. Печати и их влияние — доказательство оного.        Чимин просто устал. Он даже злиться не может. Кажется, чёртова печать высасывала всё это время силы.        — Чонгук пропал, — тихо-тихо, с отчаяньем проговаривает Пак, глядя на Намджуна. Более ему за помощью обратиться некуда.        — Он может быть с охотниками, — так же тихо отвечает сенсей. — Или быть охотником.        Душа Чимина отчаянно вздрагивает. Он старается, правда старается верить в то, что Чон не навредит ему, что проклятье не возмёт над ним верх, но надежда и вера… начинают рушиться, как старый, рассыпающийся камень.

***

Эпоха Хэйсей, 1989 год. Токио.

       Чонгук резко поворачивает на светофоре, игнорируя ярко-красный сигнал и едва ли не врезаясь в поворачивающую машину. Поездка ради обучения была блефом, Бакумацу просто хотел скрыть Чимина и увезти из Японии. Конфликты, которые прикрывались пустячными и почти обыденными между кланами якудза, на самом деле уже имели (не говоря о данном моменте) поразительный масштаб. И Чонгук в бешенстве, потому что Бакумацу скрывал это от своих людей, жертвовал их жизнями и слишком медленно собирался обезопасить Чимина. Он должен был увезти мальчишку раньше, потому что охота за его головой, как единственного наследника Бакумацу, началась уже давно.        Он едва ли не сносит ограждение, когда снова сворачивает, рычит от злости. Только несколько минут, потому что сообщили слишком поздно. Умирающий на руках босс сказал, что за Чимином ведётся охота и ублюдки намерены остановить взлёт самолёта, чтобы убить Пака. И Чонгук понял, что не сможет этого допустить.        Аэропорт появляется внезапно, даже шокирует ушедшего в себя якудза. Он стонет, когда приходится выйти из машины. Должен успеть, должен сообщить службе контроля, чтобы самолёт улетел раньше. Сделать хоть что-то, чтобы дать Чимину улететь прочь из Японии, а после, в Англии, его уже не будет так просто найти. Их друзья, к которым Бакумацу и отправлял сына, помогут наследнику якудза скрыться. Чонгук прижимает ладонь к животу и мычит, но сдерживается. Кровь просачивается между пальцами, стекает по ткани и пропитывает её. Он терпит ядовитую, пронзительную боль и ковыляет в аэропорт. Чимин… он должен спасти свою принцессу, даже если теряет драгоценное время для собственного спасения.        — Блять, — ругается шёпотом Чонгук, слыша крики и, кажется, звук стрельбы. — Блять! Нет!        Чонгук старается бежать, правда старается, он движется только на собственном упорстве и упрямости, хочет помочь. Ублюдки уже там. Они собираются устроить теракт в аэропорту, собираются убить много людей. Честолюбие — явно не его личностное качество, Чонгук хочет спасти только одного мужчину, лишь его, но если при этом сможет выручить невинных, против не будет.        В здании настоящая потасовка. Кровь, полиция, крики и звуки выстрелов. Чонгук уже едва стоит на ногах — он потерял слишком много крови, он ослаб, но продолжает изо всех оставшихся в его теле сил идти к Чимину. Он должен был ответить на его слова, когда Чимин говорил, что любит. Должен был умерить гордыню и жёсткость, потому что взаимно. По-другому быть не может, невозможно его не любить. Принцесса Чонгука, его единственный человек, к которому он испытывает подобное.        — Я должен тебе сказать, — хрипит Чон, а кромка губ изнутри уже покрыта красным.        Заворачивает, видя, как основная масса ублюдков держит несостоявшихся пассажиров прижатыми к земле. Кто-то плачет, тихо вскрикивают девушки и трясутся дети. Чонгук ковыляет к противникам, которые перебили их клан, к тем, кто убил Босса, каким бы скотом тот не являлся, но убили. А потом его глаза распахиваются, как только он видит светлые растрёпанные волосы, постриженные в стиле «маллет». Чимина швыряют к стене, и он падает, больно ударясь лопатками. Не издаёт и звука — слишком избит и изувечен. Чонгук вскрикивает и ускоряется, но всё равно не успевает.        Пуля с громким звуком вырывается из дула и пронзает лобную кость, достав до мозга. Взгляд Чимина меркнет моментально, он умирает всего за несколько секунд. Здание аэропорта пронзает истошным криком, который, оказывается, издаёт сам Чон. Он стреляет без разбору, выпуская всю обойму в противников, умудряется подобраться ближе, прежде чем в него попадает ещё несколько пуль, помимо той, из-за которой истекал кровью прежде. Чонгук воет, как раненый зверь, с грохотом валится на уже изгвазданный пол аэропорта, когда люди его клана влетают, чтобы расправиться с «террористами». Он не видит тела убитых противников-якудза, не видит погибших невинных людей. Только светлые прядки, пропитывающиеся кровью, и померкшие красивые глаза с лисьим изгибом. Кричит, плачет, наплевав на всех вокруг.        Знает, что тоже умирает. Знает, костлявая близко — её дыхание уже касается затылка. У него нет сил подняться на ноги, почти нет сил дышать, но Чонгук продолжает ползти. Оставляя за собой кровавую дорожку и не слыша перестрелки рядом с ними, он изо всех оставляющих его сил ползёт к принцессе.        — Прости меня, — захлёбывается кровью Чон. — Это я тебя убил, прости… Я должен был согласиться, должен был улететь с тобой, принцесса.        Ноги холодные, Чонгук их почти не ощущает, когда умудряется подползти к бессмысленно смотрящему в пространство погибшему Паку. Прижимается лбом к месту, куда вошла пуля, отбирая драгоценную жизнь.        — Я не сказал. Я не успел, Чимин… прости меня, что так и не был честен, — хрипит Чон, позволяя струйке крови вырваться между губ, а зубам окраситься в бордовый от ран. — Я идиот… я…        Но сил не хватает. Не удаётся закончить предложение, признание, которого так долго ждали. Чонгук роняет голову, жизнь внезапно исчезает из глаз, и якудза, чья грудная клетка судорожно вздрагивает в последний раз, издаёт мучительный выдох, с которым душа уже покидает это тело, чтобы проследовать к следующему.

***

Токио, наши дни

       Чонгук едва разлепляет глаза. Голова налита свинцом и жутко болит, веки едва приподнимаются. Руки чем-то скованы. Что за странный и страшный сон он только что видел? Он и Чимин в нём были, но… погибли. Что за ужасы? Это из-за того, что случилось совсем недавно. Но боль от сна не покидает тело Чонгука, пронзает грудную клетку болью, оставляя фантомное ощущение того, что в его теле по-прежнему остались проклятые пули, что ноги ужасающе холодные, почти не двигаются. Он потерял. Потерял нечто важное и ценное, оттого так болезненно сковывает ужасом грудную клетку. Он потерял Чимина, не успел признаться в самом сокровенном. Эти чувства словно принадлежат ему и нет одновременно, но боль вполне осязаема.        Чонгук ёрзает и понимает, что привязан к чему-то. Спина и бёдра болят, будто он долгое время просидел в одном положении. Заметив движение в полумраке неизвестного пустого помещения с большими цистернами у стены, Чон судорожно оборачивается и ищет хоть кого-то. Голоса почти нет, он жутко замёрз и ему больно.        — Очухался наконец, — хмыкает некто, находящийся за его спиной, а голос кажется до одури знакомым. Только жутко холодным и жёстким. Чонгук не успевает обернуться.        К его лопаткам что-то прикладывают, слышится тихий шелест бумаги, а после… после всё тело, в особенности виски и затылок пронзает невыносимой болью. Больнее, чем было во сне. Его голова разрывается от ощущений, мозг кипит и сердце, кажется, останавливается. Он видит, как убивает человека, которого любит, из-за восстания. Он чувствует, как надувается чужая шея под руками, как чье-то тело покидает жизнь, а капилляры в глазах лопаются, и те едва не вылезают из орбит. Он ощущает, как ему в шею врезается нечто острое, а человек с прекрасным, но истощённым лицом Чимина, шепчет окровавленными губами: «Мы сгорим в аду вместе». Чонгуку дико больно, его раздирает на части. Боль смешивает горе и безумие в совершенно сумасшедший коктейль, он пьянит и терзает рассудок, Чонгук мечется и падает вместе со стулом набок, больно прикладываясь щекой, но даже это не помогает отрезвить. Едва дыша, может лишь наблюдать за образами в его разуме.        За прекрасным созданием с девятью серебристыми хвостами и острыми лисьими ушками. За существом, которое разрывало ему сознание и грудь от противоречий, за тем, кто попался в его силки и был пронзён десятками стрел. Кицунэ. Чимин. Охота. Чонгук вскрикивает и теряет связь с реальностью, погружаясь во мрак. Во мрак, который состоит из сотен тысяч воспоминаний.