Noroi

Токио, наши дни.

       Юнги, который вернулся только вчера в самый разгар обучения Чимина, но не обмолвился ни с ним, ни с Тэ и словом, пронзительно и пристально глядит на друга, пока тот переодевается в вещи Мина и складывает свою школьную форму. Он провёл здесь почти пять дней, наконец удалось удерживать завесу достаточно долго, но при условии нормального и стабильного эмоционального состояния, и лисы, собравшись, приняли решение, что Чимина можно отпускать домой. Пак поднимает взгляд и сталкивается с глазами лучшего друга, с которым пока не разговаривает.        Тэхён уже ушёл, попрощавшись с Чимином и пообещав увидеться в школе, он ведь тоже не может быть с ним двадцать четыре часа в сутки. Он сказал, что на какое-то время чуть позже ему придётся вернуться в некий Иссекай, чтобы восстановить магическую силу. Чимин почти не понял ничего, но кивнул.        — Ты долго будешь пытаться сжечь меня взглядом или же мы всё-таки сядем и поговорим? — спокойно произносит Чимин.        Он уже отчасти смирился с тем, что его жизнь превращается непонятно во что. Намджун обещает как можно скорее разобраться во всём, найти ответы и возможный выход, но куда выходить-то? У Чимина хвосты и уши, он ёкай, а что там дальше готовит для него жизнь — неясно. Сейчас же Пак лишь хочет вернуться домой, чтобы обнять родителей и старшего брата, а ещё по-человечески поговорить и объясниться с Чонгуком. Он созвонился со своим парнем только на четвёртый день, когда сумел обуздать волнение и эмоции. Чонгук ожидаемо обиделся, но обиду свою попытался скрыть во время разговора.        — О чём?        — О твоём поведении, к примеру, — нервно пожимает Чимин плечом. Недомолвки и психи Юнги его изрядно достали за последние дни. Такое чувство, что это Паку тут тысяча плюс лет, а вот Мин застрял в семнадцати и сходит с ума от пубертатных скачков гормонов.        — Я не знаю, что должен тебе сказать и что ты хочешь услышать, — дёргает ногицунэ агатовым ушком, флегматично рассматривая лучшего друга. — Но знаю, что от Чона тебе нужно держаться подальше.        — Это ещё с чего? — изгибает бровь Чимин, отвлекаясь от того, чтобы ровно сложить выстиранную рубашку униформы.        Юнги молчаливо стискивает челюсть и отводит взгляд.        — Несмотря на то, что ты мой лучший друг и, судя по всему, уже очень-очень давно, — тихо произносит он, не глядя на Мина, — я не собираюсь тебе давать право решать, с кем мне общаться и от кого держаться подальше, Юнги.        Ногицунэ коротко и зло рыкает, но больше ничем своё недовольство не выказывает.        — Ты даже никаких объективных причин не называешь, — закончив складывать вещи, Пак упирает руки в бока.        — Не буду даже, — фыркает Юнги.        Чимин оглядывает его. Хвосты не позволяют окончательно сокрыть эмоции лучшего друга, они выражают те даже лучше, чем серьёзное и угрюмое лицо Юнги. Друг, даже не так, друзья однозначно что-то не договаривают в отношении его прошлого, его сущности, аппелируют тем, что кицунэ и в частности сенсею необходимо какое-то время, чтобы разобраться. И по мере утекания этого времени у Чимина появляются вопросы. Почему он перерождается раз за разом? Почему вспоминает эти воплощения? Исходя из снов-воспоминаний, которые по-прежнему его преследуют, Пак может сказать, что раньше такого не случалось. Но не может найти причины, почему. Почему перерождается, несмотря на то, что, как говорил Юнги, при отрезании хвостов лисица перевоплотиться и упокоиться не может. И эти ответы нужны ему, потому что в голове творится каша. Словно туда кинули сломанную головоломку, которую невозможно разгадать, а молчание и психи Мина только подкидывают дров в без того полыхающий костёр.        — Раз не хочешь откровенно говорить, не ставь мне условий и не давай советов, — не выдерживает напряжения Пак и рявкает на лучшего друга. — Я сам разберусь, стоит ли мне приближаться к собственному парню.        Взгляд Юнги ненадолго стекленеет, становится пропитанным тёмной, опасной горечью. Это выражение лица буквально обжигает Чимина, появившись у друга.        — Да? Вот как. Но только это не твой Чонгук был с тобой, когда тебя всего трясло! — вскрикивает Юнги, подскакивая на ноги. — Не он учил тебя удерживать лисий облик, не он успокаивал тебя!        — Но и не он оказался моим тайным другом, прошедшим сквозь века и лгущим на каждом шагу, — шипит разъярённо Пак, сощуривая становящиеся янтарными глаза. Завеса дрожит и мерцает, грозясь погаснуть, потому что Чимин выходит из себя. — Он мне хотя бы не лжёт. И не психует на меня, даже не собираясь объяснять причины своего поведения!        Юнги буквально пышет злобой. Он опасно сощуривается, приподнимает верхнюю губу и показывает чуть заострённые клыки. Его тёмные уши напряжены, а кисточки хвостов метут пол возле ступней, выражая ярость и раздражение.        — Понимал бы ты ещё хоть что-то, Чимин.        — Так стоит мне всё рассказать, чтобы я понимал тебя! — тычет в Юнги обвинительно пальцем он, прежде чем Мин хватает его за запястье и грубо сжимает. Чимин же толкает друга, но тот не движется с места.        — Пусти меня, Мин, — Чимин не замечает, как падает завеса, как обнажаются острые зубы и понижается голос, становясь непохожим на себя.        Юнги порыкивает, но Чимин сильно толкает его в грудь. Импульс проходит под кожей, вырываясь вместе с ударом, и Пак совсем не ожидает, что ногицунэ врежется спиной в стеллаж. Летят полки, сыплются на пол книги, а Юнги судорожно покашливает, хорошо приложившись спиной.        — Да, кхм, я и забыл, какова твоя сила, — приоткрыв один глаз и прижимая уши к голове, произносит он. Чимин всё ещё полыхает злостью, которую не сразу получается начать обуздывать.        Он буквально заставляет себя меньше нервничать, выровнять ритм сердца и дыхание. Ненадолго смеживает веки и снова глубоко вздыхает.        — Юнги, либо ты смеришь характер и дашь нам нормально поговорить…        — Либо что? — изгибает бровь ногицунэ.        — Знаешь, — тихо-тихо произносит Чимин, — ты мой единственный лучший друг. Ни к кому из парней я не привязан так сильно, как к тебе. И ты делаешь мне по-настоящему больно своим отношением.        Мин застывает, уставляется понуро на Чимина, который наконец взял себя в руки и снова набросил на облик завесу.        — Я люблю тебя, как своего самого близкого друга. Вот только ты всё дальше отталкиваешь меня своим поведением и нежеланием объяснить хоть что-то, пока у меня не рванула голова. Вы все загадочно молчите, утаиваете, но мне от этого не легче. И твоё отношение к Чонгуку… Он может тебе не нравиться, может раздражать, но имей уважение к человеку, которого я выбрал, которого люблю и с которым состою в отношениях, — пылко выдыхает Чимин. — Статус моего лучшего друга ещё не значит, что я позволю оскорблять и издеваться над моим парнем, даже когда его нет рядом.        Юнги моргает, и вина проскальзывает в его взгляде.        — Отвечая на твой вопрос: либо перестань так себя вести, либо больше не приближайся ко мне. Так понятно? — Чимин выдыхает, окончательно успокоившись и выдохнув, потом бросает в свою сумку школьную форму и вылетает из квартиры застывшего и замолкшего лиса, пока снова не началась словесная перепалка.        Он устал терпеть молчание и не намерен подчиняться лисам, пока те не расскажут ему абсолютно всю правду.

***

       Родители ему, конечно, высказали по первое число, когда он вернулся домой. Велели сидеть в своей комнате и думать над поведением, потому что вообще-то так резко и суматошно никто не уезжает в путешествие и что вообще, если бы это был не Юнги, они бы не согласились бы. Чимин всё выслушал и заперся в комнате, чтобы обдумать.        Теперь, когда лежит на постели, а закатные лучи протискиваются через шторы в комнату, может только опустошённо наблюдать за падающими в свете пылинками. И как это должно даже со временем уложиться у него в голове? Как можно принять, что Пак Чимин — реинкарнация кого-то более могущественного, чем мог бы себе представить. Что он — ёкай, принц кицунэ, в прошлом зверски убитый охониками. Ответов слишком мало, а вот количество вопросов, пытающих Чимина, только растёт.        Он вдруг хватает свой смартфон и открывает переписку с Чонгуком. Кажется необходимым, как порция кислорода, связаться с ним, увидеться. вы: Ты занят?        Чимин торопливо отправляет смс и ждёт, пока галочка отправки загорится зелёным, обозначая: сообщение прочитано.

Чонгук:

Нет.

       Безэмоционально. Обида так и сквозит от одноклассника, отчего Чимин поджимает губы. Меньше всего в этой ситуации он хотел бы причинять боль Гуку. Гуку, который ласков и нежен, который влюблён в него, который хочет с ним отношений, но стоило тем начаться, как случилось всё это. Переживательный Чонгук уже, скорее всего, накрутил себя как макаронину на вилку и думает свои мысли, загоняя в отчаянье. Если бы только Чимин раньше справился с завесой, ситуация не зашла бы так далеко. Да, он был не властен над нею, но не подойдёт же он и не скажет: «Я тут выяснил, что являюсь кицунэ, и не смог спрятать признаки оного, потому игнорил тебя четыре дня и до сих пор стараюсь не показываться на глаза от стаха, что могу раскрыться». Нет, Чимин так не скажет.        К Чонгуку тянет. Он соскучился. В то время, когда они проводили вместе много дней и часов вместе, сблизившись, было лучше, теперь оказывается вдруг так тяжело без присутствия Чона. вы: Поговорим?        Несколько минут давящей тишины раздражают.

Чонгук:

Поговорим.

       Чимин закусывает губу, ощущая себя загнанным в угол. Он хочет просто обнять Чона, прижаться к нему и утвердиться, что чувства того по-прежнему полыхают внутри. вы: Я приду к тебе?        Чонгук читает сообщение и какое-то время снова молчит. Строка отображает, что тот печатает.

Чонгук:

Жду тебя. Дверь открыта. Как и всегда.

       И снова подчёркнутое ощущение чужой обиды. Чонгук словно говорит: «Я открытая книга для тебя, но ты не считаешь нужным открываться в ответ». И это не просто пробуждает ещё большую долю вины в Чимине, а ещё и начинает раздражать. Но Пак, смеривая пыл, поднимается с кровати и быстро накидывает на фигуру морок. Не заморачивается тем, чтобы причесаться или сменить домашнюю одежду на другую. Сбегает со второго этажа тут же встречается с мамой, которая строго его оглядывает: она тоже всё ещё злится.        Чимин прыгает в кроссовки и уже намеревается удрать из дома, как Лиен хватает его за ухо.        — И куда это вы собрались, молодой человек? — грозно шипит родительница, вынуждая Чимина пискнуть от боли в ухе.        — К Чонгуку, мам! — выдыхает Чимин. — Я никуда не сбегу. Тут всего пару шагов пройти! Пожалуйста!        Лиен строго оглядывает сына, но по характеру является слишком мягкой. Обычно в их семье не применяются домашние аресты, наказания, тем более, телесного характера. Но мама любит ходить и напоминать о проступке ещё ближайшие пару месяцев.        — Надеюсь, к Чонгуку ты не на неделю, — фыркает Лиен и уходит на кухню, запахивая полы кардигана.        — Люблю тебя, — выдыхает Чимин, но мама только обиженно хмыкает. — Я вернусь скоро!        Хлопает входная дверь и Пак, наступая на задники не до конца обутых кроссовок, мчится в сторону многоэтажного квартирного дома. Кивает, добравшись, консьержке, а после вскакивает в лифт, чтобы поскорее оказаться на нужном этаже. Он торопится к Чонгуку, а сердце колотится не только от быстрого шага, граничащего с бегом. Щёлкает под его манипуляциями дверная ручка.        В квартире погашен свет, Чимин осторожно сбрасывает кроссовки и одёргивает край растянутой футболки. Чонгук не выходит его встречать. Он сидит, обхватив колени, перед ярким экраном телевизора, глядит, наблюдая за героями дорамы.        — Гук-и, — тихо зовёт Чимин, ощущая, как голос садится. Чонгук не оборачивается.        — Знаешь, когда мне звонят все твои друзья, все, кроме тебя, это довольно неприятно. Что мне не позволяют тебя проведать, что ты звонишь только через четыре дня… не слишком ли это? — доносится до Чимина уставший и тихий голос.        В глотке застывает противный комок, и у Чимина не получается его проглотить. Обойдя диван, садится рядом с Чонгуком, но тот продолжает угрюмо глядеть в экран.        — Мне показалось, что я вообще ничего для тебя не значу. Да, я в курсе, что не нравлюсь твоим друзьям даже в качестве одноклассника и приятеля, но… — Чонгук смеживает веки и кажется Чимину таким уставшим. — Я не думал, что такой чёткой окажется граница между нами. Их ты к себе подпустил, когда болел, Чимин. Меня же — даже на километр нет.        Чонгук отворачивается и сильно стискивает челюсть. Колечки в его ухе сверкают, когда на них падает свет экрана. Чимину бы очень хотелось объяснить всё Чону правдиво, без утайки. Сказать, как все дни он скучал, как боялся, что тот не примет его такого, как наоборот хотел, чтобы именно Чонгук в такой тяжёлый момент был с ним рядом. Но он не может. Таковым был наказ сенсея: никому из обычных людей не раскрывать свою сущность даже под страхом смерти. Они не поймут. Испугаются. Могут навредить себе и Чимину.        — Чонгук, прости меня, пожалуйста, — тихо-тихо произносит Пак, двигаясь ближе, но тот лишь сжимается сильнее, обхватив колени крепче, словно закрывается. — Я виноват перед тобой. Я… я не хотел, чтобы ты заболел вместе со мной, чтобы… увидел, в каком я был состоянии. Просто Юнги оказался рядом, после зашёл Тэхён. А потом я выгнал всех и просто выздоравливал, — врёт, преодолевая стыд и собственную совесть, Чимин. А что ещё он должен, собственно говоря, делать?        Чон поднимает на него свои внимательные, сейчас грустные оленьи глаза и моргает.        — Я знаю, что порой слишком навязчивый, — тихо проговаривает он. — Но от любимого человека мне нужно внимание. Я хочу быть рядом, даже если ты болеешь и можешь заразить меня, даже если ты выглядишь как-то плохо, бледный, даже если тебя полощет, даже если ты неприятно пахнешь, понятно? Я хочу быть рядом постоянно. И, быть может, я прилипала, но я так… я так проявляю то, что чувствую. Мне хотелось позаботиться о тебе, быть близко, ухаживать за тобой. Хотя бы просто увидеть, Чимин.        Чимин чувствует себя сволочью, когда Чонгук выдаёт вот такое, когда смотрит вот так большими и трогательными глазами, когда каждое его слово пропитано обидой и обилием чувств.        — Мне жаль, — хрипит Пак. — Я не должен был так с тобой поступать. У меня нет опыта в отношениях, я думал, что делаю это во благо тебе, Гук.        Чонгук вздыхает.        — Я больше… не сделаю так, — выдыхает Чимин, присаживаясь поближе к нему. — Прости меня.        Чонгук вдруг роняет голову ему на плечо, повернувшись корпусом, и утыкается носом в шею.        — Я очень скучал, — вылетает между губ Чимина, когда тот прикасается щекой к его тёмным волосам. Запускает в них пальцы, желая до трепета ощутить контакт кожи и эмоций.        — И я скучал, — шепчет в шею Паку Чон, смеживая веки.        Он ещё недолго просто молчит, пока не выпрямляется и не утыкается лбом в лоб Чимина. Жжёт шоколадными радужками, вдруг потирается о переносицу кончиком носа. Чимин почти дрожит от контакта, понимая, как успел истосковаться по его касаниям и простому присутствию рядом. Он закрывает глаза и обхватывает легко Гука за плечи, чтобы потянуть на себя. Губы мягко сталкиваются, и обида Чонгука уходит, потому что оба скучали. Он обнимает Чимина, слегка поглаживая ткань футболки, скрывающую тело. Прижимает к себе покрепче, пока Чимин чаще дышит от того, как почти целомудрено сталкиваются их рты.        Он сам первым углубляет поцелуй, прикусывая язык Чонгука и вталкивая в его рот свой. Шумно дышит через нос, ощущая хватку на своей талии. Он ужасно соскучился, и теперь намерен взять то, чего был лишён несколько дней. Чимин не слишком тактильный, но сейчас почему-то от Чона хочется получить весь телесный контакт, который только возможен: объятия, прикосновения, поглаживания, поцелуи и жаркие выдохи в рот. Потому Чимин переползает на колени Чонгука, а тот ласково проводит ладонями по бёдрам в домашних шортах. Его тёмные ресницы дрожат, когда Гук закрывает глаза, ловкие пальцы стискивают футболку. Чимин ведёт кончиком языка по кромке зубов одноклассника, зарывается в волосы ладонями и понимает, что этого мало.        Потому, тихо вздохнув, отрывается от губ. Покрывает поцелуями острые мужественные скулы, прикусывает мягкую кожу на щеках, вынуждая Чонгука ёрзать и покрываться мурашками. Губы дотрагиваются до крепкой шеи Чонгука, отчего выступающий кадык вздрагивает, и изо рта Гука вырывается вздох.        — Чимин… — зовёт он, но Пак не отвлекается от своего занятия: он целует шею, обводит губами венку, пульсирующую так ощутимо. Он прикусывает кожу и вырывает новые выдохи из чужой груди.        Чонгук вдруг сжимает бёдра Пака, чаще дышит, когда тот прижимается всем телом и иссекает место за ухом прикосновениями губ. Мочка оказывается зажата зубами, Чимин дразнит её языком. Так нравится, ему до безумия нравится прикасаться к Чонгуку. Нравится ощущать на корне языка запах его кожи.        — Ну обними меня уже, а, — недовольно слегка и нетерпеливо ёрзает на коленях своего парня Пак. — Чонгук-и.        Тот пьяно раскрывает глаза и вдруг так сильно стискивает его руками, что почти трещат рёбра.        — Если мы не остановимся, можем зайти куда-то… далеко, — шёпотом произносит он, моргая, но согнать возбуждённую пелену не выходит.        — Я не против прогуляться… чуть дальше в наших отношениях, — так же тихо отвечает Чимин вдруг ёрзая и проезжаясь по паху Гука ягодицами.        Тело того Паку призывно отвечает, твердеет плоть, упираясь в бедро, и Чонгук смущённо заливается краской. Он сам припадает к обнажившимся из-за широкого ворота футболки ключицам, покусывает кожу, пока ладони скользят по пояснице Чимина, приближаясь к копчику. Пак ему не уступает: снова выцеловывает шею, периодически воруя горячие поцелуи с губ, прижимается всем телом. Оказывается забыта обида, дорама играет на фоне в тёмной комнате, пока они влажно целуются, то и дело стискивая друг друга в объятиях. Член Чона явственно упирается Чимину в бедро, и это вызывает взволнованные мурашки по телу.        Конечно, он представляет, что такое секс между мужчинами. Это довольно трудоёмкий процесс, к которому нужно подходить со всей отвественностью. Однако Чимина так пьянит близость Чона, его ласка, его юркие ладони, уже забирающиеся под футболку и оглаживающие поясницу… он не выдержит, он должен получить хоть малость от возможного.        Чонгук опрокидывает его на диван спиной и нависает сверху. Глаза его горят от возбуждения, в зрачках виднеются сверкающие драгоценными камнями чувства, и Гук снова утягивает Чимина в поцелуй. Он старается устроиться поудобнее, давит на твёрдый до безобразия пах Чимина, и из горла того вырывается тихий стон. Он хочет ещё, хоть чего-нибудь, малость контакта с ним. Гук же, заметив реакцию, видя красные щёки, пухлые влажные губы, остающиеся приоткрытыми, тяжёло вздымающуюся грудь… он тоже пьянеет. Ещё раз проходится пахом по паху Чимина, вынуждая того зажмуриться и прикусить губу. Ткань чужих спортивных брюк натягивается от стояка, и Чимину хочется прикоснуться, но стоит протянуть ладонь, как Чонгук мягко её отводит и снова потирается о Чимина.        Давит членом на его возбуждение, вызывает искры перед глазами, смущение, которое затапливает всё тело, а ещё тихие, нерешительные стоны. Чонгук держит его запястья, двигает осторожно бёдрами, проезжаясь по выпуклости на шортах, а Чимин тихо и чувственно мычит, чтобы следом потянуться за поцелуем. Ему страстно отвечают, стискивая в руках. Чон вжимается пахом в спрятанные под одеждой ягодицы Чимина, и того как следует простреливает по всему позвоночнику.        — Мы не готовы, — шепчет Чонгук, снова целуя Пака.        — Не будем идти до конца, — хрипит Чимин, вдруг всё-таки выпутывая из его хватки руку и протискивая её между их телами. Ему… очень хочется коснуться Чона и сорвать с его губ стон тоже.        Потому стискивает пальцами член через ткань спортивных штанов, вдруг слыша, как протяжно стонет Чон. Зажмуривается, откидывает голову и приоткрывает рот. Пак и без того считал его безумно красивым юношей, а сейчас… готов потерять голову. Потому, целуя жёсткую линию челюсти и подбородок, поглаживает по всей длине возбуждения. Задевает костяшками собственный стояк, чаще дышит, но всю ласку отдаёт ему, стимулируя плоть.        — Чимин, — хрипит Чонгук, снова вжимаясь в его колом стоящий член. — Я так… хочу тебя. Я люблю тебя.        — Я люблю тебя, Гук, — выдыхает ему в губы Пак, едва ли не закатывая глаза от того, как Чон стискивает пальцами его бёдра, а после переходит на упругие ягодицы, чтобы сжимать их покрепче. — Я хочу… хочу…        Дыхание сбивается, смущение не позволяет произнести этого вслух, но Пак ныряет всей ладонью за резинку брюк и грань белья Чонгука. Тот забывает дышать, прикусывает до боли губу, стоит Паку, вывернув руку, обхватить чужой ствол.        — Чёрт, — тихо-тихо выговаривает Гук. — Чёрт, Чимин.        — Хочу отсосать, — едва вообще различимо от смущения и неловкости в ухо бормочет он, вызывая настоящую дрожь в теле Чона. — Пожалуйста.        И Чонгук подчиняется, когда Пак пытается перевернуть его, опрокидывая на лопатки. Чонгук упирается спиной в быльце дивана и часто дышит. Он взлохмачен, румян от возбуждения и смущения, а Чимин, дрожа до самых кончиков пальцев, хватается за его штаны, чтобы стянуть их прочь. Опыта у него, конечно же, нет никакого в отсосе, но сделать это хочется так сильно, что во рту собирается слюна. Чимин похлопывает себя по щекам, а после разглядывает обнажённого по пояс и глядящего исподлобья одноклассника. Взгляд тёмный, возбуждённый, но, тем не менее, пропитанный неловкостью от первого опыта. Чимин устраивается меж расставленных ног Чона и поглядывает на член. Почти такой же, как у него самого, быть может, малость чуть длинее, но такой же, как у самого Чимина. И всё равно страшно склоняться к нему, обхватывая рукой. Чонгук часто дышит, и его плоский смуглый живот так сильно дрожит, а взгляд кажется таким испуганно-отчаянным, что становится плохо-хорошо. Он тоже испуган первым сексуальным опытом.        Потому Чимин снова целует его, пока обласкивает пальцами член, обводя сильно выступающие венки. Кусает шею, целует через одежду торс, медленно задирая ткань, чтобы ощутить вкус кожи. Приближается к паху, пока Чонгук гладит его спутавшиеся волосы и что-то шепчет, но за пульсом, тарабанящим в ушах, не получается расслышать. Чимину немного страшно. Не стошнит? Поместится в рот? Как на вкус будет?        Он сглатывает страхи и вопросы и в мгновение тишины в голове, раскрывает уже припухшие от поцелуев губы. Обхватывает ими головку, чтобы тут же смочить слюной, трогает опасливо кончиком языка, пока Чонгук что-то неясное скулит сверху от ощущений. Никакого неприятного вкуса, по всей видимости, Чон был недавно в душе, немного странно и непривычно. Чимин выпускает головку изо рта и снова обхватывает. Примеряется, старается дышать ровно и не давиться, когда берёт чуть глубже. Даже приятно, как гловка давит на язык, как она проникает глубже в рот, позволяя войти твёрдому донельзя стволу. Хочется очертить венки языком, чем Чимин и занимается, выпустив плоть изо рта. Пачкает кожу члена слюной, выводя мокрые узоры, повторяющие плетение вен на плоти, а потом снова посасывает головку, чуть выпускает, чтобы снова вобрать в рот.        Чонгук кажется потерянным. Он с огнём в глазах смотрит за тем, как Чимин сосёт головку его члена и старается взять немного глубже, как он то и дело спускается к основанию члена, чтобы поцеловать его и облизать. Он тяжело дышит, когда принимается осторожно двигать ладонью по длине возбуждения, наблюдая за тем, как выступает капелька предэякулята. И слизывает её, а Чонгук уже готов от этого кончить. Ещё от того, как Чимин немного зажмуривается, когда берёт в рот головку снова, двигая у основания сомкнутыми в кольцо пальцами.        Взять, втолкнув плоть до самой глотки, у него не выходит. Дыхания не хватает и опыта. Но Чимин вместо этого, периодически выпуская плоть изо рта, обхватывает сбоку губами и, мыча, ласкает член, проводя от основания к кончику, а его в конце посасывая. Чонгук уже едва дышит, он вскидывает бёдра, постанывая, когда Чимин ведёт языком по уретре, постепенно спускаясь к уздечке. Хватает Пака за плечо и тянет на себя, вынуждая упасть на грудь, соприкоснуться с разгорячённым телом.        — Я так долго не выдержу, — сцеловывает собственный вкус с чужих губ Чон, зажмурившись, а сам, схватив Чимина за таз, вынуждает снова потираться о себя. — Сними их…        Чимин с помощью Гука избавляется от шорт и нижнего белья, остаётся в одной длинноватой футболке. Чонгук хватает её край и задирает, обнажая плоский, дрожащий от возбуждения живот и грудь. Он вкладывает ткань между губ Пака, вынуждая прикусить кусочек, чтобы не мешалась. Странно и непривычно представать нагим перед другим парнем, но желание Чимина просто зашкаливает. Нужда в близости, в прикосновениях, во взглядах и эмоциях. Он не может перестать наблюдать за тем, как Чонгук с обожанием глядит на его крепкие от занятий кэндо ноги, устроившиеся между его разведённых, на стоящий мокрый от естественной смазки член, жмущийся к низу живота. Чон судорожно выдыхает и, обхватив Пака за пояс, притягивает к себе.        Сталкивается плоть с плотью, ощущения кожи на своей обжигает, и Чимин тихо стонет, стоит их возбуждению соприкоснуться. Чонгук стонет чуть громче, морщит от желания нос, когда двигает тазом Чимина, чтобы потереться о него. Член Чимина проезжается по плоти Гука, стимулируя и запуская череду прохладных, колких мурашек. Приятно до одури, контакт искрит между ними. Всё кажется правильным и закономерным. То, как напрягается плоть Чонгука, когда головка Пака проезжается по венистому стволу, то, как вздымается грудная клетка от очередного выдоха.        — Чимин, — хрипло зовёт его Чон, целует, несмотря на зажатую в зубах футболку, а у Чимина от перевозбуждения уже звёзды перед глазами пляшут.        Чонгук оглаживает его бока большими ладонями, ласкает нежную кожу и спускается к бёдрам. Мнёт их, переходя на округлые крепкие ягодицы, чтобы сжать до белых следов, остающихся от пальцев, и вынудить толкнуться и потереться агрессивнее. Чон направляет Чимина, который уже закатывает глаза и коротко, рвано постанывает, ныряет рукой между ними, чтобы огладить головки членов. Ведёт чуть ниже, не прекращая одной рукой направлять Пака, а когда массирует мошонку, Чимин скулит от желания. Он едва дышит, стоит Чонгуку обхватить оба возбуждения ладонью и задвигать по ним неравномерно. Хочется больше, хочется ещё горячее. Чон постанывает, пока двигает рукой, доводя обоих ближе к грани оргазма, а Чимин неосознанно толкается в его кулак. Головки то появляются, то исчезают, пачкают пальцы в вязкой смазке, вынуждая Чимина уже громче стонать от ощущений, как пик удовольствия всё приближается. Гук мнёт его ягодицу, мыча и оттягивая её подальше, пока продолжает стимулировать возбуждение. Он судорожно и задавленно выдыхает, когда совсем ускоряется, и Чимину ничего не остаётся, кроме как, уткнувшись лбом Чонгуку в плечо, постанывать и зажмуриваться. Его поясница выгибается, когда сперма брызжет на футболку Чонгука, Чимин продолжает толкаться в его кулак и тереться о всё ещё твёрдый член Чона, семя с пульсацией выплёскивается из них, а грудь Гука дрожит от неравномерного дыхания.        Чимин выпускает футболку и целует Гука, продолжая прижиматься всем телом. Он хочет прилипнуть к нему сейчас и никогда не отдаляться, хочет его руки на своём поясе, губы на губах и язык во рту. Чтобы Чонгук вот так постанывал прямо в поцелуй от оргазма и стискивал его сильной хваткой.        Шепча о своих чувствах почти в унисон, они замирают, но не отстраняются друг от друга.

***

Эпоха Сёва, 1928 год. Кансай, префектура Киото.

       Переливы его голоса разносятся по залу, обласкивая слух каждого, кто пришёл на сегодняшнее выступление. Приятная мелодия трубы, саксофона и фортепиано поддевает джазиста, который, смежив веки, улыбается залу, прежде чем распахнуть пухлые губы, позволяя голосу окончательно зачаровать зрителей и слушателей:

— Oh daddy, squeeze me and squeeze me again.

      Don’t stop till I tell you when.

       Now daddy, squeeze me and kiss me some more.

       Just like you did before.

       Зал удовлетворённо слушает, кто-то отпивает из бокалов шампанское, пузырящееся и бьющее в нос, когда его глотаешь. Чимин берёт паузу, наслаждаясь музыкой и покачиваясь в такт её волнующим переливам. Он оборачивается к джазистам, чтобы подарить улыбку и им среди желтоватого света огромной люстры над головой, состоящей из маленьких хрустальных капелек и множества жёлтых лампочек, снова оборачивается к слушателям. На нём блестящая рубашка с расстёгнутым воротом, в углублении которого крохотный жемчужный кулон на изящной цепочке.

       — Oh boy, Cupid standing close by.

       Oh daddy, don’t make your sweet mama cry

       Just pick me up on your knee and I just get

       So you know, oh when you squeeze me!

       Чимин расслабленно зажмуривается, пропитываясь каждой новой нотой джаза, рождаемой музыкантами. Это его стезя, его персональное море и штиль, его жизнь и воздух. Он готов снова и снова петь, если музыка в его ушах, в его сердце будет с таким же удовольствием литься, пропитывая всё тело энергией. Тусклое освещение клуба и кумар сигаретного дыма, струящийся между столиками, пока он поёт — особенная атмосфера заведения. Чимин работает уже второй год тут и никуда не намерен уходить.        Он распахивает красивые голубые глаза и уставляется на покачивающуюся люстру. Голос едва удаётся удержать в тонусе, продолжая петь, но в душе холодно. Люстра качается слишком сильно, когда гости выходят на танцпол в своих белых накрахмаленных рубашках со стоячими воротниками, когда девушки на каблучках позволяют кавалерам их кружить под громкий хохот и лёгкий стук вздрагивающих от танца жемчужных ниток.        В крови Чимина Марди Гра Нового Орлеана и чистый, неразбавленный джаз, но даже он не настолько безрассуден, чтобы не обратить внимания на качающуюся люстру. Их заведение довольно старое. Внутри джазмена просыпается раздражение и недовольство, однако на невероятно красивом лице оно не отражается даже тенью. Он заканчивает песню лёгкой хрипотцой приятного, почти бархатного тембра, намеренно заниженного из-за композиции и прокуренного за столько лет. Люди, развлекающиеся за пределами подиума сцены, аплодируют Чимину, некоторые джентельмены даже присвистывают, прося исполнить что-нибудь на бис. Но выступление Чимина окончено, ему нужно несколько минут перерыва и ещё порция нервотрёпки с владельцем клуба.        Оказываясь за пределами общего зала джаз-клуба, Чимин размашистыми шагами пересекает тёмный крайне узкий коридор, чтобы дёрнуть за ручку предпоследнюю дверь. Блестящий шёлк рубашки тут же переливается в приглушённом свете чужого кабинета, а кулон покачивается между его ключиц, словно впитывает в себя часть негодования владельца и передаёт его окружающему миру. Чонгук поднимает на него взгляд терпких карих глаз, оторвав своё внимание от бумаг, которыми прежде был занят: очередная смета или прошение, Чимину дела нет до этого. Он пришёл по совершенно другой причине.        — Ты закончил уже? — улыбка этого мужчины всегда казалась Чимину чем-то тягучим и сладким, словно мёд или патока, она пленит и затуманивает разум.        Чонгук поднимается с места, чтобы преодолеть расстояние, разделяющее их, а после обхватывает Чимина за талию. Материя рубашки сразу же прилипает к взмокшей во время выступления в душном зале коже, и это неприятно ту холодит. Однако Чонгуку всё равно: он горячо и глубоко захватывает рот джазиста, чтобы утянуть в чувственный поцелуй. Засранец даже не убеждается, что дверь в его кабинет закрыта, словно бы не переживает даже капельку по поводу того, что их могут застать.        Уже полтора года, как они являются любовниками. Разведённый мужчина, владелец одного из самых популярных в Киото джаз-баров — Чон Чонгук, очаровал Чимина с первого взгляда. А сам оказался в плену чудесного, почти обладающего собственной магией голоса певца. Они сошлись быстро, едва ли сумев удержаться и не попробовать походить вокруг да около. Чонгук оказался решительным, он захотел Чимина и заполучил его, словно бы почувствовав предпочтения музыканта. И Чимин позволил ему приблизиться и покорить настойчивостью.        Губы Чонгука соблазнительно обещают хороший вечер после выступления, приправленный крепким выдержанным солодовым, дымом табака и качественным сексом прямо за этим столом, но на деле Чимин явился в кабинет не для этих целей. Потому отрывается от Чонгука, намеренно уворачиваясь, когда тот хочет оставить на его пухлых губах ещё один поцелуй.        — Эй, послушай-ка, — начинает грозно Чимин, сшибая всякую затворку с разума и здравомыслия Чонгука. У того буквально крыша едет, когда Чимин с ним строг. Потому тянется и принимается выцеловывать изгиб шеи и собирать слегка солоноватый вкус с неё. — Чёрт, Чонгук, прекрати! Я ведь поговорить пришёл.        И Чимин сам попадает в этот капкан, выставленный любовником, потому что сдаётся, как только Чон вжимается его в шею. Он позволяет себя ласкать, снимать глянцевую, шёлковую материю с тела, расстёгивать торопливо брюки и вжимать поясницей в столешницу. Утром уже у них была близость, так что всё проходит гладко. Торопливо, горячо и страстно, что крайне нравится самому джазисту, когда Чонгук своевольно затыкает ему рот поцелуем или, того лучше, членом, берёт грубо и нетерпеливо, придавливая к столу и не позволяя даже выдохнуть более или менее свободно.        Он лежит обнажёнными лопатками на дубовой столешнице, пока Чонгук заправляет кремового цвета просторную рубашку в классические брюки.        — Мы с тобой никогда не научимся решать проблемы, если во время разговоров ты будешь меня иметь, — фыркает раздражённо Чимин, он ждёт, пока Чонгук поможет ему подняться со стола, а сам в это время переводит дыхание.        — С какой проблемой ты пришёл? — вздёргивает смоляную бровь тот, оборачиваясь на Чимина и поправляя манжеты рубашки. — Я-то думал, что мой ненаглядный явился выразить всю глубину своих чувств ко мне.        — Люстра, — коротко поясняет Чимин.        Они уже заводили подобную тему, на что Чон просто назвал Чимина слишком мнительной кисой и отказался решать поблему.        — Чёрт, Чимин, — закатывает глаза Чон, выправляя воротничок и заставляя его стоять как прежде. Чимин же продолжает лежать обнажённым на столе и гневно хмуриться, уже словно предсказывая, что именно скажет ему мужчина. — Эта люстра много лет висит. Мы смотрели крепления, всё в порядке. Прекрати разводить панику.        — Когда люди танцуют, она шатается, — поднимается нервно Пак, садясь на столешнице и придавливая голыми бёдрами какие-то бумаги Чонгука. — Она шатается прямо надо мной, Чонгук. И шатается всё сильнее с каждым днём.        Чонгук обдаёт его мрачным и крайне раздражённым взглядом. Нет, конечно Чимин предполагал, что ему нужен джазист в качестве секс-партнёра или красивой куколки, которой можно любоваться, но чтобы настолько не уважать его, говоря буквально, что он паранойик, боящийся люстру… Может, и так, но Чимин действительно боится, что в один прекрасный день проклятая люстра, которая весит не менее килограмм ста, просто рухнет ему на голову.        Чонгук вздыхает и едва заметно закатывает глаза.        — Хорошо, я снова позову специалиста, пусть посмотрит.        Чимин его ответом недоволен, но ничего не попишешь. Не полезет же он сам под пятиметровый потолок, тем более ничего не соображая в люстрах.        — Благодарю, — довольно язвительно выдаёт он и выхватывает из ладони Чона своё нижнее бельё.

***

Токио, наши дни.

       Юнги смотрит на всех нетерпимо, когда как лисы тоже воззряются на него довольно раздражённо. Один лишь Намджун более-менее спокоен, хотя это просто его характер, который по обыкновению ничем не пробьёшь. Джин нервно взмахивает хвостом.        — Мы должны ему рассказать, — снова проговаривает Хосок, прижав серебристые уши к голове. — Он имеет право знать.        — Он возненавидит нас, — рявкает Юнги. В последнее время ногицунэ постоянно оказывается в ярости или раздражении, особенно, если дело касается Чимина. — И тебя в том числе.        Хосок упрямо смотрит на Мина, почти не моргает.        — Много сотен лет прошло, Юнги. Лично я устал смотреть за тем, как погибает мой старший брат, раз за разом умирает на руках у охотника или от его руки. Я устал. Я хочу покаяться, чтобы он знал правду.        Все молчат. Тэхён и Джин пристыженно опускают взгляды в пол, словно согласны с Хосоком, Юнги приподнимает верхнюю губу, чтобы показать острые клыки и накапливающуюся всё сильнее агрессию, которая скоро начнёт не просто брызгать из него, а литься волнами через край.        — А вы что скажете? — хрипит он, оглядывая собратьев. Тэ и Джин всё ещё на ногицунэ не смотрят, а Намджун выглядит каменно-спокойным, по его виду ничего сказать не выйдет. Юнги же от такого положения вещей только сильнее бесится, и скопившееся раздражение вырывается в пронзительном, нетерпимом рычании.        — Вы думаете, что я не устал? Что мне не больно видеть исполнение нашего проклятья?        — Больно, — кивает сенсей, — но ты единственный ратуешь на то, что оммёдзи должен продолжать страдать.        — Потому что он это заслужил! — взвинчивается ногицунэ и подскакивает на ноги, а вокруг его босых ступней начинает клубиться магический чёрный туман, вынуждая Хосока напрячься, а Тэхёна оскалиться. — Он заслужил…        — Ты обрекаешь своим обвинением Чимина на страдания тоже, — разбивая сердце на осколки, произносит Джун.        А то Юнги не знал. А то он не предполагал, что делает это собственными руками с тем, кого безгранично, бессильно и импульсивно любит с самого детства. Он осознал это ещё на первом воплощении, а сколько было на их памяти? И Юнги не намерен отступать, не хочет сдаваться, не хочет щадить охотника. Тот бы никогда никого из них не пощадил.        — Мы пока не можем рассказать ему о проклятье, — соглашается внезапно с Юнги Джун, хотя тот думал, что встанет на сторону остальных, которые хотят Чимину всё поведать. — Не из-за того, что он должен продолжать страдать, Юнги, — пресекает внезапную радость сенсей, — а потому, что это небезопасно. Если Чимин начнёт нас избегать, узнав правду, если возненавидит, мы не сумеем его спасти или оказаться рядом в нужную минуту.        Лисы молчат. Хосок неприязненно глядит на сенсея и периодически переводит такой же взгляд на Юнги, но тот плевать на всякие там взгляды хотел.        — И ещё, нам нужно нести возле него караул, — дополняет сенсей. — Пока не найдём охотника, пока не утвердимся, — с нажимом, глядя на Юнги, произносит Намджун, — что Чонгук пробудил свои воспоминания, никаких резких движений. Когда поймём, что сумеем справиться с оммёдзи, тогда и расскажем всё Чимину.        Не все остаются довольными в полной мере. Юнги раздражённо цыкает, скрещивает руки на груди, Хосок двигает желваками под кожей на скулах. Но никто не решается спорить. Уже долгие столетия лисы действуют сообща, зная, что порознь они попросту могут и не выжить в определённых ситуациях.        — Первым заступает Тэхён, — кивает Намджун, и снежный лис выдыхает с лёгкой улыбкой. — А после отправишься в Иссекай, чтобы восполнить силы.        Намджун начинает развивать разговор в другой степи, на что ногицунэ только раздражённо фыркает и покидает помещение. Дело в том, что Юнги не просто хочет уберечь Чимина от правды и от ужасов, которые скрывает. Он знает Чимина давно. Всегда было нечто общее в каждом его воплощении, всегда часть характера — настоящего характера принца — вскрывалась в каждом его перерождении. Причина его молчания проста, как вода озера в солнечный день: Юнги боится его ненависти. Он прекрасно понимает, какую реакцию им стоит ждать, когда грязная и неприглядная правда мутью поднимется со дна, взбаломучивая озёрную гладь. Чимин возненавидит каждого из них, и это даже не обсуждается.        А Юнги… меньше всего желает его ненависти.        Потому, на секунду замешкавшись и бросив взгляд в стену — бездумный, блуждающий, — Юнги покидает общий дом. Надо подумать, а заодно поискать следы оммёдзи, быть может, получится выследить его.

***

       — А потом, когда она полетела с лестницы… — восхищается Чонгук, размахивая руками, едва ли не задевает Чимина локтем, отчего Пак, посмеиваясь, отскакивает. — Чёрт, прости.        — Я смотрю, тебя очень впечатлил этот фильм, — прыскает Чимин, как только они заходят за угол улицы, ведущей их к дому.        — В отличие от некоторых, я его правда смотрел, а не спал и храпел при этом на весь зал, — сощуривается весело тот, пихая Чимина в плечо, но тот только смеётся — заливисто, не смущаясь того, каким громким и чистым оказывается смех.        С ним Чимину комфортно. С Чонгуком он не ощущает того отчаянья, которое захлёстывает, стоит остаться наедине со своими мыслями и проблемами. Чонгук — его пристанище. Его успокоение. В его обществе Чимин чувствует себя любимым, в безопасности, ощущает себя собой. И нет никаких кицунэ, нет ничего из того, что так внезапно и порывисто заполнило жизнь школьника. Он просто Пак Чимин — выпускник старшей школы, который готовится к театральной постановке, который встречается с самым замечательным парнем на всём свете, который смотрит на него с космическим блеском в глазах. Просто Чимин и просто Чонгук в тишине улочки, бредущие домой после сеанса абсолютно скучного кино.        Чон протягивает руку, приметив, что никого поблизости нет, и прикасается к костяшкам Чимина. Они скромно переплетают пальцы, и улыбка — влюблённая и глупая — отказывается пропадать с лица. Ладонь у Чона сильная, тёплая, Чимину приятно, когда он вот так сжимает его пальцы и гладит большим тыльную сторону.        — Осталось всего ничего до премьеры, — вздыхает Чонгук, когда они крайне медленно — ведь идти осталось совсем немного — приближаются к дому Пака.        — Волнуешься?        — Конечно, — передёргивает Чон плечами. — Я впервые буду играть на сцене в спектакле, который ставлю сам. Я впервые чувствую себя актёром. Впервые…        Чонгук судорожно и взволнованно вздыхает, покрепче стискивая пальцы Чимина.        — Всё получится так, как ты запланировал, Гук, — тихо и поддерживающе произносит Пак. — Ты замечательно справляешься. Ты — прирождённый актёр. И режиссёр тоже.        Чонгук смущённо почёсывает щёку. Они всё же преодолевают расстояние до парадного входа в дом Чимина и застывают. Рук не расцепляют — в окнах ещё горит свет, но они прячутся чуть в кустах, чтобы никто не заметил. Чонгук с искрами во взгляде уставляется на Чимина и выдыхает, словно хочет что-то сказать и не решается. А Чимин не может прекратить глупо улыбаться, когда смотрит в ответ. Чон вдруг склоняется и быстро, с опаской, но влажно и чувтственно целует его. Пак обвивает руками плечи, слегка дрожит от страха, что кто-то может их поймать, но со всеми чувствами, которые хотел бы выразить, прижимается к крепкой груди Чона.        Слышится стук, и оба отскакивают друг от друга. У входа стоит Татсуя, он выронил ключи и моргает, глядя на них, пунцовеющих с каждой минутой всё стремительнее.        — Иди домой, — тихо шепчет Чимин, прикрывая Чонгука собой. Он совсем не знает, какой будет реакция старшего брата на увиденное.        — Чимин…        — Иди, Гук, — чуть мягче просит снова. — Я сам.        Чон кивает и быстро скрывается за углом, всё время оглядываясь на так и стоящих вдалеке друг от друга братьев. Чимин несколько раз судорожно выдыхает и выходит из укрытия, а Татсу, наконец, поднимает ключи.        — Татсу…        — Не хочу ничего слышать, — вдруг негромко прерывает его брат. — Это не моё дело.        — И ты… тебе не противно? — хрипло спрашивает Чимин, с опаской вцепляясь в край футболки.        — Это не моё дело, Чимин, — улыбается неуверенно Татсу, а после протягивает руку и поглаживает младшего по голове.        Через тело проходят неясные импульсы, взгляд Татсуи стекленеет, но старший быстро промаргивается. Окидывает Чимина глазами и хмыкает, а после обнимает.        — Это твоё решение и твоя жизнь, — слова брата кажутся правильными, приятными, но отчего-то по позвоночнику Пака струится холодный разряд тока.        Татсу остраняется.        — Я сохраню это в секрете, — подмигивает старший брат.        А у Чимина изнутри не пропадает какое-то прохладное, дрожащее ощущение.

***

Эпоха Сёва, 1928 год. Кансай, префектура Киото.

       Чимин выходит за пределы гримёрки и чувствует себя просто невероятно уставшим. Потирает глаза — он ужасно спал сегодня, не хочется ничего видеть и слышать, однако выступление никто не отменял. Потому, смирившись с тем, что глаза продолжат неизбежно слипаться, Пак движется в сторону выхода на сцену. Всего одна песня, Чонугук после обещал, что отпустит его поспать домой, а уже завтра с новыми силами певец сможет приступить к выполнению своих обязанностей как работника, так и любовника. Промаргиваясь, бросает взгляд на проклятую люстру и поджимает губы. Никто так и не занялся ею вплотную, хотя Чимин продолжает просить Чонгука сделать с этой пугающей махиной хоть что-то.        Однако сейчас он слишком устал и слишком хочет спать даже для того, чтобы в очередной раз наведаться в кабинет к владельцу и начать компостировать ему мозг по поводу злосчастной люстры. Выходя на сцену, Чимин натягивает на лицо прежнее и привычное зрителю выражение флегматичной, почти опьянённой раслабленности, томно растягивает губы в улыбке и склоняется в поклоне, позволяя крохотной жемчужинке покачнуться меж ключиц. Чонгук стоит на баре и что-то обсуждает с высоким мужчиной в котелке и в длинном сером пальто, Чимин гневно на него зыркает, но снова обращает своё внимание только на присутствующих вне сцены людей. Те уже отчаянно ждут выступления.        Как только первые переливы сладкого голоса саксофона касаются нежного и чуткого слуха Чимина, он зажмуривается с блаженством, покачивается из стороны, настраиваясь на нужный лад, чтобы спеть горящую и популярную сейчас Potato Head Blues, которая в его исполнении обретает совершенно невообразимые краски. Он ищет нужный такт и вдыхает поглубже, чтобы снова начать петь одну из любимейших композиций.

       — Oh daddy, squeeze me and squeeze me again.

       Don’t stop till I tell you when.

       Now daddy, squeeze me and kiss me some more.

       Just like you did before.

       Тембр переливается низкими нотами, периодически чуть поднимаясь и становясь глубже, когда Пак вдыхает новую порцию воздуха. Люди принимаются танцевать под полюбившуюся музыку, джаз в крови полыхает и переливается горячей волной, подстёгивая Чимина больше выдыхать, зажмуривать веки, скрывая красивые глаза. Он обхватывает микрофон на подставке ладонями, становится к нему совсем близко, едва не прижимаясь губами, и шепчуще-нежно напевает, создавая с помощью собственного голоса интимно-приятную обстановку для танца между джентельменами и леди.

       — Oh boy, Cupid standing close by.

       Oh daddy, don’t make your sweet mama cry

       Just pick me up on your knee and I just get

       So you know, oh when you sque…

       Чимин не сразу понимает, что за треск слышит. Он не заканчивает слова песни. Словно в замедленной съёмке джазист крайне медленно поднимает голову, глядя на проклятующую, тяжёлую и громоздкую люстру. Снова трещит. Люди не понимают, почему песня прервалась, почему прелестный голос певца затих. А после…        Грохочет так, словно здание взрывается. Потолок не выдерживает тяжести, крепления с грохотом отваливаются, и более ста килограммов хрусталя и стекла летит прямиком вниз. Не получилось бы даже отскочить, заметь они на секунду раньше, люстра с грохотаньем падает прямо на сцену. Разбиваются сосульки и капельки из хрусталя на мелкие осколки, ранят людей, гнётся металл, на котором держалась композиция люстры, рвутся провода и искрят. И вместе с хрустальными крохотными кусочками лица людей, оказавшихся поблизости и незадетых полноценной катастрофой в джаз-клубе, орошает мелкими капельками крови.        Чонгук резко оборачивается, когда громадина падает, он шокированно застывает, тишина повисает в зале бара-клуба, и даже слышно, как трещит пронзительно электричество в оборванных проводах, свисающих с потолка. И после тишина пересекается чудовищным женским вскриком. Сцена разломана, инструменты согнуты и распотрошены в щепки. Люди толпой бросаются прочь из помещения, а у Чонгука только одно стучит в голове: Где. Где он? Чон бросается наоборот — к сцене, где теперь всё похоже на ужасающее месиво. Света со стороны бара не хватает, чтобы осветить масштаб трагедии, и Чонгук истошно кричит, выпаливает знакомое и ставшее родным имя джазиста.        Обломки дерева усеяны раскрошившимся хрусталём, Чонгук не боится порезаться, когда падает там, где должен был стоять и стоял ещё несколько мгновений назад Чимин. Он шарит по тёмному полу, усеянному осколками, ладонями, словно пытается нащупать и вытащить оттуда Чимина, проверить пульс, убедиться — он пострадал, но живой!        Чонгук кричит так, что даже топот убегающих посетителей кажется шёпотом. Он красный от ужаса, слёзы брызжут из глаз, стекая по переносице на кончик носа и оттуда скатываясь прочь, чтобы затеряться среди сверкающей хрустальной бездны, орошённой каплями крови. Пальцы натыкаются на что-то, истерзанные осколками, они нащупывают кругленький и крохотный предмет. Едва ли получается в практически полной темноте разворошённого, уничтоженного джаз-клуба разглядеть пропитавшуюся алым глянцевую ткань рубашки. Зато Чогук может нащупать выступающие, прорвавшие плоть кости, может ощутить, что кожа становится с каждым мгновением холоднее. Он снова кричит, и от этого крика становится плохо даже мёртвым.        Чонгук должен был починить проклятую люстру ещё в самый первый раз. А теперь он уже не сможет ничего починить, тем более изломанного, мёртвого любовника.

***

       На здании, которое, казалось, померкло не из-за времени, а из-за горя случившегося, красуется броская с красными намалёванными буквами вывеска «продаётся», вот только никто не хочет его покупать. Уж слишком велика трагедия, случившаяся там несколько лет назад. Молодой риэлтор глядит на объект, который ему необходимо всё же победить и выручить на победу деньги от продажи, но кажется, что это нереально. Потому что никто даже приближаться к зданию не хочет, не то что покупать.        Он, конечно же, слышал имя хрустальной смерти, как её прозвали, но никогда в подробности не вдавался, потому что отсутствовал в это время в Киото.        К нему приближается высокий мужчина в очках. Он приветственно и скупо улыбается, показывая ямочки, выступающие на щеках даже от намёка на улыбку.        — Господин Ким, — приветствует его риэлтор.        — Господин Хва, — кивает Ким, тут же оглядывая здание. — Это место вы хотели мне показать?        Риэлтор прилично нервничает.        — Не могу победить этого зверя, кажется, придётся всё же пускать под снос.        — Немудрено, — ухмыляется краем рта Ким, засовывая кисти в карманы строгих горчичных брюк, когда прежде поправил котелок с широкими полями. — После того, что здесь случилось… только бесы тут и будут жить.        Хва поднимает глаза на Кима, а тот только буравит его внимательным взглядом.        — Что здесь стряслось? Я слышал в общих чертах, — деланно безразлично спрашивает Хва.        — Около двух лет назад здесь был популярный джаз-клуб. Люди приходили веселиться и слушать великолепную музыку. В особенности из-за того, кто её исполнял. Лучшие джазисты Киото. Красивейшее здание и прекрасный вокалист, чей голос сравнивали с ангельским.        Хва сглатывает, он знает, что в продающемся клубе случилась трагедия. Но какая конкретно?        — На одном из вечеров люстра — достояние клуба — сорвалась прямо на сцену. Весь ансамбль погиб, пострадало много людей.        Хва с печалью рассматривает здание. Он даже представить не может, что же испытали тогда люди.        — И потому хозяин решил продать здание? Потому что там погибли люди? — спрашивает риэлтор, глядя на Кима.        — Хозяин? — задумчиво тянет тот. — Увы, здание продать или даже подумать об этом бывший владелец не в состоянии. После гибели джазовой группы, он буквально сошёл с ума. Поговаривают, он имел содомистскую связь с певцом, и разум его не выдержал гибели оного. Господин Чон через несколько месяцев попал в психиатрическую лечебницу. Всё твердил, что их прокляли, потому люстра свалилась с потолка и раздавила кучу людей, многих покалечив к тому же. Доктора пытались его лечить, даже пробовали лоботомию, однако господин Чон всё же винил себя в произошедшем. Всегда лишь звал по имени. Всё твердил: «Чимин, я знаю, что ты меня уже ждёшь в следующей жизни».        Хва ошарашенно глядит на кажущегося невозмутимым Кима, а тот цокает языком.        — А полгода назад он удушился. Содрал обшивку с матраса, привязал её к изголовью и убил себя.        Хва моргает, поражённый рассказом. Так сильно повлияла на господина Чона смерть того джазиста? Звучит по-настоящему жутко. Хва в проклятья не верит, а вот в безумие людское — как следует. Но причина тому безумию должна быть крайне веская…        — Господин Ким… — речь риэлтора обрывается, он ошеломлённо хлопает глазами, когда не оказывается рядом с ним мужчины в горчичном костюме, словно Хва и прежде стоял тут совсем один. — А…        Хва оборачивается, пока не уставляется на здание. Складывается ощущение, что оттуда доносится прелестный перелив саксофона, а ещё тихий, почти мурлычащий ангельский голос.        — Лучше под снос, — под нос себе бубнит Хва и торопится оказаться от этого места как можно дальше.