Noroi

Токио, наши дни.

       Чимину едва удаётся разлепить глаза, его будто бы били долго чем-то по голове, настолько тяжело приходить в себя. Он лежит на кушетке приёмного покоя и видит дорогое сердцу лицо. Татсу слабо ему улыбается и поглаживает по голове, и сперва Пак даже не способен понять, что произошло.        — Татсуя? — хрипло зовёт младший, и брат кивает, помогает ему сесть.        — Ты в моей больнице, — поясняет брат. — Перепугал же ты нас.        Чонгук влетает за ширму как бестия: весь растрёпанный, в сменной хирургичке брата и с запутанными волосами. Он садится прямо на кушетку и хватает Чимина за руку. Лицо Чонгука бледное, испуганное, одноклассник почти дрожит, удерживая слишком слабые пальцы в своей большой и тёплой ладони.        — Я чуть сам сердечный приступ не словил, — выдыхает, зажмурившись, он и начинает медленно успокаиваться.        — Что случилось? Я… не помню после пруда ничего.        — Ты вдруг упал в воду, — взволнованно тараторит Чонгук, едва выговаривая японские слова. — Я испугался, кинулся за тобой, а ты отбивался от меня, будто я тебя топить собираюсь.        Чимин нахмуривается. Его виски вдруг простреливает острой головной болью. Перед глазами появляется лес, звёздное небо и множество арбалетных стрел. Кровь, страх, опадающие серебристые хвосты. Чимин ничего не понимает, а его тело начинает колотить, словно он умер, а не оказался вовремя спасённым. Пак испуган, такое чувство, что его голова сейчас взорвётся.        — Ты был голодным, ещё и перегрелся, — вздыхает устало Татсу, бросая подозрительный взгляд на Чона, который всё ещё сидит рядом с Чимином, вцепившись в его ладонь. — Дать бы по голове за такое, — устало добавляет брат.        Сны — одно дело. Откровенные галлюцинации — другое. Быть может, Чимин чем-то болен, и разум так старается дать сигнал о серьёзном недуге? Но спрашивать у брата так же страшно, как и получить возможный ответ. Чонгук поглаживает его руку, когда Татсуя поднимается и засовывает руки в карманы хирургического костюма.        — Я позвонил маме, она скоро подъедет к больнице. Готовь уши, сейчас будут их драть, — Чимин краснеет.        Заставил всех вокруг волноваться, переживать за него, вот, Чон до сих пор трясётся от ужаса. Ещё и маму сорвал из дома. Чимин поджимает губы и чуть стискивает ладонь Чонгука, словно хочет от него немного подпитаться энергией.        — Татсуя-сан, — вскакивает Чонгук, подбегая к брату Чимина, а тот его окидывает взором. — Ваша одежда.        — Нестрашно, — взгляд старшего всё равно Чимину кажется каким-то странным. Заинтересованным, и интерес этот направлен именно на Чонгука. Пусть он не выражает ничего плохого, по телу Пака струятся колкие мурашки. — Ты часто бываешь у нас дома, Чонгук, вернёшь после.        Чон кивает часто и склоняется в благодарном поклоне, прежде чем Татсу, потрепав Чимина по голове, покидает пространство, ограниченное ширмой. Чонгук же возвращается к Чимину.        — Ты меня так испугал, — хрипло выдаёт одноклассник и вдруг, снова взяв его за руку, утыкается в тыльную сторону ладони Пака лбом. — Больше никогда так не делай.        Чимин смущается. Его щёки начинают гореть от прикосновения и хриплого, просящего голоса, в груди полыхает. Мало того, что Пак сегодня признался Чонгуку в том, что гей, так и его прикосновения вдруг стали такими… неоднозначными. Ему страшно. Трепетно. Волнующе. Это пугает и притягивает одновременно.        Мама, приехав, долго возмущается, смешивая языки между собой — говоря то на корейском, то на японском, — плачет тихо и забирает их домой. В теле Чимина поселяется слабость, когда они втроём уже сидят в авто Лиен и едут в сторону дома.        — Несносный мальчишка, просила же, поешь! — продолжает ворчать мама за рулём, а Чимина ужасно клонит в сон. Он, покачнувшись на повороте, роняет от слабости голову на крепкое плечо Чонгука.        Тот едва заметно вздрагивает, но присаживается поближе, позволяя Чимину устроиться поудобнее. Тело кажется свинцовым, веки слипаются, и Пак дремлет, почти не чувствуя, как Чонгук осторожно и невесомо дотрагивается до его ладони и переплетает их пальцы. Сердце вскакивает в груди, всё ещё не понимая, что это значит. Но… дико приятно, Чимин солжёт, если скажет иначе.

***

              Юнги блаженно морщит нос, подставляя его солнцу. На самом деле приятно вернуться в земли, где тебе нет необходимости прятать истинное обличье, когда можно просто отдыхать. В Иссекай хорошо. Здесь Юнги отдыхает и восполняет магическую и жизненную энергию. Он откидывается на траву, дёргает агатовыми ушками и хвостами. Над ногицунэ нависает чья-то тень, и, приоткрыв один глаз, он замечает склонившегося над ним Джина. Рыжие волосы, в обычной жизни сокрытые под простые чёрные, сверкающие глаза и красивое, почти демонически прекрасное лицо, не выражающее ничего. Ярко-красные ушки вздрагивают на голове кицунэ, когда тот усмехается, оглядывая его.        — Ты уже прибыл, — тянет ногицунэ, продолжая нежиться в траве.        — Сенсей отправил, — жмёт плечом Сокджин, усаживаясь рядом с Юнги и глядя на небольшое поместье чуть поодаль. — Тебе пока не разрешает вернуться. Он сказал, что ты слишком истощил себя за время пребывания в мире смертных.        Юнги фыркает и вздёргивает верхнюю губу. Он знает, что пренебрегал отдыхом, но как он мог оставить Чимина и уйти в Иссекай, когда охотник снова появился на горизонте. Всё то время, пока Юнги находится тут, он безустанно думает о проклятье. В этот раз всё слишком сильно разнится, предчувствие не даёт покоя, но его истоков у ногицунэ пока не выходит отыскать.        — Тебе не кажется, что в этот раз что-то сильно отличается? — тихо спрашивает Юнги у Джина. Тот, взмахнув рыжими хвостами, нахмуривается.        — На самом деле в твоё отсутствие мы кое-что заметили, — серьёзно, что для этого лиса несвойственно, отвечает тот. Юнги вздёргивает бровь и присаживается. — Сенсей нашёл печать.        — Что? — моргает Юнги.        — Да, бумажную печать скрытия присутствия, — брови Сокджина сходятся к переносице, и Юнги ощущает ужасную волну, поднимающуюся из нутра.        — Быть не может, — шепчет он и вскакивает. — Быть не может, Джин! — ощеривается ногицунэ, прижимая уши к голове и оскаливаясь. — Мы истребили всех оммёдзи клана Якихора! Всех до единого в ту ночь.        — Я знаю, — нервно бросает тот, оглядывая взбесившегося друга. — Знаю, но печати свежие, им буквально несколько дней. Хо чуть не попался в силки рядом с ними.        Глаза Юнги округляются. Он надеялся, что кицунэ навсегда смогут забыть об ужасе, испытываемом при упоминании клана Якихора, он не верит, что охотники могли вернуться… Особенно теперь, когда пятеро лисиц не могут покинуть пределы земель смертных из-за Чимина. И сам Пак… он в опасности не только из-за проклятья, но и из-за оммёдзи.        — Я должен вернутся. Немедленно, — хрипит ногицунэ и бросается к барьеру.        — Юнги! — кричит, догоняя его, Сокджин.        Он врезается в преграду, и Юнги отбрасывает силой поля прочь, вынуждая пропахать спиной землю. Взвинченный лис снова вскакивает на ноги и бросается к барьеру: сенсей установил запрет на выход ему из Иссекай, пока ногицунэ не восстановит свои силы.        — Блять! — выкрикивает он и бьёт по куполу кулаком. Всплески едва заметных энергетических волн растекаются по стене барьера разноцветными кругами, а Юнги отстервенело ярится и бьёт снова. Чимин… если это охотники из рода Якихора, кто-то чудом выживший, то они учуят не только себе подобного, но и того, из-за кого всё случилось с кланом. Они найдут Чимина и отомстят по полной программе.        Быть может, из-за того, что кто-то из наследников Якихора пробудил свои охотнические способности, проклятье идёт наперекосяк. Юнги срочно нужно найти Чимина. В этот раз может получиться разбить проклятье, они уже начали разрабатывать стратегию. Однако, если в дело вмешается клан, то всё пойдёт совершенно по другой наклонной. Проклятье может не свершиться или изменить свой механизм, и они потеряют Чимина навсегда. И, возможно, не только его. Ещё лисицы пострадают.        — Связывайся с сенсеем, — рычит ногицунэ.        Его шерсть стоит дыбом, глаза озверевше сверкают, и Джин даже тушуется, замечая, как массивнее и тяжелее становится фигура Юнги, как его магия разливается по всей территории за барьером.

***

       Они уже распределили роли и даже обсудили декорации к первой в этом году постановке клуба театрального искусства. Чимин сидит в актовом зале на сцене и думает. Юнги уже давно нет, они так и не смогли нормально поговорить, а Джун лишь твердит, что у него заболела родственница в префектуре, и он с ней. Чимин хмурится. Он не злится, нет, просто не может избавиться от ощущения, что его избегают.        — Нет, он не избегает тебя, — хлопает по плечу Пака Хосок, улыбаясь. — Совсем скоро вернётся, и вы сможете поговорить.        — Можно было бы и позвонить, — бурчит Чимин, глядя на друга исподлобья, но Хо только вздыхает и сжимает его плечо пальцами.        — Всё наладится, Чимин, — подтверждает Джун, поправляя очки на переносице средним пальцем. — Пока у него нет связи, он оставил дома телефон.        Чимин насупливается. Это их первая за всю историю дружбы ссора. Юнги — близок Чимину. Они лучшие друзья, и как бы то ни было, без его присутствия в жизни становится ужасающе тоскливо. Чонгук выходит из-за кулис с охапкой материалов, которые они собираются использовать в качестве заготовок для декораций, натыкается взглядом на оставшихся после репетиции парней, и несмело улыбается. Ему не отвечают тем же. Вся компания Чимина явственно недолюбливает Чона, и Чимин не может понять причин, оттого даже начинает злиться.        — Мы пойдём, — кивает Намджун и тянет Хосока к выходу, с подозрением косясь на Чона.        — Ты тоже иди домой, я сейчас приберусь и закрою актовый зал, — прочистив горло, проговаривает он Чимину, но тот продолжает сидеть.        — Я хотел отрепетировать реплики ещё раз, мне кажется, я как истукан на сцене, — глядя на одноклассника, выдаёт Чимин.        С того злосчастного дня в парке атмосфера между ними почти неосязаемо изменилась. Ничего кардинального: Чонгук по-прежнему тактильный, весёлый наедине, часто улыбается. Чимин всё так же смущается и теряется от его энергии. Но… повисшее между ними нечто почти можно потрогать руками.        — Мы можем порепетировать у меня дома, — кивает Чон, собирая бумагу, разбросанную по сцене, а Чимин принимается ему помогать. — Актовый зал нужно уже закрывать, охрана будет возмущаться и настучит сенсею, если мы задержимся.        Чимин кивает, собирает инвентарь и брошенные на полу ножницы, карандаши и скотч. Они вместе довольно быстро заканчивают уборку и, сдав ключи охраннику, покидают пределы школы. На улице уже совсем жарко, Чонгук идёт в одной белой рубашке с короткими рукавами и подставляет лицо солнечным лучам, которые совсем скоро из-за заката станут насыщенно-оранжевыми.        — Почему именно эта пьеса? — спрашивает Чимин, когда они бредут в сторону автобусной остановки.        «Самоубийство влюблённых в Сонэдзаки» — довольно трагичное произведение. Написанное изначально для театра Бунраку, впоследствие ставшее хитом, по которому сняли одноимённый фильм. Чимин даже посмотрел его целиком, чтобы понять эмоции и поведение героини, роль которой ему досталась. Главной героини. В театре Но преобладают актёры мужского пола, потому нет ничего постыдного в том, чтобы сыграть женского персонажа. Чонгука же все утвердили на роль возлюбленного О-Хацу — героини Чимина, — которого зовут Токубэй.        — Мне эта история кажется такой красивой и символичной, — пожимает плечами Чонгук. — Она прекрасна в своей боли и отчаянье, завораживающа и неординарна. Показывает, что любовь способна вызывать чувство безысходности, потерянности.        — Ты любишь трагедии, — усмехается Чимин.        О-Хацу и Токубэй — несчастные влюблённые, которым не суждено было остаться и жить счастливо из-за решения семьи Токубэя и того, что О-Хацу была работницей дома удовольствий. И, приняв тяжёлое решение из-за несправедливости окружающего мира, оба оборвали свои жизни.        Дорога в автобусе проходит в молчании, Чимин сидит и смотрит в окно, как вдруг Чон трогает его за плечо и протягивает второй проводной наушник, когда первый уже вставлен в его ухо. Каждое действие Чонгука последние дни вызывает неясную дрожь внутри Чимина. Он принимает наушник и вставляет в ухо, смущённо снова возвращая взгляд к окну.        В квартире одноклассника по-прежнему творческий хаос. Они проводят почти всё свободное время вместе. Чимин солжёт, если скажет, что ему не нравится или некомфортно. Чонгук любит читать по ролям, чем заставляет друга заниматься изредка. Или они смотрят корейские сериалы, к которым у Чона лежит душа. Часто готовит для Пака, угощает разными вкусностями родной для обоих страны.        Скинув облегчённую, почти летнюю обувь, Чимин проходит в комнату, уже чувствуя себя здесь как дома.        — Я вчера готовил суп с водорослями, — тянет его Чон сразу же на кухню.        — Я думал, мы сперва порепетируем, — моргает он, позволяя себя увлечь.        Он вдруг замечает, что пальцы одноклассника в некоторых местах заклеены пластырем телесного цвета, оттого и не заметил раньше, и нахмуривается.        — Чонгук, — обхватывает его за ладонь Чимин и начинает пристально рассматривать руки. — Ты ранишься во время готовки?        Чон потупляет взгляд и поворачивает голову вбок. Стискивает пальцы в хватке Чимина, смущённо заливается розовым на щеках и носу, словно стесняется своих порезов и мелких ожогов.        — Я просто неуклюжий.        Чимин сощуривается, с подозрением глядя на одноклассника.        — Ты должен быть осторожнее. Готовишь усталым? — Чон поджимает губы и отрицательно вертит головой. — В следующий раз я сам приготовлю для тебя.        Взгляды Чонгука вынуждают что-то внутри вздрогнуть, глубоко в грудной клетке трепещет, когда тот смотрит вот так, будто… будто… Нет, Чимин дразнить себя мыслями не желает. Граница между ними прочерчена, и как бы ни было тяжело признавать, они лишь друзья. Неловкость и смущение повисают между ними даже во время еды. Пак не позволяет другу приближаться к плите, сам всё разогревает и подаёт, пока Чонгук то и дело норовит вскочить с места и помочь ему.        — Ты всё же у меня в гостях, — бубнит он себе под нос, насупившись.        — Нестрашно, — бросает Пак, не оборачиваясь.        Они размещаются на диване, чтобы начать репетировать реплики до такого состояния, пока эмоции, отыгрываемые Чимином, не станут его удовлетворять.        — Ты не должен тревожиться, — с придыханием начинает одну из реплик Чимин. Его голос достаточно высок для исполнения женской роли. — Я никогда не стану его женой! И если наша связь порвётся, если мы будем с тобою разлучены навек… И если деньги Тахэя нас разъединят… И если мой хозяин меня продаст, тогда… Тогда, поверь, сумею умереть, тогда они узнают, что женщина не дрогнет перед смертью, тогда они увидят прекрасный образец самоубийства!        Чимин заканчивает с этой репликой и недовольно поджимает губы. Ему всё ещё не нравится, его не пробивает безысходностью героини, не плачет душа, как должна плакать у неё во время произнесённых слов. Но когда поднимает глаза на Чонгука, застывает: тот смотрит пылко, с таким огнём в центре зрачков, что кожа непроизвольно покрывается мурашками от столь пристального внимания. Чон моргает часто и берёт себя в руки, отводя взгляд. Он смущается, покусывает нижнюю губу.        — Не знаю, почему тебе не нравится то, какие эмоции ты вкладываешь в игру. Я… это очень чувственно.        Чимин рдеет, как маков цвет, когда одноклассник смотрит на него, Чонгук тоже покрывается пятнами, и повисает неловкая, продолжительная тишина.        — Мне кажется, тяжело играть отчаянье, когда его не испытываешь, — проговаривает Чимин, разорвав зрительный контакт.        — Мама говорит, воспоминания помогают ей в игре, — тихо отвечает Чон, глядя на свои пальцы, перемотанные пластырем. — Когда ей нужно сыграть влюблённость, она вспоминает об отце. Когда горе — каждый раз прокручивает самые слезливые фильмы и ситуации, с которыми сталкивалась за свою жизнь. Мастерство вырабатывается посредством тренировок, изучения материалов и опыта.        — Я связан с ней не только браком, — тихо произносит одну из своих реплик Чонгук, даже не подглядывая в сценарий, — долгом великой благодарности! Поверьте в мою правдивость!.. — слова и голос Чонгука — эмоциональные и горестные, словно он и есть герой, молящий о шансе перед Годзаэмоном, вызывают бурю внутри Чимина. Чонгук — природно одаренный актёр. Настоящий талант. — На время отпустите мне мои грехи, — перескакивает на другую часть реплики он, замявшись и не в силах смотреть на Чимина, — глаза закройте на мои проступки. Оставьте мне, оставьте мне О-сан!        Чимин весь покрывается мурашками от интонаций и насыщенных чувствами предложений. Он круглыми глазами уставляется на Чонгука, и когда тот оборачивается и тут же смущённо опускает взгляд, прикусывает губу. Они снова сидят в неловком молчании, и эта неловкость кажется чужеродной между ними. Чонгук словно хочет что-то сказать, но усиленно сдерживается, а Чимин попросту не знает, что ему делать и говорить. Но не приходится пока, лишь на несколько секунд отпадает необходимость что-либо вообще предпринимать, когда Чон, тяжело и судорожно втянув воздух ртом, обхватывает Чимина ладонями за лицо и притягивает к себе.        Первый поцелуй оказывается нагло украден с губ Пака, тот смеживает веки, ощущая, как подрагивающими от волнения губами Чонгук охватывает весь его рот: как сминает то верхнюю, то нижнюю, прижимается изо всех сил, удерживая Чимина за щёки, будто тот может сбежать в любую минуту. Он опасливо отстраняется и шепчет:        — Прости меня. Я тебе тоже лгал. Я не хотел с тобой дружить… точнее, очень хотел хотя бы дружить. С того момента, как я вошёл в класс, я не смог больше от тебя оторваться. Ты… ты из головы не уходишь, а в тот день в парке, когда ты открылся мне и сказал, что тебе тоже нравятся парни, я словно рассудок утратил.        Чонгук судорожно дышит через нос, зажмурившись, на Чимина не смотрит и всё тарахтит:        — Ты мне, словно быку матадор, красную тряпку подсунул своим признанием. Зная, что ты такой же как и я, что я уже с ума схожу каждый раз, когда тебя вижу. Прости меня, Чимин, я ужасный друг, который посмел в тебя влюбиться.        Душа Чимина вздрагивает, трясётся каждый орган внутри него от тихих, таких проникновенных слов Чона, от того, что тот чувствует себя виноватым за влюблённость в него. Они нравятся друг другу. Но Чонгук быстро отстраняется, смущённый, красный как рак и словно бы разбитый. Чимин тянет к нему руки, не в силах сдержаться. Ему отвечают взаимностью, ещё пока не зная правды, что Пак тоже влюблён. И от этого становится так хорошо и тепло в груди, что кончики пальцев покалывает. Пак удерживает Чонгука за плечи, притягивает ближе и целует на этот раз сам, зарываясь пальцами в вечно лохматую шевелюру. Чон сперва опешивает, глаза округляет, а после с жадностью отвечает. Чимин лишь успевает между поцелуями прошептать:        — Ты мне нравишься тоже, очень сильно, — и на выдохе снова получает взволнованное соприкосновение губ.        Они цепляются друг за друга руками, мнут школьные рубашки и комкают ткань пальцами. Чимин не может не дрожать, когда горячие широкие ладони стискивают его пояс и притягивают ближе. Чонгук жадный, торопливый, вызывает лёгкие флёр трепета внизу живота от каждого выдоха. Он покусывает губы, те стопроцентно припухнут после того, как они отлипнут друг от друга. Чимин готов плавиться. Он не знал, что поцелуи настолько приятны, что ощущать, как сталкиваются рты — по восприятию, словно ты падаешь куда-то в бездну, наполненную только другим человеком. Он проскальзывает языком в рот Чонгука, и тот мычит. Обхватывает Чимина руками за пояс, чтобы прижаться почти всем телом, насколько позволяет им положение на диване. Пьянит, вводит в ступор и после взрывает настоящим фэйерверком, как только язык Чона сталкивается с его собственным, мажет по нёбу и линии зубов. Чимин ощущает, как в животе становится всё тяжелее и горячее. Им нужно немного притормозить, иначе… Но ни Чимин, ни Чонгук этого сделать не могут.        Чонгук, как голодный, продолжает его целовать, при этом горячо выдыхает в рот, и мир Чимина оказывается в положении набекрень. Хочет целоваться всегда, чтобы его вот так сжимали и прижимали к груди, гладили по бокам, а сам чтобы зарывался пальцами в непослушные волосы.        — Чонгук, — шепчет в губы он, и тот почти стонет от произнесённого имени.        — Чимин, я хочу с тобой встречаться, — сорванно и низко отвечает тот. — Я хочу быть с тобой. Я, кажется, тебя люблю.        Чимина всего разрядами тока прошибает, волосы встают дыбом от таких выражений, внутри не то что пожар — там всё подчистую в пламени. Он разрывает всё-таки поцелуй и прижимается к чужому лбу переносицей.        — Ты примешь мои чувства? — уже со страхом и отчаяньем произносит Чон, зажмурившись.        — Да, — вырывается без раздумий. Обычно рациональный, рассчётливый и опасливый Пак так плавится от произошедшего и что его симпатия оказывается взаимной, и не хочет взвешивать какие-то там за и против. Чонгук — вот он, тот, кто нравится, тот, кто готов целовать и прикасаться.        И пусть даже их отношения могут развалиться в будущем, Чимин хочет познать эту самую школьную, романтичную влюблённость, объятия, поцелуи и эмоции, которые они могут друг другу дать.        — Я хочу быть твоим парнем, — дополняет Пак и снова коротко целует. В ответ получает ласку и совершенно неземную улыбку от Чонгука, от чего вздрагивает и пропускает удар сердце.

***

Эпоха Мэйдзи, 1889 год. Провинция Хоккайдо.

       Чимин стучит по раме сёдзи, и на минуту замирает, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Сначала его встречает тишина, а после раздаются торопливые шаги приближающегося хозяина дома.        Дом господина Оноиткавы расположен за пределами города Асахикава, и пусть Чимину приходится преодолеть это расстояние по холоду и снегу, он всё равно рад видеть лицо господина Оноиткавы, когда тот распахивает сёдзи и приветственно улыбается продавцу. Чимин зеркалит его выражение лица, тут же скидывает фука-гуцу у порога и, пока господин ждёт его, торопливо кланяется.        — Простите за вторжение! — произносит молодой торговец, проходя в пределы небольшого и очень скромного домика талантливого писателя.        — Я рад видеть вас, Дэнбей-сан, — провожает его господин, а Чимин просто следует за ним, уже зная, что именно будет дальше.        Раз в два месяца Дэнбэй Чимин является за город, чтобы доставить господину Чонгуку Оноиткава партию в пару сотен штук васи, несколько новых разноразмерных кистей и десяток флаконов туши. Чимин снимает с плеч тяжёлый плетённый ящик, в котором и носит всё заказанное, пока господин Оноиткава крутится вокруг него, предлагая избавиться и от вымокшей во время снегопада одежды.        Чимин смущается, глядя на статного взрослого мужчину. Никто не знает точный возраст господина, однако в Асахикаве поговаривают, что ему уже около сорока. Дэнбэй отдаёт господину свою верхнюю одежду, а сам уже начинает распутывать бичёвку на ящике, чтобы проверить, не пострадало ли что во время его перехода от Асахикавы до уединённого жилища писателя.        — Как поживает ваш отец, Дэнбэй-сан? — издалека откуда-то спрашивает господин, привлекая внимание Чимина.        Тот скидывает платок, которым повязал голову и спрятал шею от пронизывающего зимнего ветра.        — Батюшке стало немного лучше, благодарю вас Оноиткава-сама, — мелодично отвечает он, проходя дальше и неся за собой ящик с заказанными письменными принадлежностями. — Лекарь говорит, что он может встать на ноги к весне при должном уходе.        — Вашей матушке, наверное, приходится непросто, — с сочувствием проговаривает господин, — присаживайтесь, Дэнбей-сан, я не прощу себе, если после такого долгого перехода по сугробам не накормлю вас досыта.        Чимин смущённо улыбается, однако присаживается перед низким столиком, пока хозяин дома исчезает и прикрывает за собой фусума. У господина нет прислуги, он живёт совершенно одинокой жизнью, и Чимину совсем нетрудно поужинать с ним, чтобы скрасить на несколько часов его одиночество. Более того — господин Оноиткава довольно красивый мужчина. Нечто… крайне неправильное внутри Дэнбея вынуждает смотреть на писателя каждый визит, замечать его мимику и терпкий, как тёплое сакэ, тембр голоса.        Чимин смущённо почти подскакивает, когда господин возвращается с подносом, однако Оноиткава шикает на него и сам ухаживает за торговцем.        — Вам, наверняка, трудно сейчас. Все дела отца упали на ваши плечи, а ведь вы так юны, — грустно улыбается господин, подав Чимину пиалу с рисом. — Сколько вам, Дэнбей-сан?        Чимин принимает еду и тут же позволяет господину ухаживать за собой и положить кусочек жареной скумбрии.        — Девятнадцать, господин, — сдержано улыбается Чимин, склоняя голову в качестве благодарности за еду и тут же хватая деревянные палочки.        — Совсем юны… — потирает подбородок Оноиткава, оглядывая посыльного как-то… странно.        Чимина в жар даже бросает от таких взглядов, но, подавляя внутри свою демоническую страсть и ненормальный интерес, Дэнбэй принимается есть.        Они ужинают, господин показывает Чимину свою коллекцию чая, как вдруг время утекает совершенно незаметно за беседой, и за пределами дома разгорается настоящая снежная буря. Метель застилает обзор, сёдзи даже подрагивают от напора беспощадного ветра, и господин Оноиткава с беспокойством оглядывает Чимина.        — Дэнбэй-сан, я ни в коем случае не смогу отпустить вас в такую погоду! До города идти два с половиной часа, а там настоящий буран! — тихо и настойчиво проговаривает писатель. — Останьтесь на ночь. К утру ветер стихнет, и я буду спокоен, что вы дойдёте до дома в целости.        — Родители будут волноваться, — мнётся Чимин, уже стоящий с ящиком в руках.        — Не прощу себе, ежели с вами что-то стрясётся, — Оноиткава вдруг горячо хватается за ладони Чимина, слишком сильно смущая юного торговца, и вынуждая его покраснеть. — Останьтесь. Поиграем в сёги, выпьем немного, вы отдохнёте от суеты и скрасите вечер одинокого писаки. Я иногда скучаю по людям, особенно по таким очаровательным.        Чимин ещё сильнее рдеет, но понимает, что Оноиткава прав — в буран он попросту погибнет в темноте, а тут… такая перспектива, ещё и приправленная комплиментами. Неуверенно кивнув, Чимин вновь скидывает верхнюю одежду и позволяет господину провести себя обратно в комнату.        Господин и правда снова накрывает на стол, усаживает Чимина и даже прикрывает его ноги тёплым одеялом, потому что пронизывающий ветер завывает уже даже в доме. Чимин хотел было отказаться от сакэ, однако господин Оноиткава настоял, и теперь они опрокидывают в себя уже по третьей пиале. За окном ветер трещит и завывает, будто дикий зверь, щёки Дэнбея же краснеют от выпитого всё сильнее, а разговор течёт более расслаблено.        — Вам не одиноко жить в отдалении от города? — спрашивает торговец, проводя подушечками пальцев по кайме пиалы, где скапливаются стекающие по стенкам капельки горячительного.        — Я нуждаюсь в уединении. Писательство — неблагодарное дело. В первую очередь к самому себе. Я ограничиваю себя от окружающего, чтобы полностью погрузиться в тот мир, которым горю, — поясняет почти мурлычаще Оноиткава, буквально прожигая глазами Чимина.        Тот снова смущается, стискивает колени и смотрит на господина исподлобья.        — Почему вы выбрали именно наш городок своим пристанищем? Я слышал, что вы переехали всего семь лет назад. Никто не знает, откуда вы, почему покинули родину.        — На моей родине у меня не вышло бы остаться совершенно одиноким, — вздыхает писатель, подпирая скулу костяшками пальцев. — А здесь… люди могут лишь строить догадки обо мне.        — Вам нравится то, что население о вас надумывает? — вопрос отчего-то даётся тяжело. В горле Чимина резко пересыхает, пусть он и выпил совсем ничего.        В груди образуется завихрень тяжести, которая давит и пригвождает к полу. Чимин же покачивается из-за резко накатившего головокружения.        — Вам нехорошо, Дэнбей-сан? — обеспокоенно спрашивает господин, а Чимин ощущает, как комната начинает кружиться перед глазами.        — Что-то… немного нехорошо, — хрипит Чимин, прикасаясь к своей груди и сжимая тёплое хаори пальцами добела. — Господин Онои…        Но ничего не может произнести, так как сознание резко его оставляет.

***

       В себя Дэнбей приходит в полной темноте и тишине. Нет ни завывания ветра, ни стука, ничего. Абсолютная поглощающая звуки тишина. Чимин ёрзает и хочет пошевелиться, ему холодно и колко, кажется, его бросили на соломенный тюфяк. Разум ещё недостаточно пришёл в себя, чтобы хоть что-то анализировать, и Чимин просто пыхтит, моргая и стараясь привести сходящее с ума сердце в порядок. Где он? Он выпивал с господином Оноиткавой в его доме, а потом… ему стало плохо.        Чимин вертит головой, но его окружает только кромешная тьма. Ему становится вдруг так ужасающе страшно, что ноги принимаются дрожать и граничат с состоянием острой судороги от холода.        — Ками, — хрипит Чимин, ничерта не понимая, — Ками, спаси…        Вдруг в его лицо бьёт светом откуда-то сверху, и Чимину удаётся лишь мельком разглядеть деревянную лесенку. Верёвка больно давит на запястья и лодыжки, кожа горит от соприкосновения с нею, а ещё Чимину чудится, что на нём нет ничего, кроме нижнего исподнего.        — Господин?.. — отчаянно спрашивает торговец, когда вдруг пламя свечки, сперва ослепившее его, оказывается так близко.        В её оранжевых всполохах удаётся рассмотреть красивые черты лица, густую копну каштановых волос и плотно сжатую челюсть.        — Господин Оноиткава, что происходит? — дрожащий страх в голосе выдаёт испуганное состояние Чимина с головой. Он почти трясётся на проклятом тюфяке, когда Чонгук к нему приближается.        — Разве родители тебя не учили, Чимин-сан, что не стоит доверять незнакомцам?        Чимина пронзает волнами холодного, болезненного осознания. Он попал в ловушку. К кому? Что Оноиткава ему способен сделать? Убить? Использовать в качестве… кого? Заложника? Его семья не состоятельна, они не живут на широкую ногу, особенно со дня, когда отец повредил себе ноги, упав с пригорка и сломав бедро. Но для чего тогда ему Чимин, с которого нечего взять?        — Господин Оноиткава, — отчаянно шепчет он, когда тот присаживается перед Чимином на колени.        Его руки тёплые, но от их прикосновения Дэнбею становится плохо и тошно. Мужчина гладит его замёрзшую щёку, хватает подбородок пальцами и улыбается. И улыбка эта даже отдалённо не напоминает прежнюю и солнечную. Этот оскал принадлежит какому-то чудовищу.        — Я давно наблюдаю за тобой. Давно смотрю за тем, каков ты. Наивен, смел, ласков и сострадателен. Ты привлёк моё внимание сразу же, как появился на пороге моего дома. Я вижу, как ты смотришь на меня, но боишься даже попытаться приблизиться, Чимин-сан, — тихим и вкрадчивым голосом произносит Чонгук. Но это Чимина только сильнее пугает. — Не бойся ты так.        — Зачем вам это всё? У меня нет ничего.        — У тебя есть то, что я хочу.        Чимин непонимающе, уже натурально панически смотрит на мужчину, сидящего перед ним на корточках, пока связанный замёрзший Дэнбей лежит на колючей соломе.        — Мне нужно твоё тепло. Для моего вдохновения. Для моей музы. Ты должен ею стать. Музой. И быть рядом со мной. Постоянно, каждую минуту. Ты должен принадлежать мне.        — В вас бесы вселились, — выкрикивает Чимин, отшатываясь настолько, насколько в его положении это возможно.        Оноиткава только разочарованно поджимает губы и выпрямляет ноги, поднимаясь.        — Я всё равно добиваюсь того, чего желаю, Чимин-сан, — Чимина от этих брошенных с холодом слов передёргивает.        Он не понимает, чего именно хочет от него полоумный писатель, для чего запер тут и связал…        Оноиткава покидает странное место, где запирает Чимина, как бы тот ни старался звать его, окликать или просить. И Чимин снова оказывается в полной темноте. И одиночестве.

***

Токио, наши дни.

       Чимин буравит лучшего друга взглядом с того момента, как Мин Юнги с флегматичным выражением на лице вошёл в кабинет. Тот же усом даже не ведёт. Они поговорят, Чимин знает, хватило всего одного виновато-пристыженного и выразительного взгляда Юнги, чтобы это понять. Но это не умаляет злости Пака на него, на столько дней отсутствия без должного объяснения. Чимин ещё выскажет Мину по первое число, так что пока ждёт звонка, обозначившего конец урока.        Он не может сосредоточиться. С самого утра чувствует себя довольно неважно, голова подкруживается, а ещё зрение то и дело становится мутным. Однако самое беспокоящее Чимина — сны. Они не прекращаются, становятся только реалистичнее и ужаснее. Чимин не может понять, с чем эти сны связаны, почему они посещают бессознательного Пака, что должны значить. И ему срочно с кем-то нужно об этом поговорить. Чимин не пошёл к Татсуе или родителям, а вот лучший друг, даже учитывая их недавнюю ссору, всегда был готов выслушать и поддержать Пака. Ну не подойдёт же он к своему теперь уже официально парню, чтобы сказать: «Чонгук, ты мне снишься постоянно. Вот только каждый сон ты находишь новые способы лишить меня жизни». Это даже в его голове звучит довольно-таки бредово.        Голова снова становится мутной, дыхание — прерывистым, и Чимин опускает лицо, крепко зажмуриваясь. По телу проскальзывают разряды какого-то необъяснимо горячего тока, и Чимин шумно вздыхает. Он дрожит, ему явно плохо. Через стук бешено бьющегося сердца он умудряется различить скрип отодвигающегося стула.        — Намикава-сенсей, — едва может расслышать голос Юнги, — Чимину плохо. Я проведу его к медпункту.        Тёплые руки обхватывают Пака за плечи и помогают подняться на ватных ногах со школьного стула, Юнги что-то говорит ему, но у Чимина совсем не выходит различить. Тело болит. Всё — буквально каждая пора, каждый сантиметр кожи, а любой перестук его сходящего с ума сердца причиняет боль и перекрывает дыхание. Чимин едва ли не висит на лучшем друге, когда тот внезапно заводит его в туалет, и падает, не сдержавшись, на кафельный пол.        — Чимин, — ласково обхватывает его Юнги за щёки, вынуждая посмотреть, но увидеть черты лица ему не удаётся — всё замылено и смазано. — Мой маленький принц…        Друг говорит какую-то чушь или же это сознание Чимина понемногу слетает с орбиты, но он не отстраняется, когда Юнги прижимает его к груди. Немного отпускает. Юнги пахнет горькими травами и озёрной водой, этот запах так отчётливо оседает в ноздрях, что тошнота отступает незначительно. Сознание проясняется, Чимин промаргивается, но пока не шевелится, ожидая, когда тряска его ощущений закончится. Отчаянно вцепляется в школьную рубашку Мина, стискивает её пальцами, а потом уже слышит треск натянувшейся ткани. Он непонимающе моргает, глядя, как материал оказывается порванным, как его пальцы вдруг… чёрт, дьявол! У Чимина в буквальном смысле когти. Заострённые, с красными кончиками, будто макнули в кровь, нечеловеческие. Чимин снова начинает отчаянно дышать и отшатывается от лучшего друга. Он может ему навредить.        Пак отстраняется и всё же поднимается на ноги, его голова снова кружится, перед глазами — неясные образы и Юнги, что-то ему твердящий да пытающийся ухватиться за плечи мечущегося по всему школьному туалету друга. Чимин часто дышит, глядя на свои руки, а затем ощущает, после уже и видит, нечто, что пугает его ещё больше. Серебристая шерсть мелькает снова с боку, и Пак медленно, почти со скрипом, поворачивает голову, чтобы взглянуть. Махина мягкой и пушистой шерсти обвивает его в виде пышных хвостов, ощущение отвратительное, пугающее, затмевает разум и сердце колотится так, словно сейчас остановится.        — Чимин, смотри на меня, — зовёт Юнги, и Пак на автомате оборачивается, а после его бьют ребром ладони по шее, отчего сознание отключается.        В себя он приходит не сразу. Он замечает вокруг летнее небо, плывущие облака. Тёплые руки обвивают его за талию и под коленками, и Чимин промаргивается. Хвосты по-прежнему грузом тянут вниз, когти впиваются в плечи Мина, и тот шипит на Пака, тут же оборачиваясь.        — Начнёшь орать и пытаться вырваться — упадёшь. Я тебя поймаю и вырублю, — чеканит лучший друг, ещё больше пугая Чимина. — Если же включишь голову, то мы доберёмся до моего дома, и там я тебе всё расскажу.        Чимин сглатывает, остолбенело разглядывая агатовые ушки на голове лучшего друга. Это всё… ненормально, мать вашу! Чимин дрожит, испуганные, панические слёзы подкатывают к горлу и не дают нормально дышать, но он всё же затихает в руках Юнги, чувствуя, какой тот сильный, раз умудряется тащить его на себе. Юнги перепрыгивает с крыши на крышу, едва ли прикасаясь ногами, его глаза прищурены, ноздри раздуваются, словно друг волнуется. Чертовщина. Кажется, Чимин сошёл с ума.        Но Мин вдруг приземляется на крышу серого и неприглядного здания, а после опускает Чимина на ноги. Крепко хватает за руку, и тогда у Пака появляется возможность рассмотреть несколько агатовых хвостов, которые вьются позади, а кончики взволновано вздрагивают. Юнги ведёт его к выходу с крыши, а после, убедившись, что там никого нет, спускается. Чимин лишь потеряно бредёт следом, ощущая крепость хватки на своей ладони, всё нутро трясётся от непонимания и паники. И срывается лишь тогда, когда они оказываются в маленькой светлой квартире.        Он мечется по пространству, с паникой оглядывает серебристые хвосты. Его, блять! — хвосты. Чимина снова ловит Юнги и встряхивает, вынуждая посмотреть на себя, что-то говорит, но из-за шока и страха Пак его не слышит. Вырывается и бросается туда, где, по идее, должна быть ванная комната, с грохотом туда вваливается и столбенеет напротив зеркала.        На него смотрит собственное отражение: янтарные глаза, золотистые волосы, тонкие и подрагивающие лисьи ушки на макушке. Чёрт. Что. За. Чертовщина?!        Чимин взвывывает, когда позади него оказывается Мин, уже в своём обычном обличии, безо всяких хвостов и ушей, а вот у Чимина всё остаётся по-прежнему. Он хватается за край раковины, и та неожиданно от силы сжатия лопается, идёт по всей поверхности трещинами, так что Чимин, будто ошпаренный, отскакивает.        — Юнги, — слёзы всё же вырываются от паники, когда Чимин сползает по холодной стене к полу. — Юнги, я не понимаю, что со мной?        Мин присаживается и обхватывает Чимина руками, снова обнимая. Поглаживает по голове, по трепещущим ушкам, и паника по-немногу начинает отступать. Но не скрывается до конца.        — Сейчас ты успокоишься, и я тебе всё расскажу, — тихо-тихо выговаривает Мин, пока Чимин продолжает цепляться за его рубашку и рвать её когтями. Ему страшно. Очень-очень страшно…

***

Эпоха Мэйдзи, 1889 год. Провинция Хоккайдо.

       Он давно смотрел на Чимина, давно желал его. Муза. Вдохновение. После каждого визита юного торговца из семьи Дэнбей, Чонгук буквально сходил с ума. Любовь просыпалась в душе. Без него мир мерк, сдержаться просто не было никаких сил. Чонгук грезил им, мечтал стать его идолом, всем для Чимина, а смущённые, но явно заинтересованные взгляды, которые бросал на него Чимин, пробуждали неясного зверя внутри.        После того как Чимин покидал одинокий дом на отшибе, становилось донельзя тоскливо и больно. Не было больше ничего, кроме васи, и казалось, что она по-прежнему пахнет им. Казалось, что стены дома давят на Чонгука, на его сознание и веру в лучшее, так что Оноиткава бредил. Чимин ему нужен. Он должен быть в этом доме, иначе Чонгук просто сойдёт с ума и украдёт его.        Что и случилось. Обычно торговец уходит из дома писателя засветло, однако в этот раз почему-то задержался, а самообладание Чонгука полетело к чертям. Он видел красивые раскосые глаза, с золотым отливом волосы и пухлые, мягкие губы, не мог сдержаться, потому…        Снотворное незаметно за вкусом сакэ. Лекарь Асахикавы прописал ему сбор трав от тревоги, но Чонгук никогда не был тревожным. Скорее, помешанным. Он на честном слове держался семь лет после последнего раза. Он не видел людей, не контактировал с ними, чтобы не провоцировать собственных демонов в груди, однако черти прислали соблазн прямо к нему в дом.        Каждый визит Чимина пробуждал такой ураган в душе, что Чонгуку казалось — ещё немного и он просто озвереет. В том и причина его скоро переезда из Кансай. Зверство. По-другому сам Чонгук назвать подобное не мог, да и люди дали его безумию имя самостоятельно.        Чонгук не объяснит, зачем начал оборудовать подвал. Просто начал. Демон внутри сам решил так, он изредка оказывается «у руля» сознания Оноиткавы, самостоятельно заправляет его телом. И теперь он понял — демон готовился к этому дню, собираясь окончательно свести Чонгука с ума, заставив попросту похитить молодого торговца. Потому что он должен принадлежать Чонгуку. Только ему.        В сёдзи стучат, и Оноиткава поднимает глаза на бумажные двери, нахмуриваясь. Его начали искать слишком быстро. Медленно поднимается, грациозно перешагивая по татами, а после распахивает сёдзи, подойдя поближе, и тут же ёжится от мороза. За пределами тёплого дома — солнце и колкий, кусачий мороз. На его пороге — блюстители порядка и обеспокоенный младший брат Чимина. Лицо Чонгука непроницаемо, писатель буквально заставляет себя изобразить удивление.        — Господин Оноиткава, — кланяются пришедшие, и Чонгук едва ли не со скрипом склоняет корпус в ответ.        — Здравствуйте, господа, — кивает он, оглядывая пришедших. — Что-то случилось?        — Господин Оноиткава, — почти плачет тринадцатилетний подросток, глядя на него. — Чимин, мой нии-сан… он пропал!        — Господин Оноиткава, Дэнбэй-сан и правда не вернулся домой, — подтверждает блюститель, а Чонгук старается убедительно округлить глаза. — И последним, кого он мог видеть, предполагается, были вы. Он ведь должен был принести вам заказ, а после вернуться, но уже как неделя прошла, а господина Дэнбей так и нет.        «И не будет!» — мысленно ухмыляется Чонгук. — Потому что он мой».        Чонгук прикрывает рот рукой и отступает, пропуская блюстителя и младшего брата Чимина в дом.        — Прошу вас, не стойте на холоде, пройдите, — Чонгук должен быть открыт. Ему нельзя сразу же вызывать подозрения у стража закона. — Дэнбей-сан действительно был у меня. Неделю назад он принёс мой заказ — васи, кисти и чернила, — Чонгук указывает на аккуратные стопки принадлежностей, изображая полную растерянность. — А после покинул мой дом. Я просил его остаться, ведь надвигалась буря, но Дэнбей-сан слишком беспокоился о больном отце, переживал, так что убедил меня, что доберётся до города ещё до бури.        Мальчишка начинает плакать и закрывать лицо руками, но это не вызывает в Чонгуке никаких эмоций. Чимин принадлежит только ему, никому больше. Его неблагодарная семья не имеет права претендовать на это сокровище. Они лишь пользуются его добросердечностью, его святостью души, взвалив всё на плечи юноши. Чонгук больше такого не допустит. Они уедут. Далеко и навсегда. Оноиткава больше не повторит ошибок прошлого и не позволит своей игрушке испортиться.        — И больше вы Дэнбея-сан не видели? — с подозрением спрашивает страж закона.        — Нет, — губы Чонгука убедительно дрожат, когда он падает на подушку, которую использует во время работы, подкладывая под колени. Закрывает лицо руками и изображает дрожь плеч, чтобы убедить присутствующих. — Это моя вина… я не должен был его отпускать в такую погоду, Ками… что же я наделал.        Взгляд стража смягчается, мальчик надрывно всхлипывает, снова разражаясь плачем.        — Простите меня, простите, — вцепляется в тёплую накидку ребёнка Чонгук, не испытывая абсолютно ни грамма из тех эмоций, которые сейчас отыгрывает. А мальчик только весь скукоживается от горя и беззвучно плачет.        — Нии-сан, мой нии-сан, — ревёт ребёнок, и Чонгук тут же подрывается, чтобы, обхватив подростка за плечи, посадить на своё место. Наливает воды в пиалу и подаёт ему показушно дрожащими руками.        — Мне жаль, Оноиткава-сан, — тихо произносит блюститель порядка. — Наверное, Дэнбей-сан попал в бурю и…        Он бросает красноречивый взгляд на ребёнка, а после горестно поджимает губы. Чонгук снова закрывает лицо руками, весь сгорбливаясь. Как только младший Дэнбей успокаивается, они покидают дом Оноиткавы, а тот надеется, что выглядел достаточно убедительно. Он никогда не причинял никому вреда в этом городе, был тих и незаметен, а если кто-то и встречался Чонгуку на пути, был дружелюбным. Он хотел начать новую жизнь, но его безумная страсть снова проснулась. Чимин тому виной.        Потому, как только незваные гости уходят и сёдзи закрывается за их спинами безо всякой жалости, Чонгук сбрасывает горестную маску. Они позже найдут выброшенный им в нескольких километрах от города деревянный ящик Чимина. Подумают, что того — замёрзшего и уставшего во время бури — растерзали дикие животные. И никто не узнаёт правды, потому что Оноиткава в ближайшее время покинет Асахикаву. Навсегда.        Он открывает люк в полу и уже ощущает, как горячее предвкушение бьётся по жилкам и венам, насыщая его румянцем и придыханием. Осторожно со свечой в руках спускается в подвал, где лежит его сокровище, его драгоценная Муза, а после блаженно выдыхает, сумев разглядеть связанного с заткнутым тряпьём ртом златоволосого Чимина. Тот всё так же прекрасен, как и вчера, только эта ненависть в глазах всё портит. Может, стоит их убрать? Тогда и ненависти видно не будет.        Чонгук хмыкает, присаживается на корточки перед Чимином, а тот рычит сквозь кляп на мужчину. Но всё равно. Чимин смирится, стерпит. У него нет иного выхода. Только принадлежать Чонгуку — единственная возможная судьба для Дэнбея. И тот смеживает веки, роняя скупую слезу, которую Чонгук ловит подушечкой пальцев.        — Теперь твоя семья будет думать, что ты мёртв, — улыбается полубезумно пистель, — и никто больше не встанет на моём пути.