Noroi

Токио, наши дни.

       Чимин ещё несколько часов приходит в себя. Он позволяет Юнги написать смс родителям и велит то же отправить Чонгуку, чтобы никто не переживал. Лучший друг подчиняется, но по его лицу заметна каждая капля недовольства, которое тот испытывает. Они сидят в скромной комнатушке Мина на его широкой кровати, и Чимин вяло смотрит в пространство, удерживая в руке чай.        — Ты ведь собираешься мне всё объяснить, правда? — хрипло спрашивает Пак у Юнги, а тот вздрагивает, отвыкнув за несколько часов полного молчания от его голоса.        — Да, — коротко и совсем не ёмко отвечает тот.        Чимин переводит на него расфокусированный взгляд и дёргает ухом, которое не желает никуда пропадать вопреки воле ошарашенного Пака. Это… пугает. Но Чимин не очень хочет снова поддаваться панике, тем более, что последний её приступ напрочь лишил его всяких моральных и физических сил. Он испытывающе глядит на лучшего друга, кем бы тот ни был, ждёт ответов и моргает, а веки кажутся просто неподъёмными.        — Я — ногицунэ, — выдыхает Юнги.        И Чимину хочется посмеяться, дать другу подзатыльник за такие придурочные шутки, однако виднеющиеся агатовые уши, сокрытые в тёмных волосах Мина, и пышный подол из хвостов почему-то оказываются слишком весомыми доказательствами в его пользу.        — А ты — наследник Серебряных лисьих земель. Точнее, — Юнги почему-то сморщивается, словно ему неприятно об этом говорить. — Девятихвостый кицунэ.        Чимин флегматично рассматривает Мина, а тот тушуется, и ушки его прижимаются к голове.        — А поподробнее можно? Мне это ни о чём не говорит.        Юнги насупливается.        — Дай мне минутку собраться с мыслями. Я ещё ни разу правдиво за много сотен лет не раскрывал этой истории ни одному из твоих воплощений! — шипит лис на Чимина, и тот задыхается. Значит, он — не первое? Не второе даже воплощение того, о ком ведёт речь Мин.        Тот стискивает челюсть и кончики некоторых хвостов взволнованно подрагивают.        — Много сотен лет назад, когда ещё цивилизация была лишь далёким будущим, существовал клан Якихора. Потомственные оммёдзи, охотники на ёкаев. Мы никогда не были в мирных отношениях с ними, так как априори враждуем с самого рождения. Они охотились на нас, а мы — на них. Но не всегда. Лисицы старались не высовывать нос, старались не попадаться на глаза оммёдзи, и какое-то время можно было даже назвать мирным. Пока не стал взрослеть последний наследник Якихора. Он был жесток, непримирим, каждую лисицу считал демоном, соблазняющим людей на грехи, — Юнги говорит тихо, его голос кажется Чимину отчасти незнакомым, и Пак вздрагивает. — Он был не просто жесток. А ввёл моду на то, чтобы охотники собирали трофеи после своих похождений.        Мину нужно несколько секунд, чтобы вспомнить и переварить всё, что произошло так давно.        — Они отрезали кицунэ хвосты, когда ловили, — хрипит он, вынуждая Чимина поднять взгляд и замереть. Он… даже не представляет, насколько это больно. — И это не просто больно, — поясняет Юнги, словно понимает, о чём думает лучший друг. — Это невозможность переродиться. Кицунэ, погибая, обращается в чистую энергию и свет, наши души распадаются вместе с телами, чтобы отправиться в священные Чертоги и там обрести новый шанс. Но из-за того, что оммёдзи отрезали наши хвосты, тело было неполным, у него не было возможности прийти к Создателю в Чертог и получить шанс отправиться в мир заново или же упокоиться навечно. Охотники отбирали у нас право на покой, не просто жизнь. Это — наказание и пытка.        Чимин вздрагивает, глядя на побледневшее лицо Юнги.        — Якихора не просто охраняли свои территории. С того мига, как молодой глава клана взял на себя обязанности управления, он открыл настоящую охоту на ведьм в наших лесах. Повсюду стояли силки и сети, они выслеживали лисиц и почти истребили многие виды. Моего — едва ли осталось особей, чтобы пересчитать на пальцах. И мы не могли переродиться, потому что охотники забирали хвосты, — вздыхает Юнги, продолжая свой рассказ, пока Чимин молчаливо слушает.        Снова повисает молчание. Чимин греет руки о чашку и ждёт, пока Юнги продолжит. Он периодически впадает в прострацию и шмыгает носом, а на тело наваливается невыносимая, тягучая усталость.        — В тот раз всё было ещё хуже. Он выслеживал тебя не один год, но ты был слишком силён, чтобы попасться, — голос Мина становится ещё тише, уши совсем прижимаются к голове, а лицо искажается в болезненной гримасе. — И всё же ему удалось. Тогда они выследили портал в Серебряные земли. Это означало, что нам закрыты пути из дома, а тем, кто оказался за его пределами, закрыт туда вход. Охотники сторожили его денно и нощно, и всё для того, чтобы поймать тебя.        Юнги сглатывает, а Чимин очерчивает его вечно молодое, судя по всему, лицо усталым взглядом. Серебристые ушки на его светлой голове едва ощутимо шевелятся.        — И ты… ты всегда был благороден и заботлив. Не мог смотреть на то, как наши сородичи мучаются по обе стороны, и решил выманить оммёдзи, чтобы лисицы успели перебраться в другое место и обезопасить свои жилища от проклятых Якихора, — Юнги сглатывает, кажется, будто ему всё тяжелее говорить. — Ты сделал себя приманкой и вылез из безопасности Серебряных земель. И они ожидаемо за тобой погнались. Он очень хотел тебя заполучить…        Чимин ощущает, как нечто внутри него то ли гневно, то ли болезненно подрагивает.        — Они гнали тебя несколько месяцев, но ты не давался им в руки. Однако усталость настигла даже тебя — почти самого сильного среди нас. И… — Чимин замирает, в душе холодеет от взгляда Юнги, переполненного болью. — Ты попал в силки, — едва слышно говорит Мин, вынуждая Пака вздрогнуть. — Арбалетные болты были во всём твоём теле. Я помню этот день, будто произошло всё несколько часов назад. Я помню, как с трудом мы с Тэхёном доставали тебя из силков, как мы… как мы несли тебя, мёртвого, опороченного, с отрезанными хвостами домой.        Юнги дрожит, и Чимину становится осязаемо больно. Он вспоминает начало своих странных снов: лес, реку, боль и много крови. Это всё… было не снами, а воспоминаниями. Пак протягивает дрожащие пальцы, и Юнги их обхватывает, крепко сжимая.        — Мы были разбиты тем, что с тобой так обошлись. Загнали, словно дикое животное, натыкали стрелами, а после поиздевались. Мы были в гневе, все, кто был достаточно близок с тобой, мы все не могли успокоиться просто так. Даже похоронить тебя не могли. Все твои прекрасные хвосты под корень отрезали, растерзали и повесили трофеем на стену, — выплёвывает Мин, оскаливая чуть заострённые клыки.        — Что вы сделали? — сипло спрашивает Чимин, понимая, что друг к чему-то клонит. Юнги выглядит подавленным.        — Мы истребили клан Якихора. Всех, кто был. Не пожалели никого в отместку за всех лисиц, которых они погубили, — глухо выдаёт друг, не поднимая головы.        Нутро Чимина пронзает ужасом, холодным и склизким, но какой-то частью души он может понять поступок кицунэ. Какой-то древней и ужасно разгневанной частью.        — Почему в моих снах был Чонгук?        — В каких снах? — оторопело спрашивает Юнги, поднимая на него глаза. И Чимину тоже приходится рассказать. О каждом сне, мучившем его, а теперь оказывается, что неспроста. Чимин подозревает, что его прошлое связано с тем, что происходит сейчас.        — Значит, ты вспоминаешь свои прошлые жизни, — глухо проговаривает ногицунэ, подёргивая хвостами.        Он несколько минут расхаживает по комнате, беспокоя своим озадаченным видом Чимина.        — Я всё ещё ничерта не понимаю, — возмущённо произносит Чимин, но Юнги кажется ему чрезмерно взвинченным.        — Ты можешь дать мне немного времени? — шепчет Юнги, снова забираясь на кровать и обхватывая его за плечи. Он пронзительно глядит прямо в карие глаза Чимина. — Я схожу к сенсею. Он узнаёт всё, что ты мне тут рассказал, а после мы попробуем решить проблему. Пока тебе придётся сидеть здесь, ведь ты не можешь использовать завесу.        — Использовать что?        — Скрывать свой лисий облик, — кивает на уши и хвост Юнги, моргая. — Дай мне день. Твои родители не станут паниковать, зная, что ты со мной. Всего лишь день, и я в это время попробую получить ответы.        — Хорошо, — у Чимина нет иного выхода, кроме как согласиться на просьбу Юнги. Не пойдёт же он домой, размахивая девятью хвостами… Потому устало смотрит за тем, как Мин, выпрыгнув из окна и взметнув чёрной шерстью, исчезает, будто его и не было. Падает на чужую подушку и зарывается в неё лицом.        В голове не укладывается тот факт, что он — ёкай. Что Чимин не человек, что он бес в этом обличие, что он… лис. И хотелось бы, чтобы всё это было дурным сном, но как, если доказательство лежит рядом копной сверкающего меха? Чимин сворачивается в клубок, и хвосты повторяют все его движения, одеялом укутывая Чимина. Странно, страшно, непонятно. Он беспокойно проваливается в сон от усталости и шока, как только смыкает отёкшие и свинцовые веки.

***

       Юнги врывается в квартиру, в которой обитает большая часть их компании, без стука и предупреждения. Тэхён даже взвизгивает, едва ли не роняет полотенце, которым обмотал худые бёдра после душа. Его красивая белоснежная шерсть тянется к полу, напитанная влагой, но Юнги не обращает на снежного внимания.        — Где сенсей? — шипит он на показавшегося из комнаты Хосока. Тот, дёрнув серебристым ухом, таким же, как у Чимина, кивает на дверь в гостиную.        Юнги без лишних слов врывается к Намджуну. Тот сидит за низким столиком на полу в простой серой футболке, бурые хвосты стелются вокруг него покрывалом, а острые уши вздёргиваются ещё до того, как Юнги появляется в комнате.        — Что стряслось? — спрашивает он, глядя на взвинченного, почти испуганного Мина.        — Чимин… он…        У него не выходит верно сформулировать свои мысли, они то и дело ускользают, но нужно. Им всем нужно найти выход. Потому что Чимин вспоминает свои прошлые жизни, потому что проклятье явно идёт куда-то не туда, как обычно, и пробуждается где-то охотник. И это поистине пугает. Если клан Якихора начнёт возрождаться — жди беды. Они не оставят ни Чимина, ни остальных лисов в покое. И пока Пак в таком слабом смертном теле, которое даже завесу удержать не в состоянии, им может ужасно непоздоровиться.        — Чимин вернул облик девятихвостого, — отчаянно выдыхает Юнги, вынуждая Намджуна тут же подскочить. — А ещё он вспоминает во снах свои прошлые воплощения. Он…        Сенсей приближается к Мину, ошарашено оглядывая ногицунэ, хвосты которого никак не могут найти себе места и мечутся из стороны в сторону.        — Где он сейчас?        — Он у меня в студии. Я запер его и оставил. Никакой завесы там и подавно нет, он обратился прямо на занятии, я едва смог укрыть его своей пеленой. Рассказал про клан и лисов, но пока не упоминал о проклятье.        — Это правильно, — шокировано выдаёт Джун, пока остальные притихли у двери. Хосок моргает часто, Сокджин дёргает от нервов рыжими ушами, а Тэхён — белее снега, к которому так близок.        — Если он вспоминает, значит, проклятье деформировалось. Но почему? — подаёт голос Джин, подходя ближе и взмахивая громадой огненно-рыжих хвостов.        — Мы должны найти причину. А пока… успокоить Чимина, — трёт переносицу пальцами сенсей, — и научить скрывать суть. Мы не можем слишком долго прятать его. У родителей возникнут вопросы, в школе тоже. Магией всех проблем не решить, мы это не понаслышке знаем.        Юнги сглатывает ставшую вязкой слюну. Ему страшно. Из-за Чимина, из-за охотников, из-за того, что всё снова катится в бездну. И пока ни единого просвета не предвидится.       — Сейчас мы должны поговорить с ним, — выдаёт сенсей, и каждый лис в квартире навостряет уши. — Но не все сразу! Мы так только перепугаем его. Пусть пойдёт Тэхён.       Тэ кивает и мечется в свою комнату, чтобы одеться, пока Юнги нервно расхаживает по кабинету Намджуна. Ногицунэ на взводе.       — Если охотники его найдут, если проклятый Чонгук тоже вспомнил все…       — Успокойся немедленно, — рявкает сенсей, взмахивая бурым хвостом. — Мы ещё даже не знаем, что там оммёдзи. По нему ведь не скажешь, начал ли он вспоминать воплощения.       — Это чудовище… — хрипит Юнги.       — Сейчас это лишь семнадцатилетний мальчишка, Юнги, — устало проговаривает Намджун. Его остроконечные лисьи ушки жмутся к голове. — Это мы в курсе того, что Чонгук — оммёдзи. Сам же он, скорее всего, ни сном ни духом. Его тоже не стоит пугать.       — Как ты можешь вставать на его защиту?! — не сдерживается Мин, оскаливая клыки.       — Тебе не кажется, что они достаточно выстрадали? — тихо вдруг вклинивается Хосок, и разгневанный взгляд Юнги обращается к нему. — За столько столетий, за которыми мы наблюдали, за столько раз, когда они встречались и погибали, ты не думаешь, что с них просто хватит?       Юнги нервно подметает пол хвостами, переводя гневный взгляд с Хосока на Намджуна.       — Нет. Он вовек не расплатится за содеянное, — отрезает ногицунэ, дёргая агатовыми ушами. — Он должен страдать вечно.       Хосок и сенсей переглядываются с печалью, а Юнги выбегает из комнаты, больше не желая вести разговоров об оммёдзи. Этот ублюдок лишил жизни множество его собратьев, издевался над кицунэ, собирал их хвосты, зная, как это важно для перерождения. Он забрал у них Чимина, из-за него… из-за него Чимин тоже оказался проклят. Если бы не оммёдзи, Пак бы не страдал столько столетий, раз за разом умирая от руки Чонгука. Он бы его не любил.       Юнги нервно рычит и толкает кресло, а то пролетает мимо Джина, который останавливает мебель, щёлкнув пальцами.       — Ты должен был ему сказать ещё тогда, — мрачно говорит Сокджин, глядя на Мина исподлобья.       — Ничего я никому не должен, — рявкает в ответ он, не находя выхода своему гневу.       Сокджин устало вздыхает и закатывает глаза, а после уходит, оставляя Юнги наедине со своими эмоциями. С одной стороны Джин прав: Юнги хотел поговорить с Чимином ещё до гонки со смертью и не успел. Не успел рассказать всей правды, а после это вылилось в тысячи лет отчаянья и боли, во время которых Юнги наблюдал, как Чимин любит в буквальном смысле собственную смерть.       И сейчас напряжение зашкаливает. Проклятье идёт не в том направлении, что обычно, и помимо страха Юнги почему-то надеется… надежда — глупое чувство. Больше всего сейчас внутри ногицунэ страха. За жизнь Пака, за жизни собратьев. Страх перед тем, что клан, чьё имя вызывало в прошлом судорожную паническую дрожь среди ёкаев, снова может вспыхнуть и возродиться, как проклятый феникс.       Тэхён выскакивает из своей спальни, отвлекая Юнги от мыслей. Они покидают квартиру, и там в уголках жилого пространства остаются сожаления и чувства ногицунэ, которым тот, кажется, никогда не найдёт выхода.

***

       Слышать от своего лучшего друга, что ему не одна тысяча лет — поразительно. Шокирующе. Пугающе. Чимин ощущает себя так, будто ему надели на голову кастрюлю и хорошенько ударили по ней чем-то тяжёлым — гул до сих пор стоит в ушах с такой силой, что уже невмоготу терпеть.       Он встаёт с кровати Юнги и проходит в ванную. Раковина всё ещё треснута, вода перекрыта, и Чимин умывается, повернув кран к неглубокой крошечной ванной. Он старается придать себе свежего и менее болезненного вида, однако не выходит: глаза по-прежнему опухшие, нос раскраснелся. И… признаки кицунэ никуда не пропали. Серебристые ушки венчают светлые волосы, а кончики пушистых хвостов щекочут ноги, то и дело вздрагивая помимо воли Чимина. Он, рассматривая свой изменившийся облик в зеркале, думает. Что сказать родителям о своём отсутствии? Что сказать Чонгуку? Как объясниться? И если родители ещё поймут его внезапную ночёвку, ведь Пак не где-то, а у лучшего друга, то Чон… Чимин просто сбежал с уроков с Юнги, и каким теперь выйдет разговор между ними, предсказать нет возможности.        Он слышит щелчок и стук за пределами ванной комнаты, и потому выходит, подумав, что это Мин вернулся откуда-то, куда отправился ранее, перед тем, как Пак уснул. Но когда выходит, закрывая за собой фусума, ведущие в ванную, на него налетает белоснежный вихрь. Чимина стискивают в объятиях крепкой хваткой, он ощущает привычный мятный запах, который исходит от Тэхёна, то ли являясь гелем для душа, то ли из-за любимой жвачки со вкусом сладкой мяты и меллисы. Тэхён… изменился тоже. Но, наверное, будет более правильным сказать, принял свой настоящий облик, да? Пушистые с лохматой шерстью лисьи уши венчают белокурую голову, хвосты пологом тащатся за другом, когда большие и грустные глаза Кима уставляются на Чимина. Тот глядит со вселенской печалью, с виной и желанием поддержать.        Друг тянет Чимина на кухню, где уже чем-то тарахтит Юнги, и тот вяло плетётся за Тэхёном, не желая проявлять никакой активности после такой эмоциональной встряски.        — Тебе нужно что-нибудь поесть, — тихо и сдавленно, не поворачиваясь, говорит Юнги, заваривая кипятком рамён. Его спина напряжена, а хвосты ходят ходуном.        Для Чимина по-прежнему шок видеть их такими.        — Вы все такие, да? — вдруг срывается с губ вопрос, пока Пак с ногами забирается на стул у обеденного стола.        Юнги недовольно оборачивается на друга, но Тэхён вдруг пихает его больно в бедро, заставляя прошипеть и отвернуться, прижав уши к голове.        — Да, мы все… из твоей первой жизни. Кицунэ, — спокойно поясняет Тэ, взяв Чимина за руку. — Я знаю, очень тяжело всё это принять и осознать, понимаю, как ты потерян сейчас. Мы тоже… в некотором роде в шоке.        Чимин поджимает губы и кивает.        — Я здесь, чтобы научить тебя держать завесу, — вкрадчиво проговаривает Тэхён, заглядывая в мрачное лицо Чимина. Завеса? — Это магический морок, с помощью которого мы скрываем сущность.        Ким моргает и щёлкает пальцами, словно показывает, и буквально через секунду ушки и хвосты исчезают из его облика, делая вновь похожим на того Тэхёна, которого Чимин знает уже третий год. Пак сильнее стискивает губы. Магия, лисы, оммёдзи, ёкаи… всё это с великим трудом укладывается в голове, та начинает невыносимо трещать и почти трескаться от напряжения.        — Пару дней побудешь здесь, я договорюсь с родителями, — бурчит Юнги и ставит перед ним плошку с рамёном. — Пока не сможешь удерживать завесу. До этого мы не имеем права тебя выпустить из дома.        — А Чонгук? — сипло спрашивает Пак, принимая палочки.        Лицо Юнги становится каменным, брови — жёсткой линией недовольства, и Тэхён опасно шипит на него, сбрасывая завесу и показывая на этот раз и заострённые клыки тоже.        — Выйди отсюда, ногицунэ, — голос Тэхёна опасно понижается, Юнги переводит на него внимание и фыркает, а после покидает кухоньку, шумно захлопывая за собой фусума. — Чимин…        — Почему он так относится к Чонгуку? — отчаянно спрашивает Пак, совсем не понимая, что новый одноклассник мог такого сделать Юнги, учитывая их минимальный контакт.        Тэ устало вздыхает и потирает переносицу, дёргая белыми кисточками на кончиках лисьих ушей.        — Он просто придурок, смирись, — отвечает одноклассник. Но во взгляде его Чимин замечает кое-что, что вынуждает разрастаться подозрения: друзья ему не всё рассказывают. И это порядком раздражает. Мало, что ли, в его жизни секретов?..        — Я встречаюсь с ним, — резко выговаривает Чимин и сразу же заталкивает в рот порцию лапши, которая обжигает нёбо и заставляет Пака поморщиться.        Глаза кицунэ округляются.        — И я его люблю, — добавляет, прожевав, он, но взгляда на Тэхёна не поднимает.        За пределами кухни что-то грохочет, причём так сильно, словно нечто тяжёлое врезалось в стену, Чимин даже вздрагивает. Он оборачивается, но слышит только хлопок оконной створки и повисшую в квартире после этого тишину. Тэхён, видимо, тоже это замечает, и с его стороны доносится очередной тягостный вздох.        — Перебесится, — шепчет он, а после возвращает своё внимание Чимину, продолжая: — Тебе нужно время, чтобы привести себя в порядок, расставить с толком мысли и факты, которые внезапно свалились на голову. Насчёт Чонгука не переживай.        — Как я должен не переживать? — отчаянно спрашивает Пак.        — Если тебе станет спокойнее, я позвоню ему и скажу, что ты заболел, пока не сможешь с ним увидеться, — моргает Тэхён. Он явно лояльнее настроен к Чонгуку, чем Юнги, но и во взгляде Кима не утаить проскользнувшей неприязни к Чону.        Чимин кивает и протягивает другу телефон, чтобы тот помог ему. У самого Чимина не хватит решимости пока поговорить со своим парнем. Потому что он банально не знает, как сказать обо всём, а лгать желания нет никакого. Да и боится, что эмпатичный Гук, уловив любую дрожь в его голосе, сразу считает эмоции и заподозрит неладное.        Тэхён прикладывает трубку к уху и ждёт, пока раздаются гудки на том конце. Чимин подбирает ноги под себя и стыдится трусости в данную минуту. Он поговорит с Гуком, обязательно поговорит, обещает. Только немного придёт в себя и разберётся с происходящим.        — Алло, Чонгук? — размеренно произносит Тэхён, а Пак улавливает из динамика приглушённый, но взволнованный голос Гука. — Это Ким Тэхён, друг Чимина. Он… Чонгук, он заболел. Пока не сможет с тобой увидеться. Проведывать не стоит! — чуть повышает голос Тэ. — Не расстраивайся и не беспокойся, скоро Чимин оклемается немного и позвонит тебе, ладно?        Чимину искренне стыдно перед Чонгуком, особенно слышать ставшим острее слухом его печальные, перепуганные интонации. Сердце щемит внутри, пальцы дрожат в попытках удержать одноразовые деревянные палочки. Чимин сглатывает, понимая, что больше не протолкнёт в себя ни куска. Тэхён заканчивает звонок и кладёт смартфон экраном вниз на стол, а после воззряется на друга. Их, по всей видимости, ждёт порция веселья в процессе того, как Чимин будет разбираться со всем этим, не постесняется сказать, дерьмом.

***

Эпоха Мэйдзи, 1889 год. Провинция Хоккайдо.

       Чимин подслеповато глядит на то, как открывается дверь подвала. Его зрение привыкло к темноте, и глаза режет от кажущегося столь ярким света. Сколько дней он здесь? Сколько недель уже? В подвале становится менее холодно, значит, зима уже идёт наубыль. Чимин не представляет, что происходит с его семьёй. Как там папа? Как младший брат и мать? Он просто исчез, и его даже не искал никто? Они так быстро сдались? Постоянное одиночество давит, невозможность вдохнуть свежего воздуха, которого в затхлом подземелье нет, заставляет лёгкие противно слипаться. Его голова наполнена кошмарами того, как Оноиткава раз за разом приходит к нему и просто смотрит.        Чимин давно уяснил, что с ним шутки плохи. Последний раз, когда Дэнбей пытался сопротивляться, закончился тем, что ублюдок едва не лишил его глаз, сочтя взор слишком дерзким для того, кто находится в оковах. И Чимин уже был готов сдаться, пока ему не приснился младшенький. Он плакал и звал его, свернувшись на футоне в полной темноте. Дэнбей не будет сдаваться, он попробует сбежать.        Оноиткава грузно спускается по ступенькам в подвал, а фонарик трясётся в его руке, пламя свечки за стеклом подрагивает. Чимин слабо смотрит на своего мучителя: Оноиткава выглядит как и прежде умиротворённым и блаженным, как во времена, когда Чимин был лишь посыльным, приносящим ему заказы. Ласковая улыбка трогает губы Чонгука, но глаза остаются холодными и непроницаемыми, словно айсберги.        — Муза моя, ты не устал противиться? — елейно спрашивает Оноиткава, сощуривая красивый разрез глаз.        И как его лицо могло понравится Чимину? Как он мог восхищаться этим человеком прежде, когда сейчас каждую клеточку тела Чимина пронзает ненавистью и отвращением.        — Если бы ты прекратил брыкаться, я бы выпустил тебя в дом. Но ты ведь никак не сломаешься и не потеряешь воинственный дух, — усмешка трогает губы Чонгука, когда тот присаживается на корточки рядом с пленником. — Я буквально вижу этот огонь в твоих зрачках. Быть может, мне всё же стоило лишить тебя их, чтобы иметь гарантию, что ты никогда меня не покинешь?        Кляп во рту мешает говорить. Оноиткава затыкает ему рот всякий раз, когда Чимин сопротивляется. Следы от плети на внутренней стороне бедёр печёт после последнего оскорбления, брошенного в адрес Оноиткавы. Совсем уж смиренным быть Чимин не способен и не хочет. Он шумно выдыхает с яростью, отчего ноздри трепещут.        — Я развяжу тебя, Муза, если ты хоть немного смеришь пыл, — улыбается, растягивая рот и приподнимая уголки губ, Оноиткава. — Тебе лишь нужно сделать шаг мне навстречу, чтобы твоя жизнь стала лучше.        Чимин вздрагивает. Его тело устало. Его психика — почти сломлена и растоптана. Он хочет в тепло, он хочет есть и пить, а Оноиткава грамотно играет с его физиологией и разумом, ломая прутик за прутиком, чтобы довести Дэнбея до отчаяния. Когда в последний раз Чимин ел тёплое? Он постоянно сопротивляется пленителю, постоянно воюет. Он давным давно не видел неба и солнца, такое чувство, что уменьшился и скукожился за неизведанное количество дней, проведённых в подвале. Хочет было зарычать на Оноиткаву, но поджилки трясутся, вспоминая то, что последует за дерзостью: ублюдок снова разденет его до гола и высечет, как скотину.        Чимин моргает, с безнадёгой глянув на Чонгука.        — Всё зависит только от тебя, — шепчет тот, бережливо и с нежностью поглаживая осунувшуюся скулу Дэнбея. — Только твои решения приносят благо или беду, Чимин.        Тот вздрагивает и опускает взгляд, упирается щекой в грязный земляной пол. Его желудок скручивает. Что, если пойти навстречу лишь раз? Чтобы его развязали, не более. Так появится шанс на то, чтобы попробовать сбежать. Он сможет. Чимину просто нужно быть хитрее! Дэнбей дрожит всем исхудавшим и иссохшим телом, когда снова поднимает взгляд на Оноиткаву. Тот выглядит обманчиво добрым и заботливым, Чимин знает, что за этой овечьей шкурой скрывается настоящее чудовище, желающее сломать Чимина, разодрать до самых костей и полакомиться им сполна — изувеченным и перемолотым в труху. Но… выбора у Дэнбея как такового нет.        Он лишь притворится. Только игра, чтобы угодить этой твари, чтобы выбраться из подвала. Чимин вдруг поддаётся к поглаживающим его пальцам, и в тёмных дёгтевых глазах Чонгука вспыхивает пламя, которое оказывается лишь мимолётным. Он кладёт ладонь на щёку Чимина, активнее прикасаясь, а тот смеживает веки, будто нежится, на деле — сдерживает тошноту. Чонгук судорожно выдыхает и распахивает глаза пошире. Его улыбка в полумраке подвала выглядит широкой, клыкастой и по-настоящему пугающей.        — Чимин, мой Чимин, — хрипит Оноиткава, а после вдруг дёргает кляп, освобождая рот пленника. Тот тяжело дышит, снова глядя на пленителя. — Неужели в твоём взгляде я стал замечать благоразумие?        Чимин молчит — у него в глотке пересохло. Чонгук тут же вытаскивает из-за пазухи глиняный крохотный горшочек, но когда глаза пленника загораются, цокает и грозит ему пальцем.        — Ты ведь знаешь, что всякая услуга требует оплаты? — ухмыляется Оноиткава. Чимин судорожно и скупо сглатывает, а горло предательски кажется только суше. Он даёт ему воду только раз в день.        — Я… — хрипит Дэнбей, подползая ближе к Оноиткаве. — Я сделаю… что попросишь, — голос похож на скрип старой двери сарая от постоянного обезвоживания, Чимин ощущает, как организм предаёт волю. Ему нужно жить. А чтобы жить — нужно притворяться. Так… будет проще сбежать. И Чимину почти не кажется, что он себя обманывает.        — Поцелуй в обмен на это, — приподнимает Оноиткава ёмкость, и Чимин снова панически его оглядывает. Он пил вчера. Ему очень нужна эта спасительная влага. Ему нужен шанс на выживание.        И потому Дэнбей, слыша треск чего-то ломающегося внутри, кивает. Глаза Чонгука вспыхивают огнём, он шумно дышит, присаживаясь на колени. Отщёлкивает бамбуковую пробку из горлышка ёмкости, а после приподнимает голову Чимина, помогая ему сесть. Пересохшие губы дрожат, тянутся к горлу глиняной спасительницы, и Чимин почти стонет, когда первая струйка прохладной, безумно вкусной воды касается пустыни во рту и глотке. Оноиткава смотрит диким зверем на то, как судорожно и жадно глотает воду Чимин, а сам сжимает пальцами его отросшие тёмные волосы на затылке. Как только Чимин проглатывает первую порцию воды, прижимается к его губам.        Дэнбею противно, хочется оттолкнуть, его сейчас стошнит, но эйфория от глотка свежести сильна, голова начинает кружиться. Он позволяет Чонгуку себя целовать, думая о том, что после получит ещё. Тошноту можно сдержать и плодавить, а вот жажду — нет. Язык Чонгука проходится по сухим пухлым губам, касается кромки зубов, а после мучитель отстраняется. Он снова прикладывает горлышко ко рту Дэнбея, и тот буквально теряет ориентацию в пространстве, стоит в горло политься воде. Голова кружится сильнее, разум затуманивается, словно Чимин пьян, и глаза закрываются сами собой от ощущения психологического дурмана, до которого его довёл истязатель. Он ощущает, как тело дрожит, как его конечности начинают неметь, и стоит пропасть горлышку от губ, как его занимают чужие уста.        В этот раз Чимин даже почти не вздрагивает. Язык во рту кажется горячим, а в висках отвратиельно пульсирует ускоряющийся ритм сердца. Чонгук воодушевлён, он целует с остервенением потрескавшиеся губы, кусает их, и по пояснице Чимина, смешиваясь с панической эйфорией от полученного утоления жажды, проскальзывает токовый разряд. Оноиткава целует в этот раз дольше, глубже, обводит нёбо языком и им же касается Чиминова. Тот зажмуривается, отгоняет от себя дурные образы, дурные мысли, он просто продаёт своё сознание и тело, чтобы выжить. Оноиткава отстраняется и жарко выдыхает ему в рот. Взгляд мучителя становится совсем тёмным и страшным, но Чимин глядит сквозь лицо.        Третий глоток, глубокий, большой, необходимый. Живот Чимина трясётся от ощущений, сознание накреняется, когда вода заканчивается и сменяется губами Чонгука. Чимин не осознаёт, когда начинает отвечать, когда сминает рот в ответ, прикусывая тёплые губы зубами и выдыхая. Его словно чем-то опоили, словно сошёл с ума, совсем не выдержал пыток от Оноиткавы. Он отвечает ему, позволяет брать свой рот, вталкивать в него язык. Чонгук остраняется и тяжело дышит, а Дэнбей, понемногу приходя в себя, отползает от пленителя.        Незаметить его реакцию невозможно: ткань просторных брюк топорщится в районе паха, и Чимин с ужасом вздрагивает. Единственное, что не делал с ним Чонгук. Пока что.        — Я бы мог развязать тебе ноги, — тихо произносит Оноиткава, вызывая внутри Чимина настоящий ужас и панику.        «Каждая услуга стоит оплаты», — проносится в голове, Чимин испуганно глядит на Оноиткаву, а после отворачивается и скукоживается у стены. Нет. Он не настолько ещё низко пал. Не настолько же… правда?

***

       Проходит ещё несколько дней, Чимин понимает это по количеству принесённой еды. Оноиткава всегда сидит и смотрит за тем, как он ест, словно проверяет — съедает ли всё Дэнбей или же морит себя голодом, чтобы быстрее умереть. Честно сказать, Чимин думал о подобном, но возможности не представилось. Ублюдок развязывает ему руки только во время еды, и Чимин, чувствуя, как они коченеют и трясутся, неумело, отвыкнув, зачёрпывает плоской ложкой солёный рис. Заталкивает за щёку и думает. Думает, думает, ибо ничего другого ему попросту не остаётся в этом замкнутом холодном пространстве.        Когда пиала с рисом и овощным рагу пустеет, Чимин ставит её на пол, как и всегда. Оноиткава подбирает посуду, а Чимин смотрит исподлобья, как он берётся за бичёвку снова, намереваясь связать запястья Дэнбея между собой. Отчаянье так затапливает его, что головная боль становится невыносимой. Она и так его постоянная спутница из-за темноты и холода, а сейчас — непреодолима. Чимина почти накрывает паникой — нежданной, сумбурной, что он снова останется один связанный в проклятом подвале, а Оноиткава уйдёт. Чимин будет лежать тут мешком, когда у него есть выбор. Сознание пронзает ужасом от этой мысли, а взгляд взметается к лицу приблизившегося Оноиткавы, уже готового Чимина снова заковать.        — Я… — хрипит Чимин испуганно, и Чонгук смотрит на него. — Ты сказал, что… можешь развязать мне ноги, — выдаёт он раньше, чем успевает прикусить язык. Чимин устал.        Он просто строит план по тому, как притупить бдительность Чонгука, чтобы сбежать. И всё начинается с самых маленьких шажков. Пусть Оноиткава думает, что Чимин начинает… ломаться.        — Говорил, — хмыкает Чонгук, остановившись и нависнув над ним.        — Какова… плата? — с придыханием спрашивает он, глядя исподлобья.        Чонгук присаживается перед ним на корточки и жестом велит протянуть руки. Чимин мог бы ему выдавить глаза, попробовать задушить, повалить, ударить, но постоянно связанные конечности слабы, трясутся, пальцы едва могут держать ложку… Чимин ещё не окреп. Нужно немножко подождать и проявить силу воли в последний раз. Это — последние попытки, Дэнбей либо умрёт, либо сбежит отсюда.        Оноиткава связывает запястья, развернув Чимина, за его спиной. Тот морщится, ощущая раны на стёршейся коже рук.        — Если заставишь меня кончить без рук и рта, развяжу ноги, — выдыхает мерзавец в ухо ему. — Ты уже занимался любовью?        Чимин резко разворачивает к Чонгуку голову и белеет сильнее, чем есть сейчас. Нет. С мужчинами — нет, хотя всегда тянуло. У Чимина должна была появиться невеста, должна была быть семья, а теперь? Теперь перед ним выбор: либо притвориться послушной скотиной и позволить дальше над собой измываться, чтобы обмануть Оноиткаву и выполнить свой план, либо отказаться и снова валяться связанным в подвале, пока не выдастся новая возможность.        — Ты — первый будешь, — вызывающе хрипит пленник, почти не размыкая губ. Глаза Чонгука вспыхивают искрами. Он дёргает Чимина, садится у стены и принимается распутывать верёвку на щиколотках.        Сердце внутри заходится в сумасшедшем ритме, когда Дэнбей ощущает, как путы пропадают, дыхание сбивается. Он немного разминает ноги, но чувствует, что пока не сможет полноценно подняться и пройти хотя бы несколько шагов.        — Оплата, Чимин, — грубо вырывает его из состояния почти эйфории Чонгук, облокачиваясь лопатками о грязную стену подвала.        Дэнбей поджимает губы, видя плотоядную улыбку, а после приподнимается на коленях и осторожно ползёт к мучителю. В висках панически пульсирует, глаза от страха округляются, когда Чимин оказывается на его коленях, ощущая не только промозглый земляной пол, а ещё и теперь мягкую, тёплую плоть истязателя. Голова кружится, когда Чимин неаккуратно приваливается к Чонгуку и судорожно выдыхает ему в ухо. Руки скованы, рот использовать нельзя. Чимин неопытен, но смекалист, и у него остаётся только единственный выход.        Даже от простого выдоха в ухо тело Оноиткавы отвечает. Он вздрагивает, прикасается к его локтям и сталкивается с грязной щекой Чимина своей. Тот, стиснув зубы, вдруг подаётся вперёд. Потирается о мучителя всем телом, стараясь проехаться по чужой чувствительной части. Чонгук отзывчив на прикосновения: он жмурится и морщит нос, когда живот Дэнбея проходится по его паху. Чимин быстро устаёт, но продолжает тереться о встающую плоть, пока Оноиткава откидывает голову на стену и выдыхает. Чимину нужно сыграть в эту игру, в это извращённое представление, чтобы выбраться отсюда, чтобы у него был шанс. И почему-то он даже не предполагает о проигрыше…        Только заводит зверя внутри Оноиткавы, который уставляется в лицо пленнику диким взглядом, следя за тем, как от усилий краснеют всегда бледные в подвале щёки, как подрагивают длинные светлые ресницы.        — Ками, — шепчет Чонгук, притягивая к себе Чимина ближе. И того пронзает током, когда собственное тело, словно свихнувшись, начинает отвечать.        В животе скручивает, когда Чонгук, схватив его за ягодицы, заставляет потереться ещё сильнее. Стояк пленителя упирается в его пах, и плечи начинают дрожать. Чонгук выглядит бешеным, его зрачки затапливают радужку окончательно, а на губах — дикая улыбка. Он кусает впалые щёки Чимина и вынуждает его двигать бёдрами, потираясь о чужое возбуждение.        — Давай, Муза, у тебя хорошо получается, — шепчет в ухо, и шея покрывается противными мурашками. Чимину хочется смеяться почему-то, истерично, завывая, закрывая глаза и уши. Его тело полностью предало Дэнбея, а разум катится в бездну, оставляя душу погибать, раздираемую на кусочки.        Но… он продолжает. Хочет жить. Хочет увидеть солнце. И продолжает делать то, что делает. Игнорирует ладонь Оноиткавы, забравшуюся под ткань нижнего хаори и сжавшую ягодицу с грудным стоном, вдавливает свой полувставший член в его твёрдость и дрожит, ощущая, как твердеет сам. Глаза панически округлены, дыхание едва вырывается из груди, а позвонки пронзает током. Чимин посмеивается, потому что ему смешно: он сломался так просто? Или сломался уже давно, а сейчас только догнало?        Он упирается лбом в чужое плечо и давит в себе тошноту, а после зажмуривается, когда Чонгук судорожно выдыхает от очередного его движения бёдер. Чимину противно. Он готов продаться за глотки воды и развязанные ноги. Чимин отвратителен. Но это всё равно не заставляет его остановиться. Он ощущает комок, свернувший его внутренности в бараний рог перед тем, как, особенно сильно и отчаянно потеревшись, достигает пика. Сухо, скудно, но всё тело трясётся, а сознание подкашивается и перед глазами пляшут бесы. Чимин… пропал. Даже если он выберется, не факт, что сможет… жить…        Чонгук не кончил. Чимин понимает это по всё ещё твёрдому стояку, и поджилки трясутся от отчаяния. Он всхлипывает и дрожит. Его снова свяжут. Животный ужас застилает сознание, какая там выдержка и сила воли. Чимин приложил титанические усилия, его едва ли не выворачивает от произошедшего, и всё… зря?        Чонгук вдруг улыбается — ласково, тепло — и треплет его по грязным волосам. Целует в потрескавшиеся губы.        — Ты старался, — усмехается он. Чимин падает с его коленей и скукоживается, пока в мозге набатом стучит: «Не получилось». Он почти плачет из-за проигрыша. Ноги снова свяжут, бросив лежать тут мешком с опилками, он истерично смотрит на Чонгука, а тот только поднимается и поправляет брюки.        И… уходит, забрав с собой пиалу, ложку, а ещё… верёвку. Оставляет лежать Чимина с только лишь связанными руками.

***

Токио, наши дни.

       — Попробуй ещё, в этот раз держи столько, сколько сможешь, — тихо говорит Тэ. Уже идут третьи сутки, как он не ночует дома.        Для родителей сочинили легенду, что Чимин уехал с родителями Юнги в горы по горящей путёвке, и те, недовольно, но всё же «отпустили» его, хотя по сути никто и не собирался спрашивать разрешения. Тэхён рядом с ним, постоянно заставляет Чимина пытаться удерживать завесу, а вот Юнги так и не вернулся в свой дом, словно избегает Чимина.        — Давай, не отлынивай. Чем раньше сможешь научиться держать завесу, тем быстрее вернёшься к родителям и сможешь увидеть Чонгука, — толкает его в плечо кицунэ.        Чимину ничего не остаётся, кроме как смириться с положением вещей в данной ситуации. Он ждёт момента, пока придёт сенсей, он же Намджун, как объяснил Тэхён. Остальные лисы не желают его пугать и начинают приближаться постепенно. Сегодня утром приходил Сокджин — они так же близко общались, как раньше, однако видеть его рыжеволосым ёкаем было… странно. Но Джин… остался собой, несмотря на изменение облика, и это пробуждает надежду в Чимине на то, что… не всё изменится так кардинально, как это ощущается.        Пак напрягается. Он, как учит Тэхён, визуализирует тонкую материю в сознании, словно покрывало, которым его укрывает с макушки до пят. Буквально ощущает это на деле прозрачное покрывало, холодящее кожу, когда соприкасается с его телом. Открывает глаза, а Тэ, дёрнув белоснежными ушами, показывает большие пальцы.        Он подаёт Чимину небольшое зеркальце, чтобы тот рассмотрел, как хорошо работает завеса. Чимин выглядит, как прежде: взлохмаченные светлые волосы, обычный человеческий вид никаких ушей и хвостов, но чувствовать от этого имеющиеся признаки кицунэ не перестаёт. Вздыхает, стараясь постоянно ощущать на себе покрывало, скрывающее облик, а после Тэхён тянет его на балкон.        Вдыхать свежий воздух приятно. У Кима гораздо легче выходит скрывать облик лиса, и они просто стоят, опершись об ограждение балкона, пока сзади не щёлкает входная дверь.        — Прохлаждаетесь? — вздёргивает бровь Намджун.        Тэхён ведёт Чимина обратно в квартиру, лишая свежего воздуха и ощущения свободы. Сенсей. В первой жизни, в той самой — потерянной — он был учителем Чимина. Намджун не скидывает завесу в отличие от Тэхёна, который плюхается на кровать в окружении белоснежных хвостов.        — Ты пришёл, — прочищает горло Пак, — сенсей…        — Если тебе неловко, не стоит, — Намджун, всё ещё кажущийся прежним, говорит как настоящий взрослый мужчина, даже выражение лица похоже.        — Хорошо, ладно, — стреляет в него взглядом Чимин, вытирая вспотевшие ладони о домашние шорты, одолженные у Юнги.        — Я кое-кого тебе ещё привёл, — кивает за спину он, и оттуда выглядывает серебристое ухо, тут же скрываясь.        Хосок. Они всегда были довольно близки. Хо приятен, он мягок, добр и улыбчив. Он — неотъемлимая часть компании, и почему-то душа вдруг вздрагивает, стоит Хосоку выскользнуть из-за спины Намджуна, взмахивая громадой серебристых хвостов. Они… похожи друг на друга. Одинаковые лисьи уши, хвосты, Хо смотрит с преданностью и болью на Чимина.        Вдруг его глаза становятся влажными, и Чон всхлипывает. Боязливо приближается к Чимину, который ничего не понимает, одними кончиками пальцев дотрагивается до щеки, пока Пак моргает. Хосок тихо плачет и трогает его уши, прикасается к пушистым хвостам, отчего становится ещё более неловко.        — Вы… двоюродные братья, — прочистив горло, поясняет Джун и вздыхает, когда Хо принимается втягивать носом воздух рядом с Чимином. — Хоби хуже всех переживал твою… потерю.        Чимину чудится, что нечто внутри вдруг тянется к Хосоку изо всех сил, пока тот стыдливо утирает слёзы с лица, и он себя не сдерживает: обхватывает друга руками. Хосок, прильнув к Чимину, дрожит, трясутся и его серебристые хвосты, прижимаются к голове уши, а после доносится сдавленный всхлип. Чимину странно, правда странно, что обычно его солнечный и весёлый друг, с которым было приятно поиграть в приставку или сходить в кино на комедию, теперь, дрожа всем телом, впивается пальцами в одежду Чимина. Это всё, блин, ужасно странно и до сих пор непонятно. Нерешительно подняв ладонь, поглаживает серебристые прядки своего двоюродного брата, моргает и ощущает, как всё это сдавливает его грудную клетку.

***

Эпоха Мэйдзи, 1889 год. Провинция Хоккайдо.

       Он сидит смирно, почти не шевелясь. Позволяет Оноиткаве поправлять на его плечах висящую из-за худобы юкату. Разрешает расчёсывать только постриженные тёмные волосы, всё ещё влажные после мытья. В зеркало сил взглянуть нет, да и не хочется смотреть на то, что осталось от Дэнбей Чимина спустя четыре месяца плена. За пределами дома Чонгука — заканчивается май, а Чимин — закончился ещё пару дней назад. Его взгляд абсолютно пуст, из его рта не вырывается ни звука, голос давненько стал хриплым и слабым.        Зная, что пальцы Чонгука с гребнем то и дело прикасаются к его голове, Чимин уже не чувствует и не ощущает их. Всё слишком смешалось и превратилось в сумасшествие. Он… уничтожен. Оноиткава выпустил его из подвала, вымыл, обработал порезы и ссадины, перевязал шрамы на запястьях и лодыжке. Он мурлычет себе что-то под нос, а Чимин мечется между тем, чтобы продолжать сидеть и тем, чтобы задушить суку сию минуту. Чонгук добился того, чтобы Чимин сломался, но даже разбитое стекло способно причинить острую боль из-за пореза.        Чимин не хочет вспоминать, не хочет думать о том, чего ему стоила возможность выбраться из плена. Но и забыть не получится: бёдра всё ещё саднит, задница гудит и щиплет, а поясница отваливается. Его тело ослабло в плену, даже дышать тяжело из-за сдавливающего внутри чувства. Чимин не будет вспоминать, что сделал ради того, чтобы снова увидеть солнце над головой, он закопает это воспоминание глубоко внутри. Не столько из-за того, что ему пришлось отдаться Чонгуку ради выхода из подвала, сколько из-за того, что при этом было. Даже не так противно оказывается, что тот трахал его на грязном земляном полу, как тот факт, что Чимин при этом вскрикивал не от боли. Не от неё. Чонгук приручил его, заставил мозг блокировать всякий ужас, заставил получать удовольствие от происходящего, долго и упорно дрессируя.        Он прикасался, а сумасшествие сглаживало углы, позволяя Чимину отстраниться, позволяя думать, что он притворяется ради выживания, но когда Чимин царапал плечи Чонгука и выстанывал под ним, это перестало казаться притворством. Хорошо, что его не вывернуло сразу после — он боится снова голодать, боится, что тело и психика не выдержат. И ненавидит. Себя. Чонгука. Этот дом. Подвал.        Оноиткава заканчивает с расчёсыванием и убирает гребень. Тот узкий, с заострённым концом, чтобы закалывать длинные волосы, но у Чимина они снова короткие. Чонгук гасит лампадку и забирается к нему на футон снова, чтобы увлечь Дэнбея за собой на грубые простыни. Чимин послушной куклой ложится и позволяет обхватить себя поперёк туловища, а сердце, словно сумасшедшее, колотится в груди. Чонгук не убрал гребень, а просто оставил его на столике у окна.        Чимин ждёт час. Потом ещё один. Потом ещё. Луна уже высоко, она просвечивает через фусума и сёдзи, заполняет комнату серебристым светом. Чимин даже не шевелится. Он долго к этому шёл, нет права на ошибку, нет возможности повторить. Если он окажется пойманным, то навсегда. И в этот раз ничто ему не поможет, даже Господь.        Чонгук спит, спит чутко. Чимин задерживает дыхание, чтобы ничто не посмело разбудить мучителя, чьё лицо всё ещё красиво в лунном свете ночи. Красиво до холодного ужаса. Он осторожно, совсем медленно отползает от перевернувшегося на другой бок мужчины, поднимается на четвереньки и, едва выдыхая, к выходу тоже ползёт. Фусума открывается беззвучно, и Дэнбей выползает из комнаты писателя в коридор. Ещё два метра — и входные сёдзи. Он убежит, у него получится! Ещё чуть-чуть…        Чимин поднимается на трясущиеся ноги и осторожно, чтобы ни одна доска не скрипнула, шагает дальше. Не дышит, не моргает, глядя перед собой, худые ослабшие ноги трясутся, но вот она — спасительная дверь! И Дэнбей с великой осторожностью открывает сёдзи, чтобы в нос ударил запах холодной майской ночи. Не теряет ни секунды, как есть, босой, в какой-то непонятной полу-женской юкате шагает прочь из чужого дома, совсем не зная, не чувствуя, как чужие губы в спальне растягиваются в ужасающей ухмылке. А когда-то они завораживали Чимина.

***

       Он бежит, счёсывая ноги, по лесочку — совсем скудному, и только луна ему светит, не позволяя споткнуться. Дыхание давно сбито, и Чимин несётся из последних сил. Он успеет, он сумеет выбраться. Лёгкие горят, ноги болезненно сводит, он уже не раз упал и содрал колени да ладони, но отбежал меньше, чем на километр. Хрипы вырываются из груди, когда Дэнбей, споткнувшись, летит в реку — холодная вода тут же пробирает прямо до костей. Едва выбравшись и потеряв проклятую юкату, намокшую и тянущую его на дно, Чимин продолжает бежать в исподнем.        Он совсем не ждёт, когда его схватят за волосы и потянут назад, всхлипывает, прощается с жизнью, но продолжает стискивать вещь в кулаке. Гребень. Он успел его забрать, он понимал, что не может всё быть так просто. Чонгук разворачивает его к себе, но Дэнбей вскрикивает и вырывается всё же.        — Ты обманывал меня, — посмеивается писатель. — Маленький, нечестивый обманщик.        — Гори в аду, ублюдок, — шипит Чимин, почувствовав вкус свободы. — Гори дотла.        Оноиткава только улыбается и сощуривается. Он наступает, и выстоять против Чонгука у Дэнбея нет никаких шансов. Чтобы это понять, не нужно анализировать.        — Мы уедем. Иди сюда, я не трону тебя, — манит к себе пленитель, но Чимин пятится к реке. — Мы уедем. Я прощу тебя, мы скроемся отсюда, куда-нибудь в ещё более безлюдное место, — продолжает вкрадчиво говорить Чонгук, его глаза блестят. — Только ты и я, Чимин.        Он несколько секунд молчит, а после продолжает:        — Или ты думал, что тебя примут обратно? — плечи Дэнбея вздрагивают от слов. — Думал, что семья тебя ждёт? Они похоронили тебя ещё зимой, Чимин. Несколько месяцев назад. Нашли твой чемодан и похоронили, слышишь? Тебе некуда идти. Ты такой же ненормальный, как и я.        — Это ты таким меня сделал! — вскрикивает Дэнбей, и ярость льётся по его венам.        — А ты перестал сопротивляться, — улыбается Оноиткава с лаской. — Ты перестал бороться, лгал себе, будто сможешь меня обмануть, а сам наслаждался.        Чимина почти выворачивает, он всхлипывает, слёзы комом стоят в глотке. Чонгук прав. Он… перестал бороться ещё несколько недель назад, когда позволил ему себя поцеловать, когда продался за три глотка воды. Стискивая гребень в ладони, Дэнбей ненавидяще оглядывает Оноиткаву.        — Ты прав, я такой же ненормальный, — резко успокоившись и уже смирившись, шепчет Чимин.        А после глаза Чонгука округляются, как только заострённая часть гребня на манер шпильки вонзается в исхудалый живот. Оноиткава испуганно, судорожно выдохнув, бросается к Чимину, но тот бьёт себя ещё раз, вытащив гребень. И ещё. Каждый шаг Чонгука — удар. Он, быть может, и ненормальный, но к нему больше не вернётся. Ками простит ему безумие, Чимин верит. Потому, безумно улыбаясь окровавленными зубами, последний раз вонзает в себя гребень. Кровь противно хлюпает в ладони и пропитывает исподнее.        Ноги подкашиваются, сознание накреняется, но Чонгук ловит свою Музу, не позволяя свалиться в реку. Струйка крови стекает из уголка рта Чимина, когда тот выдыхает.        — Нет, нет, нет! — кричит, как раненый зверь Чонгук, стараясь свободной рукой зажать крохотные, но смертельные для истощённого тела раны.        Чимин, едва размыкая губы, уже покрывающиеся плёнкой крови, шепчет что-то неразличимое, а после, подняв ослабшую кисть в последний раз, вгоняет гребень прямо ему в шею — как раз в артерию. Чонгук не успевает даже вдохнуть.        По прилеску разносится лишь громкий всплеск реки.