Noroi

Токио, наши дни.

       Чимин буравит взглядом двоих кицунэ и, скрестив руки на груди, в очередной раз отрицательно вертит головой. Он выслушал их в прошлый раз, но теперь не хочет.        — Мы должны решить эту проблему, — давит Юнги, но Пак до сих пор злится на него, пусть и немного меньше, чем при нахождении на нём магической печати оммёдзи. — Ты ведь понимаешь, что проклятье входит в силу, ты должен его чувствовать, раз пробудил свою ипостась и мощь!        — Погоди, — осаждает Юнги Джун, отодвигая мощным движением руки подальше, чтобы в очередной раз между когда-то близкими людьми не разразилась очередная потасовка, — Чимин…        — Я не хочу слушать о проклятье и о том, что Чонгук может мне навредить, — отрезает Пак, уже лучше сдерживая эмоции, лучше контролируя завесу.        — Проклятье не остановить, — вздыхает устало Джун, смеживая веки. — Если Чонгук пропал, значит, дело нечистое. К тому же, нет никакой гарантии, что он тоже не начал вспоминать свои воплощения. Особенно после того, как увидел тебя в истинной форме. А если оммёдзи так же, как и ты, возвращает память, это может значить только одно: он придёт за твоей головой.        Чимин поджимает губы и глядит на кицунэ исподлобья. Не хочет верить в их слова. Но разве собственный мозг обманешь? Разве можно как-то иначе объяснить пропажу Гука после увиденного обличия лиса Чимина? Он прикусывает губу и вздыхает.        — И что вы предлагаете сделать? — тихо спрашивает он. Паника начинает подниматься из горла, словно даже вопросом Чимин предаёт своего парня.        — У нас прежде не было случая, чтобы проклятье мутировало, ты первое такое воплощение. Ты начинаешь возвращать сознание и характер, а ещё магическую мощь своего настоящего тела, — задумчиво стучит сенсей по подбородку указательным пальцем. — И если попробовать запустить проклятье по противоположной траектории, то может получиться вызволить тебя из этого замкнутого круга.        — Вызволить? Обратной траектории? О чём ты? — непонимающе хмурится Чимин.        Лисы переглядываются, их хвосты вздрагивают, словно оба готовятся к реакции девятихвостого. Юнги молчит, говорит только Намджун:        — Каждый раз оммёдзи либо лишал тебя жизни собственноручно, либо косвенно был причастен к твоей гибели, будь то неосторожность или отказ к определённым действиям, которые спасли бы твою жизнь. Так или иначе, в большей или меньшей степени Чонгук всегда был причастен к твоей кончине. Но… — Намджун опасливо зыркает на Чимина, а у того напрягается всё тело в ожидании его дальнейших слов. — Если бы мы попробовали перевернуть проклятье, нарушить цепь и разорвать её изворотом событий, ты мог бы освободиться.        — Я? А Чонгук?        — Ты серьёзно хочешь освободить ублюдка, который раз за разом продолжает тебя убивать? — рычит Юнги, делая шаг вперёд, но крепкая ладонь Джуна останавливает его, прикоснувшись к плечу.        — Напомню, что по своей воле он убил меня единожды хрен знает сколько сотен лет назад, — холодно отвечает Чимин, глядя на бывшего лучшего друга. — А вот обрекли на вечные страдания нас вы, так что…        Юнги отводит взгляд, но выглядит по-прежнему взбешённым.        — Хватит с нас наказания, — дополняет Чимин, вздохнув. — Я устал. Наши прошлые воплощения никак не относятся к нынешним жизням. Я знаю этого Чонгука, и данного факта для меня достаточно, чтобы не ненавидеть его за то, что случилось с тем, кто жил и умер задолго до нашего рождения.        Юнги поджимает губы и отходит к окну комнаты Чимина.        — И что в итоге вы предлагаете? — снова возвращается к теме он, переведя взгляд на Намджуна.        — Обратное течение проклятья, — заминается сенсей, ненадолго замолкает и сглатывает слюну. — Это значит, что теперь ты должен послужить причиной гибели оммёдзи. Порочный круг разорвётся, проклятье преломится, и вселенная вернёт всё на те места, где должно быть.        Чимин опешивает. Он сначала смотрит на Намджуна с шоком, потом во взгляде снова пробуждается горячая красная ярость. И как ему совести хватает?..        — То есть вы хотите, чтобы я убил человека, которого люблю? — Уши на голове Чимина проявляются, он теряет контроль от паники в голосе и боли в груди. — Чтобы я убил Чонгука? Своими руками? Из-за вашей ошибки?..        Лисы молчат, глядя кто в пол, кто в окно, а Чимин учащённо дышит, стиснув зубы.        — Чимин… только так…        — Нет.        Пак отвечает жёстко и решительно, не сомневаясь ни секунды. Хватит с них крови, достаточно уже произошло смертей за такое количество утёкшего в чёрную дыру времени. Хватит им умирать. С Чимина достаточно пережитого его душой.        — Чимин, — взвинчивается Юнги, но Пак коротко на ногицунэ рычит, и тот отступает, замолкая.        — Хватит с нас, — рявкает он, не замечая, как по щекам начинают струиться слёзы. — Это вы мечтали отомстить, я же хотел вас обезопасить, — слова льются из глотки, словно принадлежать кому-то другому, но совсем не Пак Чимину — семнадцатилетнему школьнику, встретившему первую любовь и желающему обыкновенной жизни, не вот этого всего. — Это ваши души были наполнены местью, ненавистью и злобой. Моя же тянулась к свету, но всё равно получила проклятье из рук близких. Хватит. Оммёдзи пережил достаточно. Столетия боли и смерти для него — вполне себе мера наказания.        Намджун задерживает дыхание и падает на колени перед Паком, только тогда Чимин промаргивается и спадает яростная пелена. Это, кажется, говорил не он. Точнее, та часть Чимина, которая устала больше всего в душе — та самая первая и исходная, тот кицунэ, погибший в силках охотника. Стараясь восстановить дыхание, хватается за грудь. Светлые ушки на макушке нервно прижимаются к волосам.        — Я не стану убивать Чонгука. Никто не станет. Мы отыщем его, избавимся от оммёдзи, который строит козни. Никто больше не умрёт, понятно? — на последнем слове голос Чимина срывается.        Он, утирая мокрые от слёз щёки, просто отворачивается от лисов, таким образом дав понять, что разговор окончен.

***

       Сообщение на телефон приходит неожиданно и посреди ночи, Чимин даже удивляется тому, что проснулся от тихой вибрации, хотя обычно спит беспробудно до самого утра.        Он, подорвавшись, хватает смартфон и подслеповато глядит в слишком яркий после сна экран. Чонгук: Поговорим?        Сердце Чимина вздрагивает, он волнуется и даже как-то не задумывается о том, что может принести разговор с Гуком после того, как тот увидел настоящий облик Пака.

вы:

Где ты?

       Смс оказывается прочитанным, Чимин ждёт, видя бегущую строку, как печатает одноклассник. Он моргает, а после садится на постели, видя ответ. Чонгук: Я за твоим домом.        Чимин подлетает и, даже не переодевшись из пижамы, тихо выходит из спальни. На цыпочках крадётся к выходу со стороны магазина, чтобы незаметно выскользнуть через тихую дверь, используемую для приёмки товара, шагает, шлёпает тапочками за угол, чтобы увидеть знакомый силуэт Чонгука, стоящего в какой-то непривычной и слишком ровной позе. Душа вздрагивает, когда Чон отлипает от стенки, он оборачивается, и его ставшее родным лицо показывается в неровном жёлтом свете фонаря.        Чимин скучал. Больше всего на свете он хочет, чтобы Чонгук просто обхватил его руками и прижал к себе, зарываясь носом в изгиб шеи, где оставит короткий поцелуй. Он уже мчит к своему парню, чтобы обнять, но что-то вынуждает Пака остановиться в нескольких шагах.        — Чонгук? — вкрадчиво, почти шёпотом зовёт он, пока Чон то ли с любопытством, то ли с непониманием разглядывает его облик.        Чимин настолько спешил, что даже не набросил на себя завесу. Он снова оступился.        — Ты — ёкай, — не спрашивает, утверждает он, а голос почему-то кажется гораздо ниже, чем обычно, словно… старше.        Чимин пугается того, как интуиция кричит ему бежать отсюда прочь, а ноги оказываются словно пригвождёнными к асфальту, когда Чон делает к нему грузный шаг. Он приближается, и внутри Чимина что-то вспыхивает от страха. Это не его Чонгук. Это что-то другое. Это кто-то, кого Чимин знает лишь косвенно.        Чон же оказывается в опасной близости от Пака. Протягивает ладонь, осматривая и бегая взглядом по чертам лица, а его собственное остаётся каменным.        — Я столько за тобой гнался, а в этой эпохе достаточно было лишь позвать, — тихо-тихо выговаривает оммёдзи, и Чимин хочет было отпрянуть от него, но крепкая ладонь хватает его за пояс, притягивая к себе.        Чонгук пугает его, он совсем не такой, в которого влюбился Чимин, не человек — охотник, из-за которого погиб девятихвостый лис. Пак оскаливает зубы, но не успевает: Чонгук впивается в губы и сильно к себе притискивает, так, что почти скрипят сдавленные кости. Держит Чимина за шею и талию, вгрызаясь в его рот, кусает кончик языка, даже учитывая, что Чимин сопротивляется, забирается ладонью под тонкую пижамную рубашку. Пальцы охотника прикасаются к копчику, откуда вырывается сила пушистых хвостов.        Прикосновения пьянят и заставляют голову кружиться, Чимин хнычет, когда Чонгук сжимает его хвост, а сам продолжает по-звериному дико целовать, подталкивая при этом к стене дома. Вжимает своей вдруг кажущейся массивнее фигурой в кирпичную кладку, и Чимин чувствует, словно становится меньше и слабее. Он пьянеет от поцелуя, от такого грубого и непривычного Чона, и упускает момент, когда в его ладони сверкает отбликами фонарного света кунай.        Но не пропускает Тэхён, который с рыком хватает запястье Чона и не позволяет вонзить в горло Чимина лезвие в форме ромба. Чонгук вздёргивает бровь, и между ними завязывается борьба. Тэхён бьёт не щадя, пока оглушённый Пак нащупывает на задней стороне одежды печать и сдирает её, тут же пытаясь сжечь, как это делал Намджун. Чонгук… и правда оммёдзи, желающий его убить? Он…        Чимин задыхается. Он не хочет убивать Чона, и это понятно. Но сам Гук… неужели всё это время он обманывал Чимина и всё помнил? Слёзы подкатывают к глотке, пока Пак наблюдает за ожесточённой схваткой кицунэ, взмахивающего белоснежной копной хвостов, и с грацией хищника осыпает на оммёдзи разрушительные удары ног, обутых в красные конверсы. Чонгук, получив по лицу мыском, отшатывается и переходит в оборону — шагает назад, стараясь как можно ловчее увернуться от сильных выпадов Тэ, а тот даже не думает тормозить.        Тэхён отскакивает и закрывает собой всё ещё потерянного Чимина, а Чонгук, утирая из уголка губ большим пальцем кровь, переводит взгляд на кицунэ.        — Тц, — снова цокает он, моргая. — Это тело такое хилое.        Тэхён прижимает белоснежные пушистые ушки к голове и пронзительно, гортанно рычит на охотника, собираясь защищать Чимина. Чонгук же, кинув взгляд на Пака и ткнув языком в щёку изнутри, уходит в темноту, чтобы быстро скрыться. Кицунэ, стоящий к Чимину спиной, гневно оборачивается на друга.        — Какого хрена ты пошёл к нему? Если бы я не патрулировал возле твоего дома, он бы уже убил тебя!        Чимин, чувствуя, как рушится на осколки его сердце, может лишь пристыженно опустить взгляд. Он действительно слишком наивен. Он оступился. Чон Чонгука, которого он любит, кажется, не было никогда…

***

       — Мы должны что-то с этим делать, — вздыхает, потирая переносицу, Намджун, когда Тэхён и Чимин, прибыв к ним в квартиру, рассказали о произошедшем.        Пак сидит потерянным воробушком на кровати кого-то из парней и растеряно на них глядит.        — Я не хочу его убивать, — вздыхает, тут же натыкаясь на гневный взгляд остальных. — Я верю, что это не он… я знаю его.        — Он же не применёт случаем, чтобы убить тебя, — жалобно произносит Хосок, словно силясь убедить кузена и вернуть ему долю благоразумия. — Это…        — Я видел оммёдзи, — скрестив руки на груди и подёргивая белоснежными лохматыми ушками в копне такого же цвета волос, проговаривает Тэ. — Я… мне кажется, что он изменился. Мы столько времени провели с ним на репетициях и в школе, что успели узнать. Мне кажется, в нём что-то изменили. Возможно насильственно. Вспомните: печати и силки начали появляться ещё до того, как Чон увидел облик Чимина.        Пак с благодарностью глядит на Тэхёна, пусть тот ещё злится за опрометчивый поступок друга, рискнувшего жизнью и устремившегося прямо в лапы опасности.        — Ты не отступишь, да? — терпеливо спрашивает его Намджун, привлекая внимание. — И не откажешься от глупой идеи сохранить оммёдзи жизнь?        Чимин согласно кивает. Даже несмотря на то, что он ощутил изменения в Чонгуке, менять своё решение не собирается. Быть может…        — Может, есть другой способ отыскать решение проблемы? — тихо и неуверенно спрашивает девятихвостый, с наивной надеждой и немой просьбой глядя на сенсея. — Я устал. Мне семнадцать, но усталости на века вперёд. Пора остановить проклятье. Без крови, Намджун. Даже если это кровь охотника.        Ким поджимает губы, желваки на его скулах ходят ходуном, а взгляд — предельно серьёзный.        — Хорошо. Я попробую поискать снова, — вздыхает он и своими словами вызывает всполохи гнева в Юнги, но хватает одного взгляда сенсея, многозначительного и строгого, чтобы ногицунэ даже не раскрыл рот. — Есть одно место, где содержиться ещё больше информации. Это дом твоего отца, — произносит Намджун, глядя на Чимина. — Я попробую пробраться туда и выискать ещё способы.        Чимин благодарно кивает и сглатывает ставшую вязкой слюну. Пусть он и злится на друзей, но правда хочет выдохнуть от того, что Намджун отказывается по его просьбе от мести, собираясь поискать выход из сложившейся ситуации без жертв, являющихся чьими-то жизнями.

***

       Он шипит, когда задевает палочками повреждённую проклятым демоном губу, а после слизывает проступившую капельку крови. Глядит перед собой, по-прежнему пытаясь осознать всё, что навалилось невыносимым и тяжёлым для восприятия грузом на голову, а карие холодные глаза выглядят остекленевшими. Чонгук не верит, что жив. Он отчётливо помнит момент, когда проклятые лисицы перебили весь его клан, а после провели какой-то ужасающий ритуал над ним самим, обрекая оммёдзи на нечто ужасное. И теперь ясно, на что именно. Теперь, когда в его голове немного устаканилась мешанина из образов и эмоций, из воспоминаний и предубеждений. Он ощущает себя как никогда потерянным. Помня свои предыдущие жизни, помня так отчётливо самую первую, а находясь в этой, где мир так кардинально отличается от его привычного, сознание едва ли способно функционировать без глюков, ему приходится нелегко. Спасает только тот факт, что сознание его реинкарнации, запертой сейчас где-то глубоко внутри, не забрало с собой память об этом дрянном веке.        Кое-как Чонгук смог написать электронное письмо девятихвостому. Он жаждал встретиться и отомстить ёкаю, из-за которого его клан истребили, жаждал снова заполучить его жизнь, его магию, вновь вырвать хвосты из его тела и сжать пушистую шерсть пальцами. Он был помешан на девятихвостом. Он казался слишком светлым для демона всегда, и у Чонгука случался диссонанс, как только он вспоминал о лисе. Диссонанс такого масштаба, что его поимка стала навязчивой идеей, стоившей ему и его родным жизни.        Чонгук откладывает палочки, жёсткий взгляд перестаёт быть стеклянным и становится неуверенным. Несмотря на то, что перед встречей в нём бушевала жестокая жажда чужой крови, оммёдзи не смог убить ёкая в первые же минуты. Хотя тот был так близко, был таким слабым, таким человечным, что ему не составило бы труда прикончить лисицу даже в этом хиленьком почти детском обличие. Он глядел преданно и… влюблённо. Запертая внутри Чонгука чужая часть души тянулась к проклятому лису, словно к спасению, и оммёдзи не сдержался. Он почувствовал чужой вкус.        Вполне человеческий, тёплый вкус губ и слюны, ощущение бархатной кожи под пальцами, какой-то ягодный запах тела. И нечто непонятное, неутолимое в тот миг заполонило душу охотника, жадность и алчность от того, как лисица тает в его руках, как он отдаёт всё, что имеет и позволяет к себе притрагиваться, хотя Чон помнит его совсем иным. Перед взором стоит то, как скалил девятихвостый зубы, показывая заострённые клыки и яркие янтарные глаза беса, как он бездыханно висел в его силках, издав последний судорожный вздох. Чонгук, столько гнавшийся за ним, столько охотившийся, почувствовал в руках только холод убитого существа, когда первый и единственный раз прикоснулся к ёкаю.        Он не понимает. Не может осознать то, что ощущает. Гнетущую, жгущую внутренности ненависть из-за многих столетий мучений и проклятий, ненасытность и потребность ощутить его ещё раз рядом. Всё это переполняет оммёдзи невообразимой гаммой эмоций, которые не получается перебороть. Оттого следом пробуждается раздражение, и Чонгук нервно цокает.        Он сидит на одной из цистерн заброшенного завода, глядя с высоты за тем, как в пустующее помещение входит некто в капюшоне. Этот человек привёл его обратно, забрав тело у мальчишки, который без памяти влюблён в демона. И его руками Чонгук того прикончит, останавливая злосчастный круг.        — Ты уже оправился? — спрашивает незнакомец из-за капюшона просторной худи. — Даже на ногах стоишь.        — Вы — в этом времени, слишком хилые. Я даже с отрубленными конечностями могу продолжить бороться, — откладывает Чонгук пиалу с рисом, кладёт сверху палочки и поднимается.        Ему не нравится современная одежда, она слишком неизящная, непрактичная и дурацкая. Гораздо более привлекательной является одеяние его эпохи — элегантное, стойкое, удобное. Но нечего делать, приходится влезать в проклятые джинсы.        Незнакомец оглядывает каменно-спокойное лицо оммёдзи, пока тот с грацией пантеры с лёгкостью спрыгивает с цистерны на пол и приземляется без звука, при этом даже не пошатываясь. Глаза Чона кажутся бордово-красными в полумраке заброшенного цеха, он невозмутимо, не выражая и толики эмоций, глядит на незнакомца, который отказывается по-прежнему открывать свой лик.        — Не думаешь, что пора пояснить свои мотивы? — деланно спокойно выдаёт оммёдзи, оглядывая чужую фигуру. — Ты ведь за чем-то преследовал меня, вернул, пусть и мог оставить дальше страдать от лисьего проклятья.        — Я хочу уничтожить ёкаев, истребивших некогда могущественный клан, — выдыхает с хрипотцой он из-под капюшона, вынуждая Чонгука вздёрнуть бровь. — Я хочу наказать их за твои страдания.        — С чего подобный альтруизм? — скрещивает охотник на груди руки.        — Я хочу вернуть наше величие, — пылко выплёвывает незнакомец. — Хочу, чтобы Якихора вернулись, чтобы клан вознёсся за испытанные страдания, чтобы демоны, погубившие их, исчезли без возможности переродиться.        — Наше? — ещё сильнее приподнимает бровь Чонгук.        — Я — твой потомок. Ты — мой предок, — шепчет некто из-под капюшона. — В том побоище чудом сумел выжить маленький мальчик, который после продолжил твой род. Я хочу найти каждого, в ком течёт охотничья кровь, чтобы истребить проклятых лисов. Чтобы вернуть твоё величие. Если бы эти дряни не уничтожили вас, судьба страны могла бы сложиться совершенно иначе.        Чонгук предполагает, что этот мальчишка — фанатик. Впрочем, такой же, каким был и сам Чон много-много веков назад. Сейчас же, вспомнив всё, что пришлось пройти его душе, Чонгук понимает, что нужно быть осмотрительнее и осторожнее, потому лишь издевательски тянет уголок губ вверх в ухмылке.        — И как ты понял, чей ты наследник? — спрашивет он.        — Я нашёл твои дневники, — чеканит собеседник. — Те самые, которые ты вёл во время охоты на девятихвостого. А после исторические редкие сводки и почти сказки, в которых рассказывалось об охотниках, погибших от рук ёкаев. Я всё соотнёс, потратив половину осознанной жизни с четырнадцати лет. А после… после нашёл лиса сам, — хрипит незнакомец, стискивая край капюшона. — Нашёл и понял, что должен что-то изменить.        Чонгук скептически изгибает бровь, а после капюшон пропадает с чужого лица. Внутри часть нынешнего его воплощения испуганно и поражённо вздрагивает, а Чонгук плотоядно растягивает губы в оскале.

***

       Чимин сидит на стуле в обители лисов. Намджун лишь недавно вернулся из Иссекай и дома девятихвостого с информацией, которая, возможно, им поможет понять, из-за чего проклятье изменило свой ход. Здесь, в этой комнате, только он, Намджун и Юнги. Девятихвостый выглядит потерянным, отстранённым, но вздрагивает, как только сенсей к нему обращается:        — Для начала, чтобы понять природу мутации, нужно выявить причину, по которой проклятье изменилось, — начинает будто бы издалека Намджун, тяжело вздыхая. — Есть один древний способ оказаться в чужих мыслях. Мы много лет наблюдали за вашими перерождениями, но, как оказывается, этого недостаточно, чтобы найти ошибку и мутацию проклятья. Потому мне нужен твой разум и твои воспоминания.        Если это поможет хоть на шаг приблизиться к тому, чтобы избавиться от магической удавки на шее, то Чимин готов. Впервые Пак действительно осознаёт — его могут убить, проклятье не остановится, Чон станет палачом, а Чимин лишится жизни и возможности быть счастливым. Потому он согласен на что угодно, лишь бы остановить лисьи чары. Чимин робко кивает и сглатывает ставшую вязкой от волнения слюну.        — Будет больно, — хрипло предупреждает Джун, но Чимин всё ещё смотрит на него решительно. — Юнги придётся тебя держать.        Пак всё ещё слишком обижен и ранен поступками ногицунэ, однако сейчас нет иного выхода, кроме как довериться ему, чтобы найти выход из сложившейся ситуации. Кивает, не глядя на Мина, не желая с ним настраивать зрительный контакт. Ногицунэ садится перед Чимином и крепко его прижимает к себе. Придавливает бёдра и голени к постели, смотрит в сторону, чтобы следом заблокировать руки так, что даже немного двинуть не получается. Чимин шумно выдыхает, когда Намджун протягивает ему короткую веточку бамбука и жестом просит зажать между зубов. По всей видимости, больно будет сильно.        — Если что-то начнёт идти не так, я остановлюсь, — тихо предупреждает сенсей, но Пак с зажатым в зубах бамуком может только согласно промычать.        Прохладные пальцы Джуна отодвигают волосы на задней стороне шеи, ощущается острое прикосновение когтей, а после секундного холода кицунэ обжигает горьким, острым чувством боли — когти пронзают нежную упругую кожу, впиваются, входят как можно глубже. Последнее, что осознанно ощущает Пак — тепло стекающих капель крови. Его тело содрогается, словно в агонии, зубы крепко сжимаются, и из-за вонзающихся в бамбук клыков, тот начинает натужно скрипеть. Юнги изо всех сил блокирует движения Чимина, не позволяя лису вырваться, а глаза Намджуна закатываются.        В своём же сознании Чимин видит, как события, снившиеся ему всё это время, промелькивают перед глазами. Чонгук и его нежные прикосновения к щеке во время прогулки в зимнем саду, а после — занесённые над избитым Чимином катаны, когда его казнили. Соблазнительный слуга с тёплыми бережными прикосновениями, а после — его обезумевший, замутнённый взгляд. Подвал, его промозглость и затхлость, гребень с острым концом, вонзающийся в мягкую вену и пронзающий её, чтобы умертвить. Огромное количество хрусталя, со звоном летящее навстречу задравшему голову Паку, красивый позолоченый микрофон на подставке, сгибающийся и деформирующийся, битое стекло и перемолотые в крошку кости. Тонкая цепочка, вся изляпанная в крови, с крохотным жемчужным кулоном, обагрившимся не менее скоро, как только изломалось с последним выдохом его тело. Зал аэропорта, грубые толчки, мысли о том, что он не успел попрощаться. Мимолётный, слишком короткий взгляд на раненого Чонгука, чья красивая рубашка, она всегда Чимину нравилась, испачкана кровью.        Любовь. При этом её так много, она кажется болезненно растекающимся по белому полотну сознания пятном крови, она заполняет всё пространство, растекается красочными алыми разводами по разуму, вынуждая тело Чимина трястись. Она ненормальная, зависимая. Но только несколько её ответвлений отличаются, сам Пак это чувствует.        И вдруг перед глазами — автобусная остановка. Это он сам, стоит, пока в наушниках на всю громкость орёт какая-то рок группа, не замечает ничего вокруг. Прохладно, зябко, Чимин ёжится и приглядывается. А после делает шаг вперёд, силясь из-за мороси разглядеть номер приближающегося транспорта. Пошатывается, как его вдруг хватает кто-то сильно за шиворот, оттаскивая от края тротуара. Машина с сумасшедшей скоростью пролетает рядом, задевает бордюр. Если бы некто позади не оттянул его прочь, прижав вдруг к себе со спины, Чимина бы просто напросто смело бы автомобилем насмерть. Пак пытается отдышаться, отстраняется от спасителя и оборачивается.        Он такой красивый, кажется, ровесник Чимина, с большими оленьими глазами, копной распушившихся от влажного воздуха каштановых волос, улыбается, показывая кроличьи зубы. Чимину тоже вдруг хочется ему улыбнуться, но он себя сдерживает.        — Спасибо… — неловко и смущённо почёсывает голову Чимин, глядя на красивого, просто до умопомрачения парня и едва ли не краснеет.        — Не за что, — улыбается ещё шире тот, похлопывая его по плечу. — Я спас тебя, быть может, судьба приведёт нас друг к другу, чтобы ты меня когда-то спас тоже.        И приезжает автобус, Чимину приходится судорожно выдохнуть, а после заскочить в салон, чтобы уехать домой. Не успел ни спросить имени, ни ещё раз поблагодарить. Красивый, добрый, весь словно состоящий из тёплого домашнего света и уютного запаха. Чимин бросается к окну автобуса, но когда выглядывает, незнакомца там уже нет… Он разочарованно вздыхает. Вот бы судьба их и правда снова привела друг к другу…        Он вскрикивает, когда когти Намджуна исчезают из мягкой плоти, от ужаса и нехватки дыхания, обмякает в руках Юнги. Комната кружится перед глазами, Чимину больно даже дышать, не то что шевелиться. Он хрипит, позволяя Юнги уложить его на живот и исцелить следы — глубокие лунки — от когтей сенсея.        — Нашёл… — хрипло шепчет тот, застыв, — кажется, нашёл.        Намджуна слегка пошатывает, но он хватается за край стола и умудряется устоять.        — Что ты нашёл? — слабо и сипло спрашивает Чимин.        — Он сам заставил проклятье мутировать, — выдыхает сенсей. — Он сам это сделал. Я не понимаю, почему, однако его последние воплощения отличались от первого. Я не могу знать, пока не залезу ему в голову. Но два последних воплощения…        Намджун сглатывает, когда Джин, взволнованный шумом, входит в комнату. Он, видя бледность кицунэ, наливает ему в стакан воды из графина, стоящего на столе, и протягивает. Смочив горло, Джун продолжает.        — Каждое из воплощений отличается от предыдущего. И если в первых Чонгук убивал тебя сам, то к самым близким к нынешнему, он всё меньше этого хотел. А последнее…        — Якудза, — хрипло шепчет Чимин, вспоминая последние сны.        — Да, якудза, — кивает Джун. — Он… он хотел тебя спасти, а не убить. Он шёл за тобой, чтобы спасти. И его вина не была даже косвенной, только то, что он взял на себя сам, испытывая сожаление.        — Но почему так происходит? — тихо спрашивает Юнги, когда Чимин выпутывается из его хватки.        — У меня, — бросает опасливый на них взгляд Джун, — есть теория, но подтвердить её мы сможем только в одном случае.        — В каком? — паникует, сползая с кровати, Пак.        — Мне снова нужно уйти. Я… кое-что видел в Иссекай, но не придал значения. Дайте мне два дня, и я вернусь.        Чимин не хочет, чтобы Намджун снова уходил, оставляя его без ответов, но кицунэ щёлкает пальцами и исчезает из комнаты полупрозрачной дымкой, оставляя остальных прозябать в неизвестности. Но если сенсей найдёт ответы, вдруг получится отыскать и иной способ избавления от проклятья, не убивая при этом Чона? Пак вдруг вспоминает его лицо при последней встрече. Это словно был не тот Чон, которого знает Чимин, но и он одновременно. Сознание путается, после вмешательства раскалывается голова, у Пака едва ли получается здраво соображать. Он, закрыв глаза руками, тяжело вздыхает. Ничего не остаётся, кроме как ждать.

***

       — Это слишком опасно! — вскрикивает Юнги и подскакивает на ноги. — Ты не должен так делать!        — Иного выхода нет, — жмёт плечами Чимин, строго глядя на когда-то лучшего друга. — Либо я приду к нему сам, либо он явится сюда.        Лисы поджимают губы, понимая правдивость его слов. Охотник есть охотник. Проклятье, ведомое им, не отпустит, пока лисы не сумеют от него избавиться, но никто не желает отпускать Чимина туда самовольно, отдавать дорогого сердцу друга снова в колкие, цепкие лапы смерти. Они молчат, никто не поддерживает Пака, а тот насупливается.        — Чимин, прости, но… если есть шанс не потерять тебя, — дрожащим голосом заявляет Хосок, вцепляясь в пальцы кузена, — я без промедления им воспользуюсь. Давай дождёмся возвращение сенсея из Иссекай? Он умён, он обязательно найдёт выход!        Чимин поджимает губы, понимая, что в этой ситуации его никто не поддержит и не отпустит к Чонгуку на встречу. Что при надобности его могут и запереть где-то, лишь бы уберечь. Тем более, по словам друзей, Чонгук — не единственный охотник, скорее всего, ему кто-то помогает, раз печати накладывали на девятихвостого. Он согласно кивает, но в душе всё же бунтует: ему хочется увидеть Чона.        Не только из-за своих чувств, Пак хочет взглянуть любимому человеку в глаза, чтобы убедиться: это по-прежнему тот, кого он любит. И Чимин отрицает, что виной их чувствам служит проклятье. Хотя, конечно, не без сомнений в душе. Нет никакого средства, чтобы искоренить противного червя. Но если бы оммёдзи его не любил, то не прикоснулся бы, пробудившись от долгой и мучительной спячки? Или это всего лишь было способом притянуть кицунэ ближе, чтобы избавиться от него и оборвать жизнь? Чимин не понимает, он, закусив губу, уходит из общей комнаты в квартире лисов, чтобы ополоснуть лицо и немного освежиться.        Плещет в лицо водой, зажмурившись. Что-то не даёт ему покоя. Что-то его кусает за рёбрами холодом, будто бы опасение и предчувствие нехорошего, однако определить никак не удаётся. Взглянув на своё испещрённое каплями лицо в отражении зеркала, Чимин дёргает серебристыми ушами. На него смотрит собственное отражение, но настолько непохожее, что становится жутко. Янтарные глаза внимательно буравят.        «Злишься?» — спрашивает Пак, глядя на Девятихвостого.        «На что я должен злиться?» — Чимин вздрагивает, слыша мысленный голос, исходящий из самого нутра. Словно девятихвостый одновременно является его частью настолько же, насколько отдельной личностью.        «За то, что я люблю его и не хочу убивать, несмотря ни на что».        Чимину даже кажется, что он слышит смешок в собственной голове, словно кицунэ устало растягивает губы в улыбке и терпеливо глядит на Пака, будто на несмышлёныша.        «Не злюсь. Мы — не вы. Вы — не мы. Мы с оммёдзи погибли много сотен лет назад, уже истлели наши кости. А вы — живы и молоды. Ваши души — часть наших. Наши — часть ваших. Нас не разъединить, но и нельзя назвать единым целым».        Голос того Чимина, того самого первого ласкает слух. Он так сильно отличается от его собственного. И почему-то Паку не кажется странным, что он мысленно общается с существом, живущим тысячи лет. Он уже ничему не удивляется.        «Ты бы смог его простить?» — вдруг спрашивает Чимин, но девятихвостый больше не отвечает, отчего Пак поджимает губы. Это молчание кажется многозначительным, отрицательным. Девятихвостый всё ещё гневается на оммёдзи, даже если прошло столько лет. Столько столетий, наполненных мучениями, и Чимин не имеет права его осуждать.        — А я его люблю и готов простить, — шепчет сам себе и Девятихвостому Пак, прежде чем отстраниться от зеркала. Отражение ненадолго застывает, лицо кицунэ, отражающегося в посеребрённой поверхности, пересекает грустная, но понимающая улыбка.

***

       Родители Чимина в безопасности, так что хотя бы по этой причине он может выдохнуть с облегчением. Не обошлось без магии, однако по-иному в их ситуации не вышло бы. Чимину необходимо скрыться из дома, чтобы не дай бог не попало любимым людям, а кицунэ наложили на разум взрослых морок, будто бы Чимин уехал к бабушке на летние каникулы. Это даёт фору и возможность не отвлекаться на школу и дом. Им сейчас не до этого. Прошло уже почти пять дней, однако Намджун так и не вернулся с информацией, отчего нервозность Пака доходит просто до планетарного масштаба. Чонгук тоже не показывается, не пытается связаться, нет поблизости его ауры или запаха. Чимин уже даже смиряется с тем фактором, что многое может ощущать. Ему ничего больше не остаётся пока, кроме как сидения в квартире, укутанной магическими чарами, под защитой остальных лисов.        Он мрачно смотрит в потолок, лежа на кровати в комнате Намджуна, пока в приоткрытое окно доносится стрёкот цикад, убаюкивающий своими переливами. И его веки почти смыкаются, когда чуткий слух ёкая различает тихий стук за пределами окна. Чимин застывает на кровати и боится даже приоткрыть глаза, когда ощущает знакомый, но разбавленный чем-то новым запах. Лисьи ушки прижимаются к светлым волосам, стоит ощутить, как прогибается матрас под весом чужого тела, а после губы Чимина накрывает горячим касанием чужого рта. Пак пытается вырваться, но его руки грубо заводят над головой, сковывая медвежьей хваткой ладони запястья. Чимин ёрзает и мычит, а его кусают за губы.        — Ты такой слабый в этом теле, — хрипит горячим шёпотом в рот ему оммёдзи, прожигая почти красными радужками сжавшегося Чимина. — Я бы мог перерезать твоё горло даже канцелярским ножом.        — Чего медлишь тогда? — выдыхает Пак, глядя на Чонгука. На того самого Чонгука, который первым лишил его жизни тогда в лесу. Девятихвостый внутри вздрагивает и ощеривается, пробуждаясь.        Охотник не отвечает, лишь молчит, а после снова впивается в рот Пака своим, грубо сминая. Вжимает Чимина в постель телом, прижимается, обхватывая бёдра руками, пока Чимин сам с влажным звуком не прекращает поцелуй.        — Ты никогда не хотел этого, да? — Пак понимает, что это — не его слова. Они не принадлежат Чимину, а исходят далеко и глубоко изнутри. От Девятихвостого. — Ты не хотел, но должен был.        — Хотел, — грубо отрезает оммёдзи, зло глядя на кицунэ. — Я ненавижу твой род, бесов и демонов, которые рождаются из преисподней, которые путают сознание людское и порочат их чистые души.        — А твоя душа разве чиста? — надрывно спрашивает Девятихвостый. — И разве не ты сейчас сжимаешь этого демона в руках, словно самую великую ценность?        Оммёдзи сильно нахмуривается и стискивает челюсти. Он часто выдыхает через нос, буравит Девятихвостого глазами, встретившись с янтарными радужками своими. Желваки на скулах Чонгука ходят ходуном от напряжения. Чимин же тянется к нему и лишь легко проводит губами по чужим, вынуджая те приоткрыться на выдохе. И снова их сносит поцелуем. Охотник отпускает прежде скованные запястья, вгрызается в губы Чимина так, словно он — последний глоток воздуха перед тем, как погрузиться на большую глубину. Он кусает кончик языка, прижимается всем телом, стискивая ладонями пояс Пака и вжимая сильнее его в чужую постель. Чимин может только сорванно дышать и поддаваться его манипуляциям. Он уже не понимает, где его собственные чувства, а где гнев и кусачая ярость лиса, просто тонет в касаниях, зарывается в волосы Чонгука пальцами, не позволяя отстраниться.        — Я всегда тебя хотел убить настолько же сильно, насколько… просто хотел, — выдыхает оммёдзи шёпотом, вынуждая Чимина вздрогнуть. — Если ты хочешь всё решить раз и навсегда, — Чонгук буравит его глазами, ни разу теперь не похожими на прежние оленьи, — приходи. Она приведёт тебя.        И оставив в пальцах красную бумагу печати слежки, оммёдзи отстраняется. Он странно смотрит на Пака, прежде чем выскочить с кошачьей ловкостью в окно, вновь скрываясь из виду. А Чимин с гневно разрушительным лисом внутри, который кричит благим голосом то ли от злости, то ли от возбуждения, рвёт и мечет практически все внутренние органы. Дыхание никак не желает приходить в норму, и Пак только зажмуривается, стискивая печать в ладони и немного сминая.

***

       — Куда ты ходил? — хрипло спрашивает потомок, когда Чонгук возвращается. Вообще-то, он на дохрена столетий старше и не обязан отчитываться.        Проклятый демон снова выбил его из колеи, как тогда у дома этого мальчишки, сейчас снова — все мысли заполнены его вкусом и запахом, теплом его мягких бедёр и податливостью в его руках. Это гораздо приятнее, чем держать в ладонях бездыханное остывающее тело кицунэ. И Чонгук ловит себя на противной мысли, что не хочет убивать Чимина. Не снова.        Он помнит каждый проклятый раз, когда хитрая лисица оказывалась в его хватке, но рассыпалась пеплом, стоило потерять нитку жизни. Он помнит всю боль, испытываемую им же, осознаёт горечь потери, осознаёт цену чужой жизни. Он… устал. За столько жизней, даже не помня их, Чонгук успел кошмарно сильно устать. Он… больше не хочет смертей, просто покоя, в котором так отчаянно нуждается его душа, измученная, истерзанная наказанием.        Существует такое понятие как искупление, оно прежде не знакомо было Чону, однако теперь охотник ощущает, как тяжесть нависшего над его головой искупления давит на темечко. Он больше не хочет перерождаться.        Быть может, нутро влюблённого мальчишки — хозяина этого тела — просто берёт над его духом верх. Чонгук никогда не признавал силу любви, однако, похоже, ошибался.        — Ты… — округляет глаза потомок, а после опасно сощуривается, словно подозревает его в чём-то. — Ты изменил своё решение. Ты не желаешь его убивать, да?! — голос повышается, приобретает истеричные нотки. — Ты тоже оказался под воздействием проклятья, да?        — Откуда ты узнал о проклятье? — ровным голосом спрашивает Чонгук, переводя взгляд. Мелкий недоносок не всё ему рассказал, и это непомерно раздражает.        — Подслушал, когда тупой ногицунэ ему обо всём рассказал, — выплёвывает наследник, щуря карие глаза. — Они ведь совсем не ждали, что кто-то сумеет подслушать их с помощью печатей. Я выучил их все по твоим дневникам и в совершенстве владею.        — К чему клонишь? — изгибает бровь Чонгук.        — К тому, что ты откажешься его убивать, я это всем нутром чую. Ты, полный придурок, который снова станет угрозой клану.        Он вдруг выуживает красный прямоугольник печати, а Чонгук нахмуривается и делает шаг назад. Потомок швыряет в него печать, но Чон умудряется увернуться, однако… бумажка предназначалась не ему. Печать врезается в цистерну, и та начинает опасно накреняться. Оммёдзи бросается прочь, но его всё равно задевает, когда огромная металлическая махина со скрипучим грохотом падает наземь. В Чона попадают осколки камней, пространство заволакивает пылью, и оммёдзи кашляет, хмурясь.        Наследник вдруг оказывается перед ним, держа в пальцах — напряжённых и подрагивающих — ещё одну красную карточку печати.        — Безвольная скотина, влюбившаяся в демона, — плюёт в него словами потомок. — Ты не заслуживаешь права возглавлять Якихора, когда я сумею возродить клан.        — Глупец, — хрипит Чонгук, уже намереваясь подняться и отбиться от придурка.        Но не успевает. Тот с невероятной скоростью прикрепляет печать на его покрытый пылью и испариной лоб, и та намертво приклеивается к коже, начиная действовать. Разум Чонгука замутняется, он вскрикивает от боли, когда печать сливается с ним, даже не оставляя лёгкого следа на коже, закатываются глаза и распахивается рот оммёдзи. Он безвольно падает на пол.        Однако долго там не лежит. Бессмысленно, словно марионетка глядит перед собой — в пространство, а наследник лишь усмехается. Заброшенный цех пересекает его хрипловатый, наполненный злобой смех, пока Чонгук совсем не реагирует.        — А теперь ты приведёшь ко мне девятихвостого любой ценой, чтобы я смог истребить каждого демона с его помощью, — безумно шепчет в ухо Чонгуку он, стискивая мощной хваткой чужое плечо, да только обладатель оного даже не моргает. А на его лбу запоздало вспыхивает красными завитками кандзи «подчинение».

***

       Они не ожидают этого никто: Чонгук просто подрывает печатью входную дверь. Чимин вздрагивает, а Хосок и Тэхён закрывают его своими спинами в мгновение ока, чтобы оммёдзи не сумел навредить. Намджуна всё ещё нет, а с визита охотника прошли всего сутки. Однако… нечто во взгляде, который сумел разглядеть Пак, вынуждает его напрячься. Стеклянный, заволоченный дымкой, будто обладатель находится под воздействием дурмана, однако нападает во всю мощь. Юнги и Джина нет в квартире, только они трое. Чонгук одним движением руки с печатью в кулаке, отбрасывает Хосока прочь, и врезавшись в стеллаж кухни, лис замирает на полу без сознания. Тэхён оскаливается и встаёт на защиту, сам Пак ощущает, как заостряются клыки и когти, как его уши опасливо поджимаются, а хвосты беспокойно подметают пол.        Он рвано вздыхает, когда Чонгук впечатывает красную бумажку в грудь Тэхёна и тот столбенеет. Это не его Чонгук, кажется, это даже не тот оммёдзи, который являлся среди ночи к Чимину. Это нечто совершенно безрассудное и безжалостное.        — Стой! — вскрикивает Пак, когда оммёдзи поднимает снежного лиса над полом, крепко удерживая за глотку. — Стой, Чонгук!        Но тот совсем не слышит. И тогда Чимину ничего не остаётся, кроме как влететь в него самостоятельно. Наплевать. Даже если проклятье снова возьмёт своё и они оба пойдут по новому кругу. Они хотя бы могут переродиться, а если кто-то из лисов погибнет… Несмотря на всю злость и на всю обиду из-за проклятья, Чимин не может позволить им просто исчезнуть. Быть может, они заслужили кару, но не от рук человека, Пак верит, что есть нечто свыше, способное их наказать. Однако руки Чонгука, вне зависимости от того, что или кто сейчас управляет его телом, не должны обагриться кровью. Не его любимого человека, не светлого и улыбчивого юноши, мечтающего стать актёром.        Чимин едва способен снести его с ног, хватка на горле уже синеющего Тэ ослабевает, и Чимин роняет Чона на пыльный от разрухи в квартире пол, нависая сверху. Оммёдзи хватает его за шкирку и выуживает из потайного кармана острый, сверкнувший в утреннем свете кунай. Чимин чудом избегает удара, он едва ли не оказывается задет. Часто дыша, силится спихнуть с себя охотника, нависшего над ним, и получается — сзади Тэхён врезает ему босой ступнёй в висок, пока сам держится за горло, на коже которого уже проступают лиловые следы чужих пальцев.        Они с Чимином отскакивают к окну, но не могут бросить Хосока, всё ещё лежащего без сознания. В проёме неожиданно появляется тёмный силуэт. Несмотря на летнюю жару, он укутан в нечто, похожее на мантию, голова сокрыта капюшоном. Некто щёлкает пальцами, и Чонгук, словно марионетка, движется к внезапно появившемуся незнакомцу.        — Наконец-то я добрался до тебя, — Чимин мгновенно узнаёт этот голос, не мог бы не узнать, и сердце осознанием ухает куда-то между рёбер в сплошную темноту. — Наконец-то я могу его руками прикончить тебя и возродить клан Якихора, мою семью, погибшую из-за тебя! — обвинительно тычет пальцем в сторону Чимина он, а тот находится в таком шоке, что даже в ушах звенит. Тэ хрипло кашляет рядом с ним.        — Татсу… — отчаянно выдыхает Пак, и старший брат горделиво скидывает капюшон.        — Удивлён? Я рад твоему раздавленному состоянию, — губы, которые когда-то говорили ласковые слова младшему, растягиваются в издевательской усмешке.        — Почему? — слёзы звенят в хриплом голосе, Чимин даже покачивается от шока, испытанного из-за появления брата.        — Потому что ты — демон. Это из-за тебя рухнуло величие Якихора, истребили целый клан, огромную семью охотников, оставив в живых по счастливой случайности младенца! — почти рычит сквозь сжатые зубы он. — Это ты виновен во всём. Это из-за тебя. Ненавижу тебя, ты — ёкай. Демон, нечистая сила. Я ведь ощущал в тебе это с самого твоего приезда, но отец хотел видеть любовь в семье. Мой глупый отец, который любит тебя, как своего сына, который принял вас, демонов, в семью, а вы пили из нас кровь!        Татсуя переводит дыхание и злыми, красными от полопавшихся капилляров глазами буравит Чимина, едва ли держащегося, чтобы не осесть от боли, заполняющей нутро, на пол. Чимин всхлипывает. Он не верит, не может быть, чтобы его старший брат, его пример для подражания, его любимый и дорогой… Но это Татсуя, он стоит перед Чимином, управляет Чонгуком, чтобы его руками убить младшенького.        — За что? Мы ведь семья… — хрипит Пак, чувствуя, как трясутся внутренности.        — Ты и твоя мать — не моя семья. А демоническое отродье.        Тэхён странно поглядывает на Татсу и старается прикрыть Чимина, хотя и сам едва стоит на ногах после печати и удушения неподвластного собственному мнению Чонгука.        — Убей кицуне, — поворачивается он к Чону, и глаза того сильнее стекленеют. — Заверши ритуал и убей его, чтобы мы смогли с помощью его крови выследить каждого проклятого беса.        — Чонгук, нет!.. — пытается вскрикнуть Чимин, однако Татсуя бросается на стоящего рядом Тэхёна и швыряет во вскрикивающего кицунэ печать за печатью.        Белые волосы Тэ обугливаются, руки и лицо покрываются волдырями, и Татсуя бьёт и бьёт, безжалостно, бесстрастно глядя на лиса, уже не атакующего и из последних сил защищающегося. Чимин глядит на то, как оммёдзи приближается к нему, крепко стискивая пальцами кунай. Он молится всем высшим силам, чтобы Юнги и Джин заподозрили неладное и успели прийти им на помощь. Но времени мало, Чимин буквально ощущает, как напрягается нить его жизни, как она натягивается, грозясь оборваться в этот миг.        Чон делает бросок, его лицо выглядит восковым и безэмоциональным, глаза — пустыми и мёртвыми. Чимин чудом уворачивается на тесной кухоньке. Ему удаётся выскользнуть в коридор, но охотник хватает его за волосы и уже заносит клинок, когда Пак выворачивается, оставив в кулаке несколько светлых прядок. Он ощущает животный страх внутри, обнажает когти, но понимает — не сможет ему навредить, не сумеет лишить жизни. Это — не Чонгук, а марионетка, значит, Чон заперт где-то внутри, в сознании чудовища и убийцы, в которого из-за ненависти его превратил Татсуя. Больно. Больно знать, что из-за какого-то клана в прошлом, Татсуя ненавидит своего младшего брата в настоящем. Но Чимин сглатывает эту боль и бросается прочь, однако Чонгук снова умудряется его поймать.        Заваливает на пол, больно вынуждает приложиться затылком о порог, из-за чего зрение накреняется, воздух с болезненным спазмом выбивает ударом лопаток об пол. Чимин рефлекторно и, видимо не без помощи Девятихвостого внутри, успевает поймать кисть Чонгука, который, зажимая печать в кулаке, намерен пронзить его грудь. Разломать рёбра и остановить сердце.        — Чонгук, пожалуйста, — шепчет Пак, трясясь от макушки до пят. — Услышь меня, это я, Чимин. Прошу тебя!        Но Чонгук остаётся глухим к его мольбам. Он начинает что-то нашёптывать, и пространство вокруг них куполообразно мерцает. Шерсть на хвостах встаёт дыбом. Оммёдзи давит на кунай, и у Чимина почти не остаётся сил, чтобы сдерживать его кисть со смертью на кончике клинка. Слёзы вырываются из глаз, дышать нечем, из последних возможностей Пак удерживает чужую руку и отводит чуть в сторону от сердца.        Намджун влетает в коридор квартиры, видя выломанные сёдзи и едва дышащего Тэхёна, который лежит почти без сознания и весь в ожогах. Он видит Татсую, который с благоговением наблюдает за тем, как охотник проводит обряд, нашёптывая слова и пытаясь вонзить кунай в грудь кицунэ.        — Чимин! — отчаянно вскрикивает сенсей и бросается, но купол уже начавшегося обряда не подпускает его ближе, отбрасывая в дверной косяк без створки, выломанной ранее. — Чимин, нет!        Силы оставляют Пака, и слышится треск разрывающейся одежды, первые бисеринки крови опаляют кожу, и Пак вскрикивает, ощущая, как кунай распарывает его кожу, его жилы и мясо, вгрызаясь смертельным поцелуем в его плоть ради отмщения.