Noroi

Токио. Наши дни

       Чимину немного неловко. Он переступает с ноги на ногу, остановившись в прихожей квартиры, которую для Чонгука в Японии снимают его родители, неуверенно глядит тому в спину, пока одноклассник роется в тумбочке в поисках гостевых тапочек. Да, он пообещал прийти на ужин к Чону, но волнение передаётся самому Паку, отчего ужасно тревожно в душе. Чонгук, наконец, находит искомое и ставит тонкие шлёпанцы перед другом.        — Не стесняйся, пожалуйста, чувствуй себя как дома, — выдыхает Чонгук.        Он тоже донельзя взволнован, щёки вспыхивают румянцем, а сам школьник выглядит разлохмаченным, как воробей.        — Прости за вторжение, — сипит смущённо Чимин и, впрыгнув в тапки, следует за Чонгуком.        Тот живет совсем недалеко от дома Пака, потому идти немного, а сам факт того, что Чимин впервые в гостях у одноклассника, вызывает трепет и дрожь внутри. Любопытно. Чонгук кажется приветливым, вот только на деле оказывается достаточно замкнутым и настороженным. Отчего такая открытость и доверие возникли у него к Чимину — остаётся загадкой, потому он ощущает ту самую небольшую долю тревожности.        Это студия — посреди единственной комнатки стоит разложенный диван со смятыми простынями и примятыми подушками, журнальный столик рядом с ним забит книгами и мангой, парочка пустых кружек венчает стопки томов, а на подлокотнике одиноко висит школьная рубашка.        — Прости за беспорядок, я просто неряха, — прочищает горло Чонгук и, подхватив рубашку, старается затолкать её в комод.        — Нестрашно, — жмёт плечом Чимин и оставляет школьную сумку рядом с диваном, чтобы пройти на кухню.        — Хочешь выпить кофе или лимонад, пока я готовлю? — плечи Чонгука неестествнно напряжены от волнения, он никак не может найти себе места и занятия рукам, потому останавливается напротив Чимина и заламывает пальцы.        — Чонгук, прекрати нервничать, — говорит Пак, придавая себе уверенности непроницаемым выражением лица, на что одноклассник только старается глубже вдохнуть. — Я выпил бы лимонад, если ты предлагаешь. И перестань дёргаться. Я твой друг, который пришёл в гости, а не кисейная барышня, которая будет фукать на беспорядок.        Чон старается более расслабленно улыбнуться, а Чимин, сбрасывая тёмно-синий пиджак школьной формы, своевольно оставляет его на спинке дивана, прежде чем пройти в кухню, ограждённую рабочими столами кухни от основного помещения. Чонгук тоже скидывает пиджак и торопливо ставит воду в кастрюле, прежде чем снова вернуться в комнату. Торопится, суетится, оставляет стакан с лимонадом перед присевшим за небольшой стол Чимином, а после, прихватив домашние вещи, скрывается за дверью ванной комнаты. Конечно, самому Чимину так же неловко, но ведь кто-то должен держать себя в руках. Он может понять нервозность Чона — тот уже упоминал, что прежде друзей у него не было.        Сидя и ожидая, пока одноклассник выйдет из ванной, переодевшись, Чимин продолжает рассматривать обстановку. Несмотря на то, что жилье — съёмное, оно не лишено уюта и обжитости. Графитово-серый кухонный гарнитур обставлен со вкусом принадлежностями, стильные часы тикают под потолком стальными стрелками, показывая, что время близится к сумеркам. Чонгук выскакивает из ванной в момент, когда Чимин отпивает очередной глоток газированной сладкой воды. На нём белая майка, не скрывающая широких плеч и сильных для молодого парня рук. Просторные шорты сидят низко. Чимин засматривается невольно и тут же себя одёргивает — он не должен открыто пялиться.        Но сдерживаться трудно. Чонгук красивый. Он тут же начинает суетливо носиться по кухне и собирать нужные для готовки продукты, пока выводит Чимина на разговор:        — Знаешь, Татаке-сенсей говорит, что у меня получается говорить по-японски уже гораздо лучше, чем в моменты, когда я только приехал, — улыбается Чонгук, и Чимин откровенно подвисает на его лице. — Ты что думаешь?        — Ты хорошо говоришь. Я спокойно тебя понимаю, — хмыкает Пак. — Особенно, когда не тараторишь.        Чонгук почёсывает от смущения ухо.        — Мне приятно, что ты всё же согласился стать моим другом. Иногда, правда, кажется, что я тебя заставляю…        — Если бы я не хотел, не был бы здесь, — не задумываясь, отвечает Чимин, глядя, как Чон обжаривает овощи и мясо с удивительной ловкостью, словно профессиональный шеф-повар.        Чон сильнее смущается и они проводят некоторое время в молчании, пока Чонгук колдует над плитой. Запахи стоят просто космические, и во рту Пака копится слюна ещё задолго до того, как одноклассник ставит перед ним тарелки.        — Это куксу, — придвигает палочки Чон к нему, — полей вот этим, очень вкусно и просто.        Чимин кивает и разламывает палочки, чтобы начать есть. Чон за ним наблюдает, как ребёнок, и наивно, взволнованно ждёт реакции. Подцепив лапшу и окунув её в соус, Чимин подбирает ещё и мясо с овощами, прежде чем отправить это в рот. Его вкусовые рецепторы поют, язык доволен, и Пак жмурится, словно кошка на солнце, от удовольствия. Мычит, пережёвывая еду, пока Чонгук весь сияет от гордости и радости, ведь Чимину понравилась еда, которую он приготовил.        — Это очень вкусно, — выпаливает Чимин, прежде чем отправить в рот с довольным видом ещё порцию, пока Чонгук сидит напротив, прикусив губу. — Я готов выйти за тебя замуж ради такой еды.        Чимин и сам сперва не осознаёт, что он ляпнул, а после с опаской поднимает глаза на зардевшегося Чона, который сидит с таким видом, словно сейчас задохнётся. Чимин откладывает палочки и прочищает горло, прекращая жевать. Он не подумал и выдал такое в пристутствии Чонгука, мог его обидеть…        — Прости, я…        — Мне приятно, что ты настолько оценил мои навыки готовки, — беззлобно усмехается Чонгук, упираясь подбородком в сцепленные между собой ладони. — Приходи почаще, чтобы я смог тебя угостить.        Чимин криво и смущённо улыбается углоком губ, пока Чонгук смотрит на него странно. Странно — это не отрываясь, с блеском в зрачках и ужасно смущающе. Он глядит так, словно лучшее, что есть в его кухне — сам Чимин, и Пак не знает, как интерпретировать его внимание. Потому продолжает заталкивать лапшу в рот, чтобы не ляпнуть что-нибудь ещё.

***

Эпоха Адзути-Момояма. 1602 год. Провинция Оми.

       Чимин выгибается, стонет тихо в подушку, уткнувшись в ту лицом и ощущая, как всё его тело, не только определённые места твердеют от возбуждения. Он стонет снова и молится Ками, чтобы его никто не расслышал в тишине ночного поместья, иначе им обоим несдобровать. Чонгук слишком хорош для такого юноши, он слишком Чимину подходит, потому блаженных звуков сокрыть и не получается. В очередной раз, когда немаленький член проникает с маслянным хлюпаньем в господина, бёдра того принимаются дрожать. Он принимает целиком, чтобы пах слуги соприкоснулся с влажными смазанными для лучшего скольжения ягодицами, чтобы масло хлюпало и текло по ногам. Пальцы на ступнях поджимаются, и Чимин скулит, как только головка чужого члена задевает точку внутри, от которой перед глазами всё плывёт. Хочется большего, хотя куда ещё больше: Чонгук, вжимая его голову в подушку и отводя в сторону ягодицу, вбивается всё агрессивнее. В моменты близости его взгляд всегда становится туманным и нечитаемым, будто слуга не здесь, а где-то далеко.        Но Чимину так нравится даже больше, потому что в подобные мгновения он становится похожим на дикое необузданное животное, которое принадлежит лишь Адзаи и ему лишь подчиняется. Чимин изворачивается, встаёт на четвереньки, позволяя Чонгуку обхватить себя за узкую талию и начать вбиваться ещё сильнее. Его плоть входит глубоко и горячо, задевает всё нутро, растягивая упругие стенки, а после, когда оргазм так сильно приближается, Чимин кусает кончик языка, чтобы не вскрикнуть и не выдать их обоих с головой. Собственное возбуждение покачивается, тяжёлое и твёрдое, оно требует внимания и разрядки, но Чонгук сосредоточен на том, что делает сейчас, и не сбивается с определённого ритма. За несколько месяцев таких их отношений слуга уже изучил тело господина наизусть: он знает, с каким темпом надо его брать, что нужно тянуть до последнего, чтобы оргазм по ощущениям был просто сокрушительным. Знает, что Чимин любит агрессивную ласку до секса и нежность после, Чонгук даёт Чимину всё, что тому необходимо. Война закончена, и вот-вот вернётся домой отец, так что им двоим нужно будет быть ещё осторожнее.        Но это будет потом, пока же Адзаи наслаждается тем, как член в очередной раз проезжается по простате, как его нутро сжимается и, издав неясный писк, Чимин весь вытягивается в струнку и изливается на футон под собой. Он пачкает шёлк спермой, которая с толчками из него исторгается, дрожит. Только лишь крепкая хватка Чонгука не позволяет господину рухнуть лицом в крохотные подушки под ними.        — Ками… — выдыхает Чимин, он ощущает горячие, почти колкие поцелуи в шейные позвонки, от которых растекается страстью по всему телу волна импульсов. — Ты прекрасен, как и всегда.        Они валятся на футон уже вместе — взмокшие от пота, частично испачканные ароматным маслом, которое используют для того, чтобы смазать Чимина во время занятий любовью. Адзаи стискивает Чонгука лишь ненадолго.        — Я люблю вас, мой господин, — шепчет прислужник и покрывает лицо его нетерпеливыми поцелуями.        Чимин никогда на его признания не отвечает, но с удовольствием в чужих чувствах купается, потому что приятно. Сам Чимин не сказать, чтобы воспылал к Чонгуку высшими эмоциями. Просто он знает, чем закончатся их отношения — ничем. Отец вернётся, даст ему передохнуть немного от военных действий, а после объявит имя девушки из благородной семьи, на которой его наследник должен жениться. И их прекрасная идиллия закончится, если не навсегда, так на большой промежуток времени точно.        — Скоро возвращается генерал, — прочищает горло Чимин, так и оставив признание Чонгука без ответа, отчего взгляд слуги подозрительно темнеет. — Нам нужно быть осторожными и, скорее всего, прекратить встречи на какое-то время.        Чонгук явно мрачнеет. Его густые красивые брови сходятся на переносице, а взгляд становится стальным — невероятно тяжёлым и каким-то… потусторонним. Чимин ощущает неясную дрожь по всему телу, однако виду не подаёт. Тянется за трубкой, в которую всегда заранее забивает табак, а после прикуривает, прикасаясь губами к тонкому соплу, чтобы втянуть едкий, грузный дым, сизыми колечками тут же начинающий стелиться вокруг них.        — Мы больше не будем проводить время? — тихо спрашивает слуга, присаживаясь на футоне. Он прикрывает пах краем покрывала и оставляет видным только торс, а вместе с ним крупные, натруженные руки, обтянутые смуглой, почти бронзовой кожей.        — Глупый, если нас поймают на мужеложестве, мы оба не сносим голов, — фыркает Чимин, снова затягиваясь горьковатым дымом. — Просто смирись и будь благоразумен. Нас не должны застать и даже заподозрить. Мой отец — военный человек. Тебя кастрируют и вздёрнут с позором на виселице, а меня отправят на каторгу за то, что посмел возлечь с мужчиной.        Чонгук поджимает губы и хмуро глядит на Чимина, пока тот продолжает лениво и разнеженно лежать на футоне, посасывая кончик трубки.        — Не подведи своего господина, — уже более низко, с угрожающей ноткой проговаривает он, пока Чонгук послушно опускает голову.

***

Токио, наши дни.

       Чимин уже молиться Ками готов, лишь бы эти сны прекратились. Он больше не может. Откуда они вообще взялись, чёртовы, с ума сводящие сновидения? Почему они так терзают его душу. Мало того, что теперь они с Чонгуком почти каждую минуту свободного времени проводят вместе, Юнги куда-то делся, так ещё и испытывающие его мучительные фантазии, дурманящие так сильно, не отступают. Они с Чонгуком — просто друзья. И никакой роли тут не играет их ориентация, ведь Чон даже знать не знает о том, что Пак тоже предпочитает крепкие руки и член вместо упругих бедёр и пышной груди. Чимин мученически стонет и зарывается в подушку, надеясь просто переждать.        Как и любой другой подросток, он часто подвергается утренней проблемке со стояком, но чтобы так… Чимин отчаянно краснеет. Быть может, это просто гормоны, бушующие в молодом теле? Оттого его сознание, съезжая с катушек, проецирует в разуме соблазнительные и непотребные сцены. Но почему именно Чонгук? Почему не кто-то из звёзд, не незнакомцы — обезличенные и чужие. Почему тот, кто становится всё ближе к Чимину, хочет тот того или нет?        Он переворачивается на бок, оказывается лицом к стене и старается отогнать наваждение. В проклятом сне снова Чонгук был его слугой, а сам он — наследником земель и сыном генерала. Откуда только взялось… но именно там, в чёртовом сновидении Чимин был… чёрт, дьявол! Он был с Чонгуком. Почти наяву ощущал, каково это было, когда они были слишком близко и слишком тесно, когда чужой член оказывался внутри. Чимин — девственник. Максимум, что в нём побывало — собственные пальцы в качестве испуганного, торопливого эксперимента в ванной. А тут… он словно и правда чувствовал чужие руки и чужие поцелуи. Горячие, шершавые ладони крепко держали его, плоть внутри — каменная от возбуждения — скользила и доводила до отчаянного удовольствия. Чимин вздыхает судорожно, снова поджимает пальцы на ногах и зажмуривается. Успокоиться не удаётся, ведь до сих пор стоящая перед глазами картинка из сна возбуждает донельзя.        Член топорщит тонкую ткань белья, в котором Пак спал, головка уже кажется невыносимо тяжёлой из-за желания. Чимин хочет было просто пойти в душ и принять на себя прохладные струи, однако кулак сам собой тянется к стояку. Что плохого в этом? Чимин — здоровый, молодой парень. Мастурбация — это нормально. Даже отец это сказал, когда Пак только начал созревать. Он лишь… лишь сбросит напряжение, иначе может навредить организму воздержанием.        Пак зажмуривается, словно ему стыдно, ныряет ладонью под резинку трусов и стискивает самое основание члена, тут же беззвучно раскрывая рот в момент выдоха. Хорошо, но не так, как он ощущал это во сне. Там ощущения были ярче, насыщеннее, там был, мать его, секс. Секс, о котором Чимин молчаливо и стеснительно мечтает, надеясь, что когда-нибудь у него получится тоже. Потому, обхватывая ствол покрепче, испытывающе ведёт по всей длине. Давит на головку, взмокшую от предэякулята, размазывает вязкую капельку, а сам утыкается лбом в стену, чтобы сохранять ощущение реальности.        Воображение предательски подкидывает ему картинки из сна: как загадочный слуга с красивыми и тёмными глазами обнажён перед ним, как он целует внутреннюю сторону бёдер и вставляет в Чимина пальцы. И ему жутко хочется вставить в себя их, но Чимин слишком увлечён, чтобы хотя бы пойти за смазкой, потому концентрируется на том, как двигает по плоти рукой. Чонгук в его воображении не желает исчезать. Вдруг из создания, которое дарило ему ласку во сне, он превращается… в его одноклассника. С кроличьей улыбкой, с проколотыми ушами и волнами ниспадающих вокруг лица волос. В школьной форме, рубашка которой соблазнительно расстёгнута почти до середины, с болтающимся на шее, расслабленным галстуком.        — Чимин, — шепчет, зовёт Чонгук его в самое ухо. — Ты мне нравишься.        Пак вздрагивает и хочет остановить собственную фантазию. Они лишь друзья и одноклассники! Но вместо этого рука на плоти ускоряется, движения становятся более агрессивными от желания достигнуть разрядки. Чимин сдавленно стонет через сомкнутые зубы, обхватывает головку и давит на неё, чтобы хоть немного прийти в себя. А фантазия, облачённая в образ Чона, только подкидывает дров в этот костёр, который вот-вот сожжёт Пака.        — Чимин, — судорожно зовёт Чонгук, с придыханием, так, что имя его кажется сейчас самым красивым на свете.        Чимин стонет ещё раз, ускоряет кулак на собственном члене, едва ли не сходя с ума от того, как в его воображении Чонгук прикасается к пухлым губам своими, как зарывается в волосы пальцами и заставляет опуститься на колени. Он бы опустился, чёрт…        Чимина скручивает поспешным, стыдливым удовольствием, и он весь выгибается, прежде чем уткнуться лицом во взмокшую подушку и сдавленно туда проскулить чужое имя. «Чонгук» во время оргазма повисает неприятностями и проблемой. Чимин взъерошенным воробьём садится на постели с совершенно круглыми глазами, не понимает, как ему теперь быть-то. Он соврешенно точно не собирался сближаться с Чонгуком, он вообще не планировал даже общаться с ним слишком часто. Но что в итоге? Они стали друзьями, переписываются вечерами, смеются и договариваются погулять. Чимин вступил из-за него в театральный кружок, а теперь… блять.        Пак остервенело трёт лицо рукой и пытается прийти в себя. Ну, что же ему теперь делать? Симпатия это или же просто правда бушующие гормоны?.. Бросив взгляд на часы, стоящие на тумбе, он понимает, что безбожно проспал. Они с Чоном договорились съездить на другой конец города в один сувенирный магазин, где мама Чонгука попросила купить одну редкую пластинку девяносто седьмого года. И Чимин, мать его, проспал.        В дверь стучат неожиданно, мама заглядывает в комнату с опаской, замечает уже проснувшегося, но всё ещё прокрастинирующего сына, а после моргает.        — Милый, Чонгук уже ждёт тебя в гостиной! — вздыхает Лиен. — Разве можно так опаздывать!        Ещё чего не хватало… Чон уже здесь.        — Я сейчас, пять минут, — хрипло выдаёт, поднимаясь и ожидая, пока мама выйдет. Негоже ей видеть состояние Чимина после того, что он только творил под одеялом, уткнувшись лбом в стену и думая об однокласснике.        Лиен уходит и притворяет за собой дверь, оставляя Чимина сгорать от стыда и непонимания, что же ему делать дальше. Пак же даёт себе ещё несколько секунд на принятие и измученно мычит, уктнувшись лицом в ладони.        Когда спускается, выглядит почти обыденно, в отличе от того, как себя чувствует. На улице окончательно потеплело, апрельское тепло сходит к майской удушливости, и Чонгук одет легко. На нём свободная драная футболка и узкие джинсовые бриджи, одноклассник лениво листает ленту в социальной сети на диване, пока Чимин поспешно и тихо выпивает на кухне стакан воды.        — Мальчики, вы, может, позавтракаете? — спрашивает мама, привлекая внимание Чона и выдавая Пака с головой.        — Нет, мам, я и так проспал, мы забежим в кафе в том районе. Ехать почти час, — бубнит он, пока Чонгук поспешно поднимается с дивана и заталкивает смартфон в карман бриджей.        — Доброе утро, соня, — посмеивается он, оказываясь близко к Чимину и обхватывая его за плечи.        Прикосновения Чонгука горячими искрами тока рассыпаются под кожей в ту же минуту, перед взором — недавняя фантазия, из-за которой становится стыдно. Руки Чонгука невероятно тёплые и сильные, даже такое простое касание вдруг заставляет сердце Чимина бешено колотиться. Неужели Чонгук ему действительно нравится? Неужели Чимин пропал, все его планы сломались, а место Минами в сердце занимает теперь этот человек? Тело напрягается непроизвольно, и Чон вздрагивает, словно его отталкивают. Он ничего не говорит, но слишком торопливо отстраняется и прикусывает нижнюю губу.        — Хорошо вам провести время! — из кухни бросает мама, пока оба парня молчаливо бредут к выходу из дома.        Чонгук понуро молчит и словно погружается слишком глубоко в себя, а Чимин всё пытается угомонить сходящее с рельсов рассудка и бешено колотящееся сердце. Чонгук, и правда, по всей видимости ему нравится. Чёрт. Чёрт! Они слишком сблизились, и это вина Чимина, только его… В полном молчани оба двигаются в сторону остановки, чтобы дождаться поезда. Чимин всё косится на внезапно притихшего Чонгука, прячет руки в карманах просторных спортивных брюк, но не может отделаться от чувства, что что-то не так. Он бросает очередной взгляд, пока они присаживаются на лавку под козырьком, находящуюся прямо напротив железнодорожных путей.        — Что случилось? Ты поник, — прочистив горло, спрашивает Чимин, обращая внимание Чона на себя. Тот, прикусив губу, отбрасывает тёмные волосы назад, пока Пак свои взлохмачивает от нервозности.        — Ничего.        — Ты в лице резко так поменялся. Я обидел тебя тем, что проспал? — осторожно спрашивает, глядя на Чонгука, который треплет край своей футболки пальцами.        — Нет, такое бывает, — жмёт плечом одноклассник.        — Тогда что?        Их перебивает грохот поезда, приблизившегося к станции. И Чонгук резко подскакивает, хватает Чимина за руку, чтобы втащить в вагон. Тот оказывается поразительно переполненным, им приходится буквально проталкиваться между людскими телами, распихивая пассажиров, пока дышать становится всё труднее. И в итоге Чимин оказывается прижат к окну, а Чонгук — к нему, да так тесно, что запах чужого шампуня отчётливо ощущается почти в его ноздрях. Тело Чона горячее, рука с осторожностью ложится на бок Паку, чтобы тот не упал или не пошатнулся, а шея одноклассника в опасной близости к его носу.        — Может, ты всё же мне объяснишь, что не так и почему на тебе лица нет? — тихо, почти в ухо спрашивает Чимин.        Ещё пару недель назад это бы совершенно не волновало Чимина, однако сон и случившееся позже так расколыхали нутро, что Паку кажется: ещё немного и он взорвётся.        — Скажи честно, я тебе противен? — едва различимо спрашивает Чонгук, но глядит при этом в окно, в которое вжат спиной Пак. — Из-за моей ориентации?        — О чём ты? — моргает Чимин.        — Я… приобнял тебя сегодня, а ты так напрягся, словно тебе противно, — шепчет, чуть склонившись, он, и губы Чонгука искривляются от эмоций и даже доли обиды.        Чимин хлопает глазами. То, что он вздрогнул и напрягся из-за касаний Чона, было последствием того, что он творил за несколько минут до этого. Тело ответило на контакт неоднозначно, потому что именно Чонгук был в его влажных снах и пошлых фантазиях этим утром. Чимин сглатывает и опускает глаза. Их не слышат за галдежом и перестуком рельсов, кто-то неосторожно толкает Чонгука в спину, и он едва не отпускает поручень над головой, при этом всем телом вжимаясь в Чимина.        — Сейчас же ты близко ко мне, ничего мне не противно, — бубнит он, а сознание начинает понимать, в каком он снова положении.        — Чимин, будь честен со мной, — тихо просит тот. — Пожалуйста.        Пак прикусывает губу и вскидывает голову, чтобы пересечься с Чонгуком взглядом. У того в зрачках вина и непонимание, ему, кажется, по-настоящему больно только от мысли, что может быть противен Чимину.        — Почему для тебя это так важно? — спрашивает вместо ответа Пак. — Почему тебе так важно моё мнение?        Чон бледнеет, но быстро возвращает себе самообладание, а сзади его снова толкают, вынуждая буквально вжаться в грудь Чимина. Тот задерживает дыхание и случайно мажет губами по шее Чонгука, на уровне которой находится. Замечает, как тут же кожа покрывается мелкими мурашками, и Чон прижимает к месту ладонь, но решает сделать вид, что даже не заметил.        — Мы ведь друзья, — хрипит он, уже откровенно вжатый в одноклассника, отчего пунцовая краска начинает заливать лица обоих. Кто мог знать, что необходимый им поезд будет забит людьми, как сардинами в банку. — Я хочу, чтобы моему другу было комфортно.        Кончики ушей медленно, но верно начинают гореть. Друзья. Какие они друзья, если Чимин, чёрт возьми, дрочит на него? Представляет в своих влажных снах? Какие они в таком случае просто друзья? Нет причин отрицать: Чонгук казался ему привлекательным с первого взгляда. Он сам идёт на контакт, а тот факт, что Чонгук — гей, дало душе и сердцу Чимина волю. Но Чон ясно сказал, что хочет только дружить, никаких планов на Чимина не строит.        Тело уже изрядно затекло, когда Чимин поднимает глаза на тоже румяного от неловкости Чонгука, который всё ещё ждёт ответ на свой вопрос. Линия губ выглядит жёсткой из-за расстройства, глаза грустными.        — Мне не противны твои прикосновения, — выдыхает слишком не по-дружески Чимин, а когда очередной толчок настигает спину Чона, то они сталкиваются носами. Между лицами почти не остаётся безопасного расстояния, и Чимин уже едва способен без дрожи смотреть на Чонгука так близко. — То, что ты гей, не делает тебя плохим. Ты не противен мне, Чонгук.        Тот судорожно выдыхает от того, как близко это было произнесено, а Чимин стискивает бёдра. Проклятье. И как желание не сближаться с этим парнем превратилось в то, что его рука вдруг крепче обхватывает Чимина за талию. Гук улыбается, и сразу же становится светлее, а сердце Пака пропускает удар. Чёрт… дело плохо, раз такие импульсы уже идут внутри. Чимин позволил себе вольность и начал влюбляться. И это не остановить, кажется.        Чонгук делает вид, что просто придерживает Чимина и уберегает его от падения, хотя в таком количестве людей негде упасть. Они дальше едут молча, а с лица одноклассника не сходит улыбка, пока толпа прижимает их к окну, а судьба — практически щекой к щеке.

***

       Жарко, несмотря на то, что ещё даже не лето. Они выходят из магазинчка сувениров и держат каждый по пакету в руке, потому что Чимин тоже захотел кое-что антикварное, что ему приглянулось, оставить на память об этой поездке.        — Покушаем? — улыбается Чонгук.        После слов Чимина о том, что тот ему не противен, одноклассник сразу же расцвёл, распустился листками сакуры. Она уже скоро, кстати, отцветёт, а Чимин так и не взглянул на розовые пушистые облака.        — Тут неподалёку есть парк, — прочищает горло Пак. — Сейчас пора ханами, а я ещё не смотрел на цветение.        Чонгук моргает, не понимая, к чему клонит Чимин.        — И ты, кстати, тоже. Уже совсем скоро закончится цветение, нужно посмотреть.        Он тянет одноклассника в сторону парка, пока солнце поднимается всё выше, а сам думает об угрызениях совести. Чонгук был честен с ним, когда как Пак свою ориентацию ему не раскрыл. Чонгук искренен, а Чимин свои чувства держит под замком, от того совесть покусывает за сердце, но теперь Чимин не знает, что ему делать. Они доходят до парка, и ноги начинают гудеть от долгой прогулки. Оживлённые улицы Токио шумные даже тогда, когда находятся почти в пригороде, где сейчас гуляют двое школьников, но Чимин на гомон внимания не обращает, пока не находит Чонгука рядом с собой.        — А? — моргает он, оглядываясь. — Чонгук? Чонгук! — зовёт Чимин.        Ну как так, а? Он потерял одноклассника, который совсем не ориентируется в городе, профукал его… где же теперь Чона искать-то?! Чимин судорожно оглядывается, идёт в обратном направлении, силясь разглядеть подранную футболку или копну тёмных волнистых волос. Но нигде. Его начинает накрывать паникой, людей кажется в три раза больше, чем есть на самом деле. Срывая голос, испуганный Чимин зовёт Чонгука то на японском, то на корейском, но тот не отзывается. И тут, по чистой случайности, Пак замечает его, стоящего у стены магазинчика и вертящего в руках смартфон, пока тёмными шоколадными глазами панически оглядывает толпу.        — Чонгук! — кричит Чимин, и его, наконец, замечают. Чон вытягивает руку и улыбается с облегчением, а Пак бросается навстречу, чтобы соединиться со своей «потеряшкой». — Не отходи от меня больше, — напряжённо вздыхает Чимин и с перепугу снова потерять вцепляется в его широкую ладонь.        Сжимает пальцами крепко, утягивая дальше в сторону входа в парк, но замечает, как вспыхивают чужие глаза, как краснеют щёки. Чимин и сам краснеет, ощущая его хватку, а совесть снова начинает покусывать Чимина за бока и лёгкие. Он нечестен с Чоном, он не откровенен и не открыт в своих чувствах.        Парк встречает их людьми, сладкой ватой и печёными булочками с бобами, а ещё сладкими рожками для мороженого. Повсюду снуют малыши в сопровождении взрослых, которые тоже пришли взглянуть на последние дни цветения сакуры. Чимин же тащит за руку одноклассника, хотя необходимость держать его за ладонь уже отпала — в парке не так много толпящихся людей, как за его пределами. Чонгук идёт следом, прикусывает нижнюю губу. Его взгляды смущают и тревожат Чимина, но тот упрямо тянет одноклассника в сторону маленького прудика. Татсу часто водил его именно сюда на ханами, чтобы посмотреть, как розовые лепестки падают на водную гладь водоёма, созданного людьми.        Они приближаются к краю прудика, здесь тоже не слишком много людей, и Чимин отпускает руку Чонгука, смущённо потупив взгляд. Стоят они молчаливо, просто смотрят на цветение вишни, на то, как лёгкий ветерок срывает нежные лепестки с ветвей и несёт их по воздуху с такой магической и чарующей грацией, что хочется задержать дыхание. Чимин моргает, когда Чон становится близко, и оба наблюдают, как розовые лепестки опускаются на поверхность воды и замирают, словно прекращают вечный миг сохранившегося в ветре танца ханами.        — Красиво. До ужаса, — вдруг передёргивает Чонгук плечами, а взгляд его расфокусируется и застывает.        — Я… — Чимин замолкает и захлопывает рот. Будет ли правильным признаться сейчас? — Помнишь день, когда на фудкорте ты признался мне в своей ориентации? — понизив голос, спрашивает Чимин, повернув к однокласснику голову.        Чонгук снова напрягается и молча ждёт от Пака продолжения. Он словно постоянно боится, что Чимин его оттолкнёт, и от этого даже становится немного стыдно. Симпатия внутри Чимина выбирается из раковины и прекращает прятаться, но тот её всё равно сглатывает. Не время и не место.        — Я не был с тобой откровенен в тот день, — с хрипотцой выдаёт Пак, словив нахмуренные брови и ставший тяжелее взгляд Чона, который обычно светится, как начищенная монетка. — Мне не досталось столько смелости, сколько тебе. И довольно трудно признаться почти незнакомому человеку…        — Чимин, что ты имеешь в виду? — тихо и расстроенно, словно сейчас Пак его пошлёт, спрашивает Чонгук.        — Я… мне стыдно было признаться. И сейчас тоже стыдно, вообще-то, но на совесть знаешь, как давит, что ты был честен со мной, — начинает бубнеть, нахмурившись, Чимин. — Но ты всегда со мной открыт, и вообще-то мы как бы друзья, так что… я думаю, могу тоже сказать.        — Чимин, — обессиленно шепчет непонимающий ни черта Чонгук.        Пак же хватает его за ворот футболки и притягивает ближе, чтобы прошептать на ухо признание в собственных предпочтениях. Чонгук сначала бледнеет, потом краснеет, потом хохочет сдавленно, удерживая Чимина за руки и смотря снова начавшим блестеть взглядом.        — И ты из-за этого с самого утра такой нервный? — с улыбкой спрашивает одноклассник, пряча кисти в карманах бриджей.        — Ну, знаешь ли, — закатывает Пак глаза и обхватывает себя руками, чтобы перевести взгляд на прудик, куда всё ещё медленно падают розовые вишнёвые лепестки.        — Я уже было накрутил себя тем, что я тебе омерзителен, — жуёт нижнюю губу Чон, не переставая странно улыбаться. — Загонялся, что ты общаешься со мной только, чтобы поиздеваться.        — Я кто по-твоему? — вздёргивает Пак бровь, а Чонгук уворачивается от его ладони, которой одноклассник намерен шлёпнуть по плечу.        Но тут вдруг сознание Чимина вздрагивает. Его словно прошибает разрядами болезненного тока, дыхания не хватает.        — Чимин? — обеспокоенно зовёт Чон, приближаясь, но перед глазами Пака пелена.        Он пошатывается, в груди больно, в теле больно, и боль эта точечная, словно бы его чем-то пронзает и ранит. В глотке бурлит, а во рту собирается металлический привкус. Будто он ранен. Мрак на мгновение заволакивает разум Чимина, и тот, не удержавшись, оступается и… летит прямиком в пруд. Вода встречает его прохладными объятиями, сознание всё ещё замутнено и содрогается так, словно кто-то хочет разодрать мозг Чимина на части. Рябит вода не просто из-за своей структуры, а ещё из-за чего-то другого, из-за чего Чимина настигает потусторонними, необъясними наплывами горячности. Ему вдруг кажется, что тянет ко дну сильнее из-за меха. Какого, к чертям, меха? Слабо повернувшись, Чимин вяло замечает, как его всего обволакивает пушистым облаком серебристых хвостов. Сознание неустойчиво, глаза смыкаются, грозясь уволочь Чимина не просто на дно, а ещё на тот свет.        Что с ним? Где он? Ему больно, Чимин помнит, что он умирал, что кровь вырывалась из горла, а теперь опускается спиной на дно неглубокого прудика высотой в чуть больше, чем человеческий рост. И вдруг перед лицом появляется испуганный взгляд. Тёмные волосы оммёдзи развеваются под водой, он почему-то выглядит таким юным, что пугает Пака неосознанно. Оммёдзи тянет к нему ладони и старается ухватиться, а Чимин вскрикивает, из-за чего изо рта вырываются пузырьки необходимого воздуха. Чимин хочет оттолкнуть охотника. Он убьёт его, убьёт! Сознание дрожит, уплывает из рук Чимина, тяжесть хвостов исчезает, а руки Чонгука крепко обвивают за талию, прежде чем его лицо встречается со спасительной долей кислорода, стоит им обоим вынырнуть под весеннее солнце.

***

Эпоха Адзути-Момояма. 1602 год. Провинция Оми.

       Чимин в гневе. Чонгук мало того, что так откровенно и грозно смотрит на него каждый раз, когда они пересекаются, так ещё и зажал после обеда на веранде. Едва удалось отбиться от настырного слуги. Неужто он не понимает, чем для него, в первую очередь, обернётся такое опрометчивое поведение?! Потому Адзаи в бешенстве, теперь идёт в комнатку-каморку прислужника, чтобы высказать ему по первое число. Он нервно переступает на татами домика для слуг, расположенного в другом конце территорий поместья. Повезло, что генерал Адзаи просто напился и уснул от радости из-за возвращения домой, так что им не помешают поговорить. Но если Чонгук так себя ведёт в первый же вечер после возвращения отца, то что от него ожидать дальше?        Как и подумал Чимин, стоило родителю вернуться, как он заговорил о женитьбе. И наследник рода согласен, у него нет причин перечить, потому что хочет Чимин того или нет — отец всё равно бы заставил его жениться и завести детей. Так к чему пререкаться и перечить, портить с генералом отношения, когда это можно решить гораздо проще и без лишней крови?        Адзаи не стучится, почти вламывается в комнатку прислужника, отодвинув деревянную рамку тонких бумажных дверей. Его светлые волосы рассыпаны по плечам, а лицо немилосердно, пусть всё ещё красиво, как солнце в погожий денёк. Чонгук вскакивает на ноги тут же, удивлённо глядит на Чимина, который прикрывает за собой створку и гневно выдыхает.        — Ты что себе позволяешь в присутствии генерала? — шипит рассерженный Чимин, подходя к слуге и хватая его за грудки. Чонгук выглядит, как каменное изваяние, спокойным.        — Господин, вы…        — Ты не должен ко мне приближаться. Генерал дома, он обезглавит тебя, если ты попадёшься. Так ещё и мне жизнь сломаешь!        — Но вы сейчас здесь, мой господин, — вкрадчиво шепчет слуга, поглаживая ладони, которыми Адзаи вцепился в его хаори. — Вы со мной, разве это не опасно?        — Я пришёл, чтобы отрезвить твой рассудок, — шипит сквозь сжатые зубы Чимин и как следует встряхивает Чонгука. — Запомни уже: не выдавай нас генералу. Он планирует до конца этого года сыграть свадьбу. Если всё пройдёт гладко, мы с женой переедем в хорошее поместье, и я смогу забрать тебя с собой туда.        Лицо Чонгука сначала страдальчески искривляется, а после гневно краснеет.        — Предлагаете мне смотреть за вашей счастливой семьёй, а самому ютиться всю жизнь в шкуре любовника? — выдыхает с усмешкой он, а тёмные глаза подозрительно и горячо мерцают.        — У нас будто бы есть иной выход, — широко распахнув глаза, цедит Чимин. — Не забывай, в каком мире мы живём.        Чонгук жуёт нижнюю губу, после, протянув пальцы, поглаживает напряжённо от испуга и злости лицо Адзаи.        — Господин, давайте сбежим, — шепчет Чонгук.        Чимин моргает от непонимания, отпускает грудки его одежды. Ему хочется истерически хохотнуть.        — Ты в своём уме? — издевательски тянет Чимин. — Предлагаешь мне, наследнику дома Адзаи — единственному, к слову, — бросить всё и сбежать со слугой?        Чонгук выглядит опешившим, даже уязвлённым.        — Нам никогда не будет признания. И к тому же, на что ты собираешься жить? Хочешь, чтобы я работал? Да меня каждая собака в этой стране знает, где я, по-твоему, найду себе работу? Я военный, политик, я служу Императору. Мой долг — жениться на благопристойной юной девушке, сохранить дом и род, зачать детей. Я Чимин Адзаи. И есть вещи поважнее толстого члена, на который я люблю садиться, — усмешка становится шире, глаза более дикими. Чимин начинает переходить черту, даже видя, как глаза Чонгука недобро блестят. — Моя страна и мой род важнее.        — Я думал, вы любите меня, — хрипло выдаёт он, бледнея всё сильнее. — Я до последнего, как дурак, надеялся…        — Вот именно! Как дурак! — повышает голос Адзаи взмахивая руками и цокая от раздражения языком. — Ты в действительности посчитал…        — Я думал, вы любите меня, — снова повторяет отчаявшийся Чонгук. Его тёмные, почти графитового цвета глаза вызывают неясную, холодную дрожь внутри. — Я вас ведь люблю, господин.        — Я тебе ни в чём не клялся, — бездушно выдаёт Чимин.        Чонгук хватается за хаори в районе груди, его нижняя губа дрожит, а рот искривляется в оскале.        — Я так, развелечение для господина. Лишь плотская утеха, которая нужна, чтобы не показать своей истиной натуры. Вы не готовы признаться, что что-то ощущаете ко мне. Вы обманщик, решивший поиграть с моей душой, — голос Чонгука срывается, но Пак лишь фыркает. Наивный глупец правда думал, будто что-то изменится в их жизнях только от факта, что они трахаются.        — Мой господин… — сощуривается опасно Чонгук.        — Чонгук, ты правда дурак, раз думал, что я брошу всё имеющееся из-за тебя, — безжалостно рвёт на части сердце молодого прислужника Чимин, скрестив руки на груди. — Ежели тебе приятно и нравится проводить со мной время, то прикуси свой язык, замолкни и не высовывайся до момента, пока не утихнет празднество свадьбы и мы не переедем.        Чонгук вскидывает голову и с отчаянием глядит на Адзаи.        — Вы играли со мной. Зачем быть честным и любящим с ребёнком ойран?..        — Дело не в твоей матери, а во мне и нашем мире, — чеканит он.        Но Чонгук не слышит его. Хватается за голову, воздух буквально пропитывается безысходностью, а Чонгук принимается истерично хохотать. Чимина передёргивает, тот кажется ему сумасшедшим, и Адзаи уже пятится к двери. Он не прихватил с собой даже маленького ножа, не рассчитывая, что его нечто в комнате Чонгука может напугать.        — Вы — лицедей и демон, — роняя обиженные слёзы, проговаривает с оскалом Чонгук. — Всё правда, что мне шептали голоса, вы никогда не хотели быть моим, а только игрались и издевались!        — Какие ещё голоса, — ошарашено выпаливает Чимин, застывая. — Ты сумасшедший… или одержимый.        Чимин, бледнеющий от ужаса, уже хватается за край двери, чтобы выбежать прочь из комнаты Чонгука и найти хоть что-то для обороны, потому что прислужник выглядит ненормально. Его глаза горят диким пламенем, его лицо искажено злобой, а зубы плотно сомкнуты. Но Чимин не успевает.        Чонгук вдруг оказывается просто чудовищно быстрым и сильным, он закрывает ладонью рот Адзаи и валит его прямо на татами, придавливая своим немаленьким весом. Чонгук смотрит бешено, полоумно, он плачет и смеётся одновременно, словно один неверный шаг Чимина стёр границы его рассудка. Или он изначально был таким? Быть может, шики потому и держал его подальше от Адзаи, зная, как жизнь с ойран и раннее распутство свело Чонгука с ума?.. Глупый Чимин… И теперь из-за собственной глупости он лежит и пытается отбиться от Чонгука, который всё ещё убивает его взглядом. А теперь ещё и стискивает ладонями светлую шею, начиная умерщвлять в реальности.        — Чонгук, — хрипит, чувствуя давление на горло, он. — Давай… поговорим… Чонгук.        — Нет, господин, — хрипит на грани шёпота он, — вы никогда не были и не будете моим. Быть может, Ками даст нам шанс переродиться, а после вы по-настоящему полюбите меня. В другой жизни, в этой вы — плохой человек.        Чимин ощущает, как возрастает давление в его глазах, рот саднит, уголки губ натягиваются, а в лёгкие не поступает воздух, оттого те горят. Глотку сдавливает. Чимин царапает крепкие ладони, сдирает кожу на чужих костяшках, но Чонгук силён, как сам дьявол, не получается его ни отпихнуть, ни скинуть. Чимин дерёт его руки, толкает ногами, но служка недвижим, будто статуя, а взгляд его — словно у слепца. Застывший в пространстве и бессмысленный.        — Я вас люблю, мой господин. Давайте в следующей жизни мы попробуем заново. Я за вами куда угодно последую.        Чимин хрипит, издаёт нечеловеческие звуки. Его руки покидают силы, не остаётся запала для того, чтобы пытаться столкнуть Чонгука с себя. Ощущая, как лопаются в глазах капилляры, он в последний раз уцепляется за запястья Чонгука, который плачет в голос, но продолжает его душить. Кожа на лице словно натягивается и становится тоньше, горло отекает. Слышится щелчок, с которым ломается его гортань, и в рот брызжет струйка крови. От уголков глаз собирается мрак, он постепенно заворачивает его в упругое, непроницаемое одеяло. Видимо, Ками наказывает его по-своему. За любовь к мужскому телу, он обрекает Чимина смертью от рук человека, который его любит.        Чонгук, почти неразличимый в помутняющемся сознании Адзаи, склоняется и целует синюшние от удушья губы. Он с горем наблюдает за тем, как Чимин всхрипывает в последний раз и замирает, а сердце его останавливает свой бег.

***

       Юнги смотрит издалека. Он знал, что рано или поздно они нахлестнутся друг на друга, что проклятье найдёт их. Сам он, притворяясь другом Чимина и полководцем одного из отрядов его отца, отсутствовал во время их сближения, зато другие были рядом. Они-то и рассказали Юнги о том, как после ранения кицунэ с этим выродком сблизились, как тот всё сгорал от любви и надеялся на взаимность от Чимина, а получил благоразумный отказ. Эти люди с их предвзятым отношением к любви и полу… среди лисиц никогда такого не было и не будет, там каждый волен выбирать. Но проклятье есть проклятье, и пусть ногицунэ уже успел пожалеть триста раз о содеянном, остановить один это не может. Он хочет, чтобы оммёдзи страдал, чтобы его душа искупила всё, что он успел натворить. Даже если страдает Чимин и он сам.        Он любил его столько, сколько себя помнил. Своего брата, друга, свою семью. Юнги готов на всё, чтобы охотники и клан Якихора заплатили по полной программе. Сенсей Намджун сказал, что они могут попробовать остановить проклятье, раз уж вернули хвосты Чимина, то помогут ему переродиться, но все, кроме Хосока проголосовали «нет». Они решили, что Чонгук ещё недостаточно настрадался. Тем не менее, Юнги сам пришёл к Джуну и просил его помощи. Они будут искать долго, он уверен, что пройдёт ни одно столетие, прежде чем им удастся отыскать ответ на загадку, как избавиться от проклятья, которое наложили на друга и его убийцу они собственноручно.        И пока поиски антидота для проклятья продолжаются с не слишком большим усердием, Юнги стоит во дворе поместья. Убитый горем Адзаи так похож на их повелителя, что душа снова дёргается, как было впервые. Тяжесть решения проблемы с заклинанием заключается ещё в том, что сама судьба ведёт их к реинкарнации Чимина и Чонгука так медленно, что обычно лисы находят их уже в тот момент, когда последствия проклятья являются необратимыми. И вот, Юнги вернулся с военных действий в компании генерала, а Чимин и Чонгук уже оказались в водвороте чар, которые не подвластны никому, даже Ками. Уж слишком велика была ненависть кицунэ, наложивших эти чары. Юнги хотел, чтобы братья испытывали разрушительные эмоции, Юнги этого добился. Он не сказал им, что существует путь исправления ситуации и замаливания грехов.        Юноша со светлыми волосами, как у Чимина, становится рядом во дворе. Его обычно солнечно-улыбчивое лицо мрачно, Хосок не смотрит на Юнги, только смаргивает слёзы. Они с Тэхёном плачут каждый раз как первый, видя и слыша о гибели их любимого принца. Юнги же настолько закостенел, он слишком чёрств, потому не плачет. По крайней мере снаружи, а вот внутри каждый раз разрывается от сжигающей плоть боли.        — Я устал.        — Это лишь второе перерождение, — хмыкает ногицунэ, а Хосок смеживает вымучено веки.        — Мне было достаточно первой смерти брата, чтобы почти сойти с ума. Сколько ещё мы должны наблюдать за его гибелью? Сколько раз мы должны его хоронить?        Юнги сжимает губы в тонкую линию, прослеживая за тем, как избитого Чонгука в подранном хаори волокут на середину двора. Оба лиса замирают и замолкают, видя ненавистную фигуру оммёдзи. Он так же отвратителен, как в своём реальном теле, как и в прошлом перерождении. Юнги почти оскаливается, а Хосок болезненно сдерживает слёзы. Он сильнее всех пострадал из-за смерти Чимина. Должен был стать наследником Серебряных земель, но совершил непоправимую ошибку, прокляв человека и отринув хвост ради этого. И владыка изгнал племянника вместе с другими отступниками, искуплять грех, из-за которого душа Чимина не способна переродиться в следующем мире, а застряла в проклятом человеческом.        Хосок всхлипывает и зло глядит на Чонгука, который выглядит таким полоумным, каким только может. Взгляд расфокусирован, губы потрескавшиеся, веки широко распахнуты, несмотря на то, что лицо ужасающе избито и всё ещё окровавлено.        — За что ты убил моего сына? — надрывно спрашивает Адзаи, хватая Чонгука за грудки и встряхивая, пока руки его, связанные, болтаются за спиной — одна явно сломана.        — Я освободил его, — выдыхает Чонгук, вынуждая Юнги и Хосока поморщиться. — Нашим чувствам не было места в этом мире. Мы переродимся, а после будем счастливы, — безумный взгляд Чонгука вынуждает господина отшатнуться, толкнуть пленного прочь, а после брезгливо искривить губы и вытереть ладони о хаори.        — Избавтесь от ублюдка, — хрипит Адзаи, хватаясь за сердце — смерть сына основательно подкашивает и его. Единственный ребёнок, супруга скончалась в родах, и Адзаи остался совершенно один.        Хосок едва удерживает от эмоций завесу, скрывающую лисий облик, когда видит страдающего Адзаи. Они мучают не только Чимина и Чонгука, а ещё и других ни в чём неповинных людей. Проклятье имеет слишком ужасающий масштаб.        — Мы должны это прекратить, — хрипит Хо, когда его, пошатнувшегося, Юнги ловит за плечи. — Мы должны это прекратить, Юнги.        — Я ищу способ. И сенсей ищет.        Они слишком опрометчиво поступили, не продумав своё наказание для оммёдзи. Магия сильна, магия не терпит халатности и шуток, потому она обернулась большой ценой для лисиц, слишком подверженных гневу. Юнги безэмоционально глядит за тем, как палач заносит над головой Чонгука катану, а тот вдруг направляет на него чёткий, ясный взор. Будто и не сумасшедший вовсе, не подверженный проклятью, он глядит на ногицунэ и ухмыляется. Юнги даже вздрагивает, когда взгляд этот исчезает вместе с отрубленной от шеи головой. Из разодранных вен брызжет кровь, слуги и другие обитатели поместья снова начинают переговариваться и плакать, выражая скорбь по юному наследнику, павшему от рук душевнобольного слуги. Палач вытирает катану от крови Чонгука, пока голова, припорошенная пылью, лежит прямо на земле, вызывая во всех ужас и отвращение. Юнги видит, как тело, завалившись, поднимает облачко пыли. Он подкрадывается с осторожностью, ведь сбор «трофеев» стал почти навязчивой идеей. Он снимает пояс хаори, и без того болтающийся незатянутым, а после по щелчку пальцев исчезает полупрозрачной дымкой с территории горюющего поместья Адзаи, утерявшего ночью молодого господина. Проклятье сожрало их снова. И это будет повторяться раз за разом, пока Юнги и Намджун не найдут решение и план спасения чужих душ.