Noroi

      Токио, наши дни.

       Чимин даже вздрагивает, когда Чонгук вдруг, оседлав стул стоящий впереди парты и уложив локти на спинку, оказывается прямо перед ним. Не то чтобы оба парня тут же воспылали дружбой друг к другу после того самого вечера, когда Пак согласился стать другом Чонгуку, но тем не менее атмосфера между ними немного изменилась. Чон стал ещё более напористым, он взял номер Чимина и писал ему, однако соблюдал ту самую грань, когда простое желание общения перерастало в беспардонную навязчивость. Чонгук будто ощущает, когда к Чимину не стоит подходить, а когда тот более или менее расположен к разговору. А вот Пак по-прежнему остаётся немного замкнутым в его присутствии и тихим.        Одноклассник лишь наблюдает за тем, как Чимин отправляет в рот комочек риса из бенто, а после, подцепив сосиску в виде осьминожки, которые обычно кладёт именно Татсу в его обеды, когда мама не успевает приготовить, заталкивает за щёку и тщательно пережёвывает. Чон ждёт, не начинает говорить, лишь смотрит своими большими, очаровывающе карими глазами с золотыми капельками в радужках, он терпит до момента, пока Чимин не прожуёт свою порцию.        — У тебя такое лицо, будто ты однозначно что-то от меня хочешь, — выдаёт Чимин, оглядывая Чонгука, который тут же подбирается.        — Ты крайне проницателен, — растягивает губы в улыбке тот, а после вдруг тычет в щёку Чимина.        Он вздёргивает бровь, но руку чужую не отталкивает. Пальцы у Чона мягкие, он давит на достаточно пухлую щёку, словно проверяет, какова та наощупь.        — Это связано с театральным кружком, — выдыхает Чонгук, с опаской поглядывая на одноклассника.        — Если ты пришёл попытать удачу заманить туда меня, то у тебя не получится, — жмёт Чимин плечом.        Он предполагал, что рано или поздно тот может попытаться. Театр — его слабость, его цель, которая для Чонгука крайне важна. Но у Чимина нет никакого желания вступать в секции занятости, перед ним выстроен маршрут — поступить в медицинский. А для этого требуется тщательная подготовка, ведь младший брат успешного студента не имеет права ударить в грязь лицом.        Чонгук насупливается, роняет подбородок на сложенные руки и жалобно смотрит на Чимина.        — Это моя мечта.        — А я при чём? — продолжает буравить свой обед взглядом Пак, хотя от поднятой темы у него иссяк всякий аппетит.        — Ни при чём. Я лишь подумал… ладно, неважно, — машет рукой Чонгук, словно сдаётся.        Чимин бросает на него скептичный взгляд, но не получается проигнорировать ссутулившуюся спину. Вот мечта Чимина — стать доктором. Человеком, который спасает людские жизни, чтобы видеть радость на лицах родственников и друзей, когда у него будет получаться. А мечта Чонгука — актёрское мастерство. Совесть немного покусывает под рёбрами. Он довольно жесток, если честно, несмотря на то, что по-прежнему остаётся единственным другом, который по идее есть у новенького. И тому, по всей видимости, довольно-таки непросто просить помощи. Чимин не любит чувство жалости. Он не хочет поддаваться ему, но даже по довольно широким для семнадцатилетнего парня плечам видна степень разочарования и оттенок отчаяния Чонгука. Он приложил столько усилий, чтобы оказаться в Японии, пойти по стопам своей мамы, познать ту самую школьную жизнь, о которой слышал от Мисы-сан.        Чимин прикусывает губу и слышит хлопок, когда Юнги оказывается у его парты. Тэхён спит где-то позади, уложив белокурую голову на стол, а вот Мин грозно смотрит на лучшего друга, а после лицо его расслабляется.        — Скажи, помогать людям — это хорошо? Даже если ты делаешь то, что тебе не хочется? — тихо спрашивает Чимин у него, пока Юнги присаживается на самый край его парты, а тёмно-синие брюки обтягивают крепкое бедро, когда натягивается плотная ткань.        — Помощь — это хорошо. Вопрос в том, заслуживает ли этот человек той самой помощи, — хмыкает Мин, оглядывая Чимина.        Кусачая совесть, всё продолжающая грызть нутро Чимина, прихватывает его особенно сильно. Он один. В чужой стране, с чужими людьми, преодолевший столькое, чтобы попробовать исполнить свою мечту, и Чимину хватает совести открещиваться от Чона, потому что он думает о себе. В любом случае, все люди — эгоисты. И почему-то сейчас Паку быть таковым неохота.        Он вздыхает терпеливо, словно немного сетует сам на себя, упирается ладонями в парту и поднимается. Оставив несъеденный обед, Чимин медленно подходит к парте Чонгука, где он сидит в обнимку с книгой по практике языка — ему всё ещё тяжело разговаривать на японском так, чтобы его понимали сразу же, — и останавливается напротив. На углу парты лежит лист-бланк с заявками на вступление в театральный клуб. Чимин нахмуривается, когда Чонгук смотрит этими своими оленьими глазами снизу, словно с трепетом. Пака такие взгляды от него смущают. И интригуют. Он всё ещё помнит его камин-аут на фудкортке, и это было шоком. Теперь же взгляды Чона вызывают долю подозрения, даже если те размером с кроху.        Подцепляет бланк пальцами и рассматривает. Он пуст. Никто, видимо, не изъявил желания вступить в клуб театралов, никто не хочет его открытия. Никто, кроме Чонгука, для которого это является мечтой, ёкай его задери. Чимин вздыхает, выпутывает из пальцев Чона шариковую ручку и размашисто пишет символы своего имени на самой первой строчке.        — Что ты делаешь? — вдруг заглядывает через плечо Юнги, глядя на то, как ставит последний штрих кандзи Пак.        Моргает, переводя взгляд на Чонгука, который неверяще глядит на бланк, где появилось первое имя.        — Я вступаю в театральный клуб.        Юнги хлопает глазами, словно видит перед собой дурачка.        — Чимин, — сипит Чонгук.        И снова эти большие шоколадные глаза, от которых хочется смутиться. Чонгук вдруг подскакивает и без особой доли стеснения стискивает одноклассника руками, не замечая убийственный взгляд его лучшего друга, а сам Чимин до ужаса смущается такого открытого проявления чувств. Мама рассказывала, что корейцы немного более тактильные с друзьями и близкими, чем консервативные японцы, и для Пака становится небольшим шоком такое откровенное прикосновение. Но Чонгука он не отталкивает, позволяя горячо, со всеми бушующими радостными чувствами шепнуть прямо в ухо:        — Спасибо! Ты не представляешь, что это значит для меня, — мурашки пронзают тело, когда разрумянившийся одноклассник остраняется и, сияя, как светодиодная лампочка, сжимает плечи Чимина ладонями.        Юнги цепкие руки отрывает от друга и подхватывает бланк, оглядывая Чона, который тут же подбирается и смущается, пристальным, почти ледяным взглядом.        — И что ты собираешься ставить?        — Я пока даже не задумывался об этом, — сглатывает Чонгук.        При виде Юнги он ощутимо напрягается, от Чимина это не получается скрыть. И Чон явственно замечает холод, исходящий от одноклассника, однако сам Пак не может понять причины такого отношения лучшего друга к Чонгуку. В принципе новенький никому зла не делал, он довольно замкнут, сам себе на уме, погряз в этом театральном кружке и общается в основном с Чимином, хотя желающих стать его приятелем немало.        — Юнги, не приставай, — тихо произносит Пак, и взгляд Мина переходит на его лицо.        — Может, я тоже хочу попробовать. Мне интересно, что за театральное направление он выберет.        — Мы в любом случае будем дилетантами, какая разница. Попробовать ничего не мешает, — парирует Чимин. Ему не нравится воинственное, почти враждебное отношение Юнги к новенькому, потому как то является безосновательным. — Хочешь — запишись. Будет проще набрать труппу.        Юнги смеривает Чимина странным изучающим взглядом, бросает один ледяной на Чонгука и, схватив ручку, карябает своё имя в бланке прямо под написанным Чимином. Тот щурится так, что глаза его становятся похожими на полумесяцы, но ничего не говорит. Он спросит позже, потому что явно не стоит делать это в классе среди учеников, так или иначе наблюдающих за ними, или тем более при Чонгуке. Тот, вопреки холодному и местами даже грубому отношению, начинает светиться ещё больше — его глаза горят от возможности расширить и всё же запустить театральный кружок.

***

       — Что с тобой не так? — невозмутимо произносит Чимин, когда они с Юнги выходят за пределы школы и движутся к группке парней, где хорошо заметны белоснежные волосы Тэхёна.        — Со мной всё в порядке, а с тобой? — парирует безразлично Мин, вынуждая Пака нахмуриться и вцепиться сильне в лямку школьной сумки.        — Что?        — Ты бросил кэндо, чтобы подготовиться к поступлению в универ. А теперь так легко соглашаешься вступить в театральный. Из-за чего?        Чимин поджимает губы. Юнги не знает, по какой именно причине он бросил кэндо на самом деле. Потому что не мог смотреть на Минами, не мог проживать свои чувства, наблюдая за объектом воздыхания день ото дня. Поджимает губы и стискивает челюсть до такого состояния, что та почти скрипит, а Юнги будто прислушивается к его состоянию.        — Он тебе нравится? — резко спрашивает Юнги, пока они медленно шагают к друзьям. Тэ, заметив их, энергично машет рукой.        — Кто?        — Не притворяйся идиотом, Пак, — почти шпит Юнги. — Новенький.        — У него имя есть, — подпитавшись чужим раздражением, Чимин оборачивается и воинственно сжимает кулак на шершавой плотной ручке сумки.        Он обдаёт Мина раздражённым взглядом, и даже компания затихает. Они подошли достаточно близко, чтобы парни могли наблюдать разворачивающееся противостояние.        — Вот так даже? — вздёргивает, словно издевается, лучший друг бровь. И это кипятит раздражение Чимина даже сильнее. — Ты уже и заступаешься за него.        — Я не понимаю, что такого он тебе сделал, раз заслужил подобного отношения, — рявкает Чимин, опасно сощуриваясь.        — Эй-эй! — тут же оказывается рядом Намджун. Он выставляет между друзьями руки и разводит их, отталкивая друг от друга. — Вы чего вдруг?        — Ничего. Он просто бесит, — выплёвывает Мин, так же выглядя довольно взвинчено.        Тёмные волосы падают на глаза и те странно мерцают, привлекая внимание остальных ребят из их компании.        — Юнги! — рявкает неожиданно Намджун, и Мин скукоживается.        Есть в голосе друга кое-что потусторонее, что даже Чимин подбирается и выпрямляет спину. Намджун выглядит как-то… внушительнее, что ли. Статнее, будто он не такой же подросток, как они все, а кто-то более влиятельный и могущественный.        — Прекратите склоки, — заявляет Тэхён, выглядя крайне серьёзным. — Что происходит?        — Просто Мин не может контролировать свою агрессию и не выливать желчь на невинных людей, — довольно обиженно бросает Чимин, тыча в воздухе пальцем в лучшего друга.        — О чём речь? — раздражается Намджун, пока остальные двое парней тоже подходят ближе.        Хосок с его огромными всегда печальными глазами осматривает ругающихся, а Джин, отбросив чёлку с красивого лица, поджимает чувственные губы.        — О новеньком, который, как пиявка, в Чимина вцепился и таскается следом, — фыркает Юнги, отбрасывая широкую ладонь Джуна прочь от своей груди.        — Ты ревнуешь, что ли? — изгибает ядовито бровь Пак, скрещивая руки на груди. — Что тебе меньше моего времени достаётся?        — Да конечно, аж бегу и падаю, — рявкает снова Мин, и Чимин отшатывается.        — Ты ведёшь себя как сволочь.        — Открой глаза, я всегда был сволочью, — оттягивает, кривляясь, Юнги нижнее веко, и Чимин морщится. Тэхён на Мина шикает нетерпеливо, даже толкает в плечо.        — Знаешь что… — задыхается Чимин. — Катись к чертям в лес. Мне такое поведение и отношение не сдалось.        Чимин, поправив школьную сумку, резкими и размашистыми шагами обходит компанию друзей, чтобы уйти поскорее.        — Чимин! — Тэ догоняет его быстро, вид у друга виноватый, а белые волосы треплет непослушный, буйный ветер. — Мы же хотели погулять…        — С ним, — возмущённо задыхаясь, указывает в сторону раздражённого Мина он, — никуда я не пойду. Он сегодня не в адеквате.        И уходит, оставляя компанию справляться с агрессией Юнги в одиночку.

***

от: Чонгук: Чем занят?        Сперва в душе Чимина просыпается раздражение. Первичное чувство больно обжигает пищевод кислотой, когда Чимин смотрит на входящие в мессенджере. Из-за Чонгука они с Юнги впервые за два года старшей школы поссорились. После раздражения приходит вина — ведь одноклассник не виноват в том, что Юнги агрессивно к нему относится без видимых на то причин. Потому Пак, вздохнув, зажмуривается и прижимает тёплый экран смартфона ко лбу. Даёт себе пару мгновений передышки, прежде чем разблокировать гаджет и начать клацать по сенсорной панели ответ Чонгуку.

вы:

ничем.

от: Чонгук: Не хочешь сходить за какао в соседний квартал? Там в булочной подают его, такой вкусный!) пы.сы. я угощаю.        Чимин скептически смотрит на пришедшее сообщение. Чонгук нуждается в его компании. Испытывает ли сам Пак от его общества негативные чувства? Нет. Чон — приятный собеседник, он комфортен даже в молчании. А ещё красивый. А ещё… Чимин вертит головой, отбрасывая ненужные, дурацкие мысли, а после снова печатает ответ.

вы:

можно.

от: Чонгук: Я зайду за тобой через пятнадцать минут!)        Чимин блокирует телефон и снова накрывает им лицо, зажмурившись. Почему-то вспоминает Минами. Тот тоже всегда был крайне общительным, какое-то время его Пак мог назвать другом, пока внутри не стало просыпаться нечто… плохое. Плохое не в смысле негатива или желания навредить, просто Чимин считает плохим влюбляться в друга, в одноклассника, который по другую, как говорится, сторону. И это… мучительно. Смотреть на Минами, который относится к нему, как к приятелю, зовёт погулять и натаскивает в секции по вечерам. А Чимин думает о том, каково бы было его поцеловать. Сильно, горячо, совсем не целомудрено. Чимин боится, что знание — Чонгук гей — что-то испортит. Что дружба может перевалить через границу чего-то опасного и особенного, сделать им обоим больно. Это пугает, вынуждает вести себя довольно холодно с Чоном, не подпускать его слишком близко.        Однако… их взаимоотношения Чонгук двигает, как корабль-буксир — невероятно сильно, быстро и стремительно. И Чимину не удаётся их притормозить. Или же он попросту… не хочет. Чонгук одновременно вызывает чувство опасения — неясного, прохладного, предвещающего, и вместе с тем тепло. К нему… тянет, и Пак ничего с тем поделать не способен.        Потому уже через пятнадцать обещанных минут спускается и прыгает в кеды, набросив на тело безразмерную ветровку и пригладив немного светлые волосы. Чонгук ждёт его, опершись спиной о колонну магазина. На улице уже темно, только фонарики светят под вывеской, отбрасывая на него чудаковатые тени. Как только Чон замечает вышедшего Чимина, то его лицо сразу же озаряется довольно тёплой улыбкой. Чонгук сам похож на какао — сладкое, не слишком горячее и приятное на вкус. Чимин, смущаясь собственных мыслей, бредёт к однокласснику, при этом пряча кисти в карманах ветровки. Апрель не радует сейчас теплом, но погода слишком промозглая и холодная.        — Чего тебе взбрело так поздно сходить за какао? — бурчит Пак, искоса поглядывая на Чонгука. Тот лишь улыбается, складывает руки за спиной и шагает рядом.        — Хочу показать тебе эту булочную и это какао. Уверен, ты в них влюбишься, как влюбился я.        Чимин снова смущается. Воспоминания о Минами потревожили его душу, а из равновесия вывела ссора с лучшим другом, так что он вдруг оказывается каким-то чрезмерно восприимчивым и чувствительным. Но всё же плетётся следом за куда более энергичным Чонгуком, пока тот рассказывает, что сегодня ему звонила мама.        — Я рассказал ей о тебе. О том, что ты тоже вступаешь в театральный клуб, — с придыханием, взволнованно тараторит Чонгук, то и дело бросая на Чимина взгляды, которые кажутся слишком сверкающими. Или, быть может, то просто чудится Чимину в жёлтом свете уличных фонарей.        Чимин ничего не отвечает. Слишком смутившись, вжимает голову в плечи и прячет подбородок в вороте ветровки. Он слушает Чонгука, пока тот восхищённо ему повествует о роли матери в новом большом проекте в Корее. Просто Чимин… не знает, что сейчас говорить. И очень радуется, когда они всё же добираются до булочной.        При входе всё украшено гирляндами с тёплым светом, а мультяшный моти на плакате с рекламой игриво подмигивает посетителям, зазывая попробовать сладкие угощения. Они входят в булочную и случайно соприкасаются пальцами, пока Чимин разглядывает обустройство заведения. Чонгук руку тут же одёргивает, его губы поджимаются, а щёки и нос заливает неестественно розовым оттенком. Чимин на это вздёргивает сперва непонимающе брови, но задать вопрос или отреагировать не успевает: Чонгук просто хватает его за рукав медвежьей хваткой и тащит в сторону прилавка, где принимают заказы.

***

Эпоха Адзути-Момояма. 1602 год. Провинция Оми.

       Наследник клана Адзаи — уважаемый человек. И пусть он совсем ещё юн, ничто не принижает его влияния и его поступков. Юный воин, славящийся на всю провинцию подвигами во время походов на Киото, был отправлен домой в связи с тяжёлым ранением, и генерал принял решение отослать сына обратно в замок, от греха подальше. Самого Адзаи Чимина это не устраивало, он, приехав в отчий дом, только хмурил густые светлые брови и оглядывал сад, пышно цветущий этой весной. Ему бы сейчас обратно в ряды доблестных бойцов, бок о бок с отцом, чтобы смелость и адреналин так и подгоняли его к новым действиям. Но лекарь предупредил — ещё одна сильная перегрузка руки и наследник Адзаи окажется наполовину беспомощным.        Чимин поправляет перевязь, которая неудобно давит плечо. Предплечье пронзает колкой болью, но он не показывает виду, просто ждёт, пока ему откроет прислуга.        — Юный господин! — высоким голосом выдаёт смотрительница, которая приглядывает за замком в их отсутствие, а после склоняется так, что её лоб едва ли не касается голеней от величины почтения.        Чимин же откидывает золотистую чёлку назад, ощупывает пучок, в который убраны волосы, и приветствует смотрительницу кивком. Обувь его гулко стучит по каменной дорожке, когда Адзаи торопливо движется в сторону боковых просторных дверей поместья.        — Расскажи мне, как дела дома, Сасанэ-сан, — мягким, глубоким голосом просит Чимин, а смотрительница, всё трогая край своей юкаты, нервно озирается, что у Чимина вызывает долю подозрения.        — Всё прекасно, мой господин! — Сасанэ слишком радостна и энергична, что этой женщине не пристало было никогда.        Чимин вдруг слышит грохот и короткий вскрик, они привлекают чуткое внимание. Выпрямив спину, господин намеревается уже проследовать на шум, как Сасанэ вся взвинчивается.        — Мой господин! Слуги уже накрыли для вас и приготовили офуро, — Чимин с подозрением оглядывает смотрительницу и прищуривает красивые карие глаза.        — Что-то ты лукавишь, Сасанэ-сан, — низко, почти грозно произносит он, а после, поправив перевязь снова, быстрыми шагами, сопровождающимися перестуком гэта по камню, всё-таки преодолевает расстояние, дабы отыскать источник шума.        Чимин застывает, когда видит развернувшуюся картину: их шики, уважаемый и почитаемый Ханаки-сан удерживает довольного молодого и сильно растрёпанного юношу, зажав ногами его пояс, а сам лупит плоской стороной гэта его по заднице, да так, что даже Чимин сморщивается.        — Паршивец! Как тебе не стыдно! Господин возвращается сегодня, а ты ведёшь себя подобно! Срам! — шики всё продолжает хлестать юношу, а тот вдруг вскидывает глаза на застывшего Чимина, на его перевязь и суетящуюся, явно нервничающую смотрительницу.        — И в чём же он провнился так сильно, Ханаки-сан? — насмешливо спрашивает Чимин, прикусывая нижнюю губу, пока шики вздрагивает и прекращает лупить молодого парня — едва вышедшего из подросткового возраста, —по оголённой филейной части. Хаори болтаются на коленках, а взгляд у наказанного такой дикий, что кровь у наследника дома горячеет.        — Мой господин! — вскрикивает шики, а глаза юнца чуть округляются, когда он всё же понимает, кто перед ним стоит. — Простите, мой господин! Я…        Чимин с любопытством наблюдает за тем, как наказанный, румяный юнец натягивает штанины обратно, прикрывая крепкие бёдра и худощавые ягодицы. Чимин же сдерживается, лишь бы не облизнуть губы от вида подтянутого тела.        Никто из семьи, из придворных или друзей не знает, что Чимину не нравятся женщины. Они, без сомнения, прекрасные создания, однако для Чимина попросту не созданы. Ему приятно видеть крепкие, сильные ноги, массивные спины, которые можно расцарапать в порыве страсти ногтями. Чимин не стыдится своих предпочтений, потому что никто о них и знать не знает, кроме пары мальчишек в борделе Киото, куда он являлся, да самого Ками.        — Этот мальчишка слишком спесив, — склоняется и падает на колени Ханаки, вынуждая Чимина скептично выгнуть бровь. — Он обдирал цветы в саду, якобы к вашему приезду, на деле только портил всю красоту.        Чимин бросает заинтересованный взгляд на всё ещё воинственно глядящего на него служку, и по его виду в действительности не скажешь, что тот рад приезду Адзаи. Потому усмехается, снова поправляет мешающую перевязь, а после прикусывает нижнюю губу. И от этого движения служка весь вспыхивает, как маков цвет, привлекая к себе ещё больше внимания.        — Как тебя звать?        — Чонгук, господин, — склоняется он, и тёмные лохматые, скорее всего, от борьбы с шики волосы, закрывают его красивое, уже приобретающий мужественные черты лик.        Чимин заинтересованно оглядывает служку, обводит его хмурое, строгое, пусть и молодое лицо взглядом так, словно хочет съесть, как сладкий пирожок моти.        — Будешь мне лично прислуживать, раз так предан и так любишь своего господина, — растягивает в хитрой улыбке пухлые до неприличия губы Адзаи, а Чонгук весь напрягается.        Шики шипит на него и давит на голову, чтобы непокорный служка поклонился.        — Для него это великая честь, мой господин! — комментирует Ханаки, а Чимин лишь усмехается.        Это будет определённо… увлекательно.

***

       Горячая, исходящая паром вода в офури неимоверно расслабляет уставшее после многодневной дороги из Киото тело, а ещё лечит повреждённую руку. Уродливый шрам, оставшийся от неровного шва на молочно-белой коже Чимина, выделяется ярким розовым пятном и привлекает внимание. Но Чимин всё же считает, что шрамы украшают мужчин. Интересно, есть ли шрамы у Чонгука? Тот возится рядом с офури, пока господин нежится в чуть бурлящей воде внутри небольшого деревянного бассейна, вдыхает терпкий, пахнущий травами пар и чувствует себя дома. Да, он не хотел бы оставлять отца и его войска, однако вернуться домой — особенное чувство. Чимин жмурится и откидывает голову с длинными волосами, сейчас не спрятанными в тугой пучок, на влажный борт.        — Помоги мне вымыть голову, — тихо, но довольно властно произносит он, и служка моментально реагирует.        Он тянет специальный таз, чтобы подставить его углублением под шею Чимина, с великой осторожностью приподнимает затылок и принимается набирать воду. Бренчат склянки с настойками для мытья, а Адзаи только морщит блаженно нос, когда Чонгук принимается пальцами распутывать золотого цвета прядки. Его движения кажутся сильными, но осторожными, и каждое движение, каждое прикосновение Чонгука вызывает мурашки по телу Чимина.        Из-за военных действий он давно не посещал увеселительных мест. Чимин, честно говоря, в родной провинции старается не рисковать — шлюхи любого пола не умеют держать рот на замке. И голод — тактильный, ненасытный — требует удовлетворения. Потому каждое действие Чонгука воспринимается так остро молодым мужским организмом. Внизу живота теплеет, когда слуга поливает голову Чимина тёплой, даже горячеватой водой, а после, используя настойки, принимается массировать кожу головы. Чимин млеет, приоткрывает рот и наслаждается каждым ловким касанием, чтобы впитать в себя, запомнить.        Чонгук юн и красив. Спесив, нагл и хмур, но это — не повод его не хотеть. Хватает единственного взгляда, брошенного на широкие плечи и узкую талию, утянутую широким поясом на хаори, чтобы внутренний зверь пробудился. Просто Чимин давно не делил ни с кем ложе.        — Шики правду сказал, о том, что ты рвал цветы для меня? — шёпотом спрашивает господин, и массажные движения ладоней Чонгука у него в волосах прерываются.        — Да, господин, — так же тихо отвечает слуга, снова возвращаясь к своему занятию. — Я хотел поставить их вам в покои. Но шики ненавидит меня.        — Отчего так? — приоткрывает один глаз опасливо Чимин, чтобы мыльная пена не попала в него.        — Моя матушка была ойран, — с лицом, полным спокойствия, поясняет тот. — И когда умирала, попросила устроить меня в ваш дом работать прислугой. Один из смотрителей — её старый друг. А шики ойран не любит, оттого и тешит свою жестокость с помощью меня.        — Когда ты попал в поместье? — изгибает бровь Чимин, не припоминая Чонгука ранее.        — Два с половиной года назад, господин.        Чимин нахмуривается.        — Почему я раньше тебя не встречал? — чуть задирает голову он, глядя снизу на перевёрнутое от такого положения лицо Чонгука.        — Шики считает позором такому, как мне, показываться вам на глаза. Просто в этот раз не успел загнать в амбары, — пожимает слуга плечами, снова возвращаясь к мытью глоловы Адзаи.        Чимин нахмуривается снова. Что-то шики много на себя берёт в последнее время. И, задумавшись, не сразу замечает, как Чонгук начинает массировать и его шею, затёкшую и уставшую после долгого положения в седле, от того у него изо рта вырывается звучный блаженный стон.        — Простите, — скованно шепчет Чонгук, убирая руки, на что Чимин хватает его влажными и распаренными из-за офуро пальцами за запястья.        — Не останавливайся.        Голос тихий, почти неразличимый, однако интонация — приказная. Чимин не давит, но показывает, что позволяет Чонгуку делать то, чем он занимался до этого. И не игнорирует, пусть и сдерживает пробуждающееся желание ниже пупка. Он подавляет только стоны, когда молодые крепкие ладони сжимают и мнут мокрую кожу, смеживает веки, позволяя себе лишь шумно выдохнуть.        Этот слуга… определённо, Ками, во вкусе Чимина. И как его теперь от себя отпустить?

***

Токио. Наши дни.

       — Что ты хочешь ставить? — спрашивает Тэхён. Чимину потребовалось немало сил, чтобы уговорить друзей помочь Чонгуку. Вместе с ними всеми труппа набирается в достаточном количестве и сенсей позволит кружку существовать в этом году.        И исполнится мечта Чонгука. Друзья собрались в классе на перемене в обед: Тэхён сидит на краю парты Чонгука и периодически отбрасывает белоснежные волосы со лба, Намджун поправляет очки на переносице, которые носит лишь во время учёбы. Хосок весь вытягивается, словно ему и правда интересен театральный кружок. Сокджин деловито рассматривает собственный маникюр, никого из присутствующих не одаривая даже маленькой частью внимания. И как бы ни старались ребята выглядеть более или менее дружелюбно рядом с новеньким в классе Чимина, у них выходит паршиво. Особенно у Юнги. Тот не скрывает своего отвратительного отношения к Чону.        С Юнги Чимин так и не поговорил. Попросту нет желания никакого контактировать пока с этим грубияном. Пак считает, что Мин перегнул палку, и даже их дружеские отношения не поспособствуют тому, чтобы он закрыл на подобное глаза. Чонгук ничем не заслужил грубости в свой адрес или того хуже — оскорбления. И вот, пока Юнги перед Чонгуком не извинится или хотя бы не начнёт к нему сдержаннее относиться, Чимин шага навстречу ему делать не намерен.        — Учитывая, что из желающих у нас одни парни, — почёсывает темноволосый затылок он, глядя на Тэхёна, пока тот пронзает его изучающим, словно на экзамене, взглядом. — То я предполагаю, что наилучшим вариантом будет Но.        Парни кивают, только Джин и Юнги не обращают почти внимания на разговор о постановке.        — Пьесы уже подобрал? — деловито спрашивает Намджун, рассматривая Чонгука из-за очков.        — Да, я хотел попробовать поставить «Самоубийство влюблённых в Сонэдзаки», — скованно отвечает Чон, прокашлявшись. Намджун удивлённо поджимает губы и кивает, больше ничего не комментируя. — Раз вы все уже вписали свои имена в бланк, то я пойду сегодня же к сенсею, чтобы утвердить клуб и получить ключи от клубной комнаты.        Чимину хочется улыбнуться. Как бы тот ни сдерживался, невозможно сокрыть искреннюю радость от исполнения мечты. Чонгук изнутри светится из-за того, что труппа всё-таки набралась, что театральному кружку быть! И самому настроение грозит подскочить до невиданных высот. Одноклассники пересекаются взглядами, и Чонгук взволнованно выдыхает, хлопает глазами. Словно в нём слишком много слов, взглядом такое количество не передать, да и эмоции в большинстве своём преобладают над разумом, так что слова испаряются слишком быстро.        — Хорошо, — кивает Тэхён. — Тогда скажешь или передашь через Чимина все необходимые сведения.        Чонгук кивает, и парни поднимаются со своих мест, чтобы успеть пообедать за оставшееся время перерыва. Юнги дёргает Чимина за рукав и многозначительно смотрит на лучшего друга, будто хочет что-то сказать.        — Ну? — изгибает бровь Пак, вырывая свой рукав из чужих пальцев.        — Давай поговорим.        — О чём?        — Чимин, не здесь. Наедине. Я буду ждать тебя на крыше, — прочищает Мин горло и, бросив горячий и злой взгляд на Чонгука, радостно разглядывающего бланк, снова переводит внимание на Чимина.        — Для чего? — фыркает Пак.        — Пожалуйста, — давит, почти цедит сквозь зубы Мин, на что Чимин попросту закатывает глаза.        — Хорошо. Я приду. На следующем перерыве. А пока мы с Гуком планировали пообедать.        Он отворачивается, явно заканчивая разговор, а после присаживается напротив Чонгука, уже распаковавшего свой бенто на парте. Чимин буквально ощущает убийственный взгляд, направленный между его лопаток со стороны засранца Мина, но отвечать не намерен. Своё слово он вставил.        — Спасибо тебе, — с придыханием проговаривает Чонгук, прожевав овощи и тушёную рыбу, — правда спасибо, Чимин.        — Не за что, — жмёт смущённо тот плечом, поднимая мельком взгляд на одноклассника и принимаясь ковырять палочками в контейнере с порезанной на кусочки свиным кацудоном.        — Ты не обязан этого делать, но всё равно помогаешь мне, — на грани шёпота произносит Чонгук, вдруг прикасаясь к костяшкам Чимина пальцами.        Осторожно ведёт подушечками, постепенно обхватывая ладонь Пака, отчего тот столбенеет. А после принимается заливаться пунцовым румянцем. Он уже заметил, что Чонгук до ужаса тактилен, что ему физически необходимо касаться человека, с которым он контактирует, но вот для Чимина это становится невыносимой проблемой. Он будет глупцом, если скажет, что Чон — непривлекательный. Он красивый, у него милая, совершенно неземная улыбка. Образ бэдбоя растворяется при первом же общении с ним, показывая чувственную, тонкую натуру творческого человека. А внимательные карие глаза кажутся Чимину капканом.        Да, Чон привлёк его внимание с первого взгляда. А теперь усложняет всё это постоянным контактом, прикосновениями и своим, чёрт, камин-аутом. Чимин попросту жить спокойно не может с осознанием, что рядом с ним есть гей, гей, который ему нравится, который Чимина привлекает. И дышать становится в разы тяжелее, потому что Чонгук начинает Чимину нравиться, пусть тот и сдерживает данные порывы изо всех сил.        — Я буду рад тому, что твоя мечта исполнится, — тихо произносит Пак, глядя на смуглую ладонь Чонгука, накрывшую его собственную.        Тот солнечно улыбается, щурит тёплого, карего цвета глаза, стискивает ладонь одноклассника снова, вызывая натуральный табун наэлектризованных мурашек под кожей, а после произносит:        — Могу я угостить тебя в качестве благодарности?        — Чем? — моргает Чимин, глядя на взволнованное лицо Чона.        — Я неплохо готовлю, — краснеет тот, чешет затылок, чтобы скрыть смущение. — И мог бы приготовить для тебя несколько корейских блюд, чтобы отблагодарить.        Чимин закусывает губу непроизвольно и окидывает весь облик одноклассника взором. Да, он хочет. Хочет снова остаться с ним наедине, обсудить выход нового тома любимой манги, попробовать интересные блюда своей родины, просто… побыть с ним. В обществе Чонгука комфортно, несмотря на странные сны с его участием, продолжающие сниться. Вот, совсем недавно, ещё один сон посетил Пака, в нём он был наследником богатого рода, а Чонгук — служкой, привлёкшим внимание господина. И там… Ками, это стыдно, но Чимин впервые за долгое время проснулся с таким диким стояком, что, казалось, мог порвать несчастное одеяло.        Даже сейчас, вспоминая, Пак смущается донельзя, но вот Чонгук воспринимает это по-своему.        — Не хочешь? Я не обижусь, если ты откажешься, — торопливо тараторит он, глядя своими оленьими глазами на Чимина.        — Хочу, — твёрдо отвечает он. Никакие сны не помеха его жизни.        Сбросит напряжение ещё раз.        — Тогда приходи сегодня вечером на ужин, — воодушевлённо выпаливает Чонгук, в последний раз сжимая расслабленную ладонь Чимина и пунцовея всё больше. Он постоянно краснеет. Что это может значить?        — Хорошо, — Чимину удаётся как следует, без скованности, улыбнуться однокласснику, и лицо Чонгука от этого теплеет и светлеет.

***

       — И что ты хочешь делать? — фыркает Тэхён, взмахивая белоснежными хвостами. Сенсей стоит неподалёку и только слушает их, отвернувшись и глядя на школьный двор, кажущийся мелким с такой высоты. — Предупредишь его? Предостережёшь? Проклятье входит в силу, это видно по ним.        — Я устал смотреть, как они умирают, — рявкает ногицунэ, взмахивая агатовыми хвостами и скаля заострённые зубы.        — Но от нас ты что хочешь? — взрывается Тэ, шипя. — Думаешь, мы за столько столетий не устали? Такова цена расплаты за жизнь девятихвостого! Такова наша ноша!        Юнги устало трёт лицо и выдыхает. Они уже пробовали предотвратить встречу оммёдзи и Чимина множество раз, предполагая, что так разорвут цепочку собственного проклятия. Но не выходило: они, притягиваемые тёмными силами и мощной магией, словно сильные магниты, сталкиваются снова и снова. И всё, как по накатанной: быстрая, пламенная влюблённость, недолгие отношения, погрязание в чувствах и влечении, а после — смерть. Сначала погибает Чимин от руки своего же возлюбленного. Либо напрямую оказывается им убит, либо же тот косвенно причастен к гибели Пака. А после умирает и сама реинкарнация оммёдзи — призрак лиса, олицетворяющий проклятье, попросту сводит его с ума. Влюблённый и проклятый охотник не выдерживает и оканчивает свою жизнь. Так длится перевоплощение за перевоплощением.        Но по прообразу, они обычно намного старше. Сейчас же слишком юны, и это настораживает ногицунэ. Он обращает свой взор на сенсея, а тот выглядит напряжённее обычного.        — Мы не попробовали только один способ разорвать проклятье, — чеканит сенсей, дёргая ушами и поправляя очки на переносице. — Чтобы всё произошло в обратно-цикличном направлении.        — То есть, ты хочешь, чтобы Принц убил оммёдзи? — вздёргивает белоснежную бровь Тэхён и нервно подёргивает заострёнными лисьими ушами.        — Именно. Это — единственный способ из выдвинутых мной, который мы ещё не попробовали.        — И как мы это по-твоему должны провернуть? — рявкает взбешённый Юнги, а чёрные хвосты никак не могут найти покоя — буквально метут крышу, поднимая бетонную пыль.        — Не знаю я, — отвечает ему так же грубо Намджун, прожигая серебристыми глазами. — Тебе надо успокоиться и восполнить энергию. Возражения не принимаются. У нас ещё есть время, так что восстановись, а после мы сможем поговорить, как разумные существа. И не вздумай приближаться к девятихвостому, пока не приведёшь себя в порядок.        — Но…        — Я сказал, — клыки проявляются, и Намджун массивной тушей нависает над Юнги. Мин — воин, а вот Джун — сенсей. Он, пусть и обладает меньшим количеством хвостов, по рангу гораздо выше ногицунэ, как и по силе в том числе. — Проваливай в поместье.        Мин прижимает чёрные уши к голове и скрипит зубами, но подчиняется. Выуживает из кармана форменных школьных брюк смартфон, пишет смс Чимину, что у него форс-мажор, и встреча их переносится, а после, взмахнув охапкой агатовых хвостов и недобро зыркнув на сенсея, просто спрыгивает с крыши, чтобы тут же открыть портал в поместье, принадлежащее им.

***

Эпоха Адзути-Момояма. 1602 год. Провинция Оми.

       Всё произошло само собой, как Чимин и планировал. Он просто постепенно приближался к замкнутому Чонгуку, чувствуя его интерес всем своим нутром. Интуиция Адзаи не обманула: мальчишка и правда в нём был заинтересован. Сперва, как в приятном собеседнике, который общался с ним на равных, несмотря на статус и на то, что его мать была ойран. После — как человек, ведь Чонгук никак не мог насытиться рассказами Чимина о том, каков Киото, какова в принципе страна, ведь у слуги нет никаких возможностей покидать поместье. Ему только недавно прекратили приказывать прятаться при виде господина.        Шики Адзаи, естественно, высек за то, как тот обращался со служкой. Не пристало так поступать с живым человеком. Изредка Чимин замечает в Чонгуке некоторые странности: тот словно погружается в прострацию, не слышит и не видит ничего вокруг. Часто сам с собой разговаривает, бормочет под нос. А иногда взгляд Чонгука становится таким тёмным при виде господина, что того невольно прошибает мурашками. Несмотря на то, что Чонгук уступает ему в силе и комплекции, Адзаи отчего-то ощущает опасность, исходящую от молодого слуги. Вот только даже это тонкое, почти неосязаемое ощущение не предупреждает тяги между ними. Чимин буквально сгорает от влечения.        Он давно уже словил на себе восхищённый взгляд Чонгука: когда выбирался из офуро, неоднократно примечал, как тот обводил его гибкое тело глазами, и там, на дне его зрачков, плескалась похоть. Вот только Чонгук себя сдерживал, а Чимин лишь про себя посмеивался, ведь оставалось лишь вопросом времени, когда он сдастся и сам отправится в тёплые объятия Адзаи. И Чонгук дико привлекает Чимина. Тот с ума сходит от ночных непристойных видений с его участием. Чимин может признать, что похоть пожирает его. Давно нуждающийся в чьей-то ласке, в чёрт возьми, чужом члене, давайте будем честны, он уже теряет рассудок от затмевающей тот страсти. Чонгук нужен ему. В постели.        И сегодня господин позволяет Чонгуку помочь ему с купанием, смотрит за тем, как слуга набрасывает на его плечи лёгкую льняную юкату, в которую Чимин кутается после офуро, а после шипит, схватившись за плечо. Чонгук сразу же это замечает и обеспокоенно глядит на господина, спрашивает тихим голосом:        — Вас снова беспокоит травма, мой господин?        — Только немного, — кивает Чимин и скользит всё ещё влажными стопами в гэта, чтобы покинуть банное помещение и отправиться в покои, пока Чонгук несёт за ним следом чистое постельное бельё.        — Я могу натереть вам плечо и руку настойкой перед сном. Она облегчит боль, и та не помешает вам сладко спать, — тихо, очень тихо и с какой-то долей надежды произносит слуга, не поднимая головы.        Внутренне Чимин ликует. Он не подаёт виду, но крайне доволен тем, что Чонгук сам идёт в успешно расставленные сети. Потому делает вид, что задумывается. Остановившись перед дверьми в свои покои, прикладывает указательный палец к гладко выбритому подбородку.        — Хорошо. Раз ты обещаешь, что боли не будет…        Чонгук взволнованно кивает, часто так, с нетерпением. Словно тоже этого хочет. Чимин сдерживает дьявольскую улыбку. Сегодня может получиться, сегодня он может отхватить кусочек сладкого пирожка жизни.        Они оба проходят в покои господина, и Чонгук принимается расстеливать новый чистый футон для Чимина, пока тот распутывает гребнем всё ещё влажные после купания волосы. Слуга замирает, когда всё приготовлено, а Чимин, поднявшись с пуфа перед зеркалом, приближается к футону. Его светлые волосы неубраны, и Чонгук, обведя обрамлённое ими красивое лицо, с трудом сглатывает слюну.        — Ну так что? — вздёргивает изящную бровь Чимин, присаживаясь на мягкий футон и обхватывая подушку. — Ты обещал натереть мне плечо.        — Да, — хрипит Чонгук, тут же вытирая вспотевшие ладони о брюки и метаясь по комнате, словно рыба, попавшаяся в ловушку рыбака с сетью.        Чимин за всеми его действиями наблюдает ярким взором, а сам пока расправляется с поясом юкаты. Под его манипуляциями ткань исчезает с плеч, оставляя Адзаи обнажённым по пояс, пока слуга медленно обходит его и становится позади. Чонгук с великой бережностью поднимает волосы господина и перекидывает их через плечо, а после, устроившись на полу рядом с футоном на коленях, выливает на ладони резко пахнущую настойку и греет её в пальцах.        Чимин даже вздрагивает, когда слуга к нему прикасается. Это посылает колкие мурашки по всему телу, и у него не выходит сдержать вздох наслаждения. Рука и правда частенько болит, но сегодня она — лишь повод, чтобы удержать Чонгука рядом с собой. Тот усердно разминает травмированную часть руки господина, сосредотачиваясь на этом и только на массаже. Потому, когда Чимин блаженно и тихо стонет от его манипуляций своим чарующим голосом, вздрагивает.        — У тебя волшебные руки, — шепчет Чимин, вынуждая Чонгука окаменеть. — Разомни ещё и шею…        Чонгук шумно сглатывает, но подчиняется. Переводит магические расслабляющие касания на шейные позвонки, и Чимин стонет уже немного громче. Он хочет привлечь внимание Чонгука, показать, что в действительности его манипуляции могут приносить Адзаи удовольствие, как вообще слуга на него влияет.        — Если господин желает, — тихо, на грани шёпота произносит Чонгук, — я разомну ему и спину. И руки. И ноги. Всё, что господин попросит.        Чимин, пользуясь тем, что слуга его не видит, дьявольски улыбается, даже не раскрывая глаз. Чонгук отстраняется, когда господин встаёт и окончательно откидывает юкату, оставаясь полностью обнажённым. Взгляд слуги ощущается яростным и горячим. Он точно хочет Чимина, и ему нравится перспектива прикасаться к его телу. А это Адзаи и нужно.        — Хорошо, — почти мурлычаще выдаёт он, укладываясь на футон животом, чтобы скрыть пах и зарождающееся там желание. — Тогда сделай этой, Чонгук. Твой господин будет тебе благодарен.        Чонгук сам едва не полыхает от этого. Он с небывалым усердием принимается массажировать его лопатки, плавно переходит на поясницу, и Чимин млеет от массажа, потому что руки у слуги волшебные, все касания неимоверно расслабляют. А ещё… возбуждают. Особенно, когда он заканчивает с руками и перемещается на ноги. Скользит влажными от настойки руками по твёрдости бёдер, массирует мышцы и кожу, отчего внизу живота Адзаи становится всё теплее. Чимин хотел бы, чтобы влажные пальцы Чонгука скользили от внутренней стороны бедра к ягодицам, но тот упрямо игнорирует их возмутительно-торчащее и мягкое наличие. Чимин бы с радостью принял в себя его влажные пальцы, чтобы те растягивали вход, позволяя растаять в такой необходимой ласке. Его собственный член наливается твёрдостью, дыхание срывается и становится поверхностным, Чимин только и может думать о руках Чонгука, о его испачканных в вязкой настойке длинных пальцах, которые могли бы быть внутри него.        — Господин, перевернитесь, пожалуйста, — тихо просит Чонгук, и Чимин сперва вздрагивает. А после понимает, что это будет интересно.        И переворачивается на спину, позволяя Чонгуку круглыми глазами рассмотреть стоящий член. Тот замирает и не сразу отводит взгляд. Снова, в сотый, наверное, раз за вечер, проглатывает слюну, а Чимин следит за его взглядом.        — Смущает? — хрипло спрашивает Чимин, отрывая Чонгука от разглядывания его достоинства.        — Нет, мой господин. Мы ведь оба мужчины, — старается придать себе непринуждённый вид слуга.        — Мужчины тоже занимаются любовью между собой, — хмыкает Адзаи, искривляя красивые пухлые губы.        — Да, знаю, мой господин, — хрипит Чонгук, разминая его руки с другой стороны. — Я ведь рос в публичном доме. Пусть мужчин в нём было немного, но принцип мне известен.        — Тебя там имели? — вздёргивает бровь Чимин, вдруг столкнувшись с догадкой. Чонгук отрицательно мотает головой.        — Меня нет. Лишь единожды один юноша попросил ему… помочь.        Чимин ухмыляется, не скрывая удовольствия от полученной информации.        — Значит, ты спал уже с мужчиной, — Чонгук застывает, но потом снова принимается за массаж. — Имеешь понятие о том, как можно удовлетворить того, кто принимает?        — Мой господин, почему вы спрашиваете? — останавливается вдруг Чонгук, так и не прикоснувшись к светлой коже живота.        — Ты бы хотел меня взять? — садится, не стесняясь наготы, Адзаи. — Раздвинуть мои ноги, растянуть и вставить свой член в меня?        Глаза Чонгука испуганно округляются от вопроса, а Чимин продолжает буравить его взглядом, даже не моргая. Тот начинает что-то невнятно бормотать, но взгляд… он выдаёт молодого слугу с головой. И Чимин протягивает руку к его паху, тут же натыкаясь на восхитительную твёрдость возбуждения. Да, Чонгук однозначно хочет своего господина.        — Потому что, — шепчет он, вдруг перебираясь, обнажёный, на колени слуги, — я бы этого очень хотел, Чонгук. Ты так смотришь на меня, словно сожрать готов.        Чонгук сглатывает, глядит только Чимину в глаза, старательно избегая его нагого тела и стоящего колом члена. Он не прикасается к господину, держится из последних сил, пока тот откровенно его провоцирует. Потирается стояком о чужой пах, вырывает вздох и заставляет слугу зажмуриться. Он хочет, чтобы Чонгук сорвался, чтобы взял его — даже если грубо. Чимин настолько оголодал по сексу, что ему всё сейчас подойдёт.        И Чонгук резко вдруг опрокидывает его на футон, позволяя светлым волосам рассыпаться по спальному месту. Его горячие губы осыпают тело господина поцелуями, его руки шарят везде, где могут, пока ртом слуга спускается ниже, а у Чимина звездопад перед взором от такой необходимой, желанной ласки. Он и охнуть не успевает, как Чонгук обхватывает его твёрдый член губами и погружает в рот как можно глубже. С хлюпающим звуком заглатывает всё сильнее, мычит от удовольствия, и у Чимина кружится голова, как только он разглядывает горящие, дикие и тёмные глаза слуги, его мокрые от слюны губы, растягивающиеся буквой «о», когда тот позволяет члену скользнуть почти в глотку. Чимин запрокидывает голову и зажимает рот рукой, чтобы не сорваться и не вскрикнуть от того, как Чонгук сосёт его возбуждение. А тот, наслаждаясь каждой выделенной секундой, берёт всё глубже и горячее. Головка входит в горло, Чонгук выпускает через нос воздух, и тогда Чимин замечает затуманенным взором, как он стискивает стоящую плоть, сокрытую его брюками, сильно сжатым кулаком.        Он хочет кончить — остальное пока мало волнует. И горячий, раскалённый почти рот Чонгука быстро и верно приближает Чимина к пику. Он то втягивает щёки, то помогает себе рукой, надрачивая член Чимина у основания, пока посасывает головку и дразнит уздечку языком. Сын ойран, ещё и обученный сексуальному искусству… Да Чимин нашёл золотую жилу. Красивый, горячий, восхищающийся им… Он стонет в свою ладонь, подаётся тазом навстречу, пока Чонгук остервенело погружает его член в глотку, а после выпускает обратно.        Адзаи кончает бурно, с задавленными вскриками и прямо в рот своему слуге. Часть спермы вырывается изо рта и стекает из уголков губ, пока Чонгук медленно пытается слизать её и удержать. Чимин, словно заворожённый, наблюдает за тем, как слуга собирает то, что получается пальцами и, проглотив оставшееся во рту семя, слизывает белесые капли с ладоней. От этого хочется кончить второй раз. Он мимолётно покрывает ноги господина поцелуями, почти мурлычет, пока разнеженный Чимин приходит в себя.        — Надеюсь, ваша рука сегодня не будет болеть, господин, — хрипит Чонгук, прежде чем исчезнуть и прикрыть за собой двери.        — Вот засранец, — шипит Чимин, понимая, что он так и не получил, чего хотел. Хотя минет от слуги был просто сногсшибательным.