Апатия

      «Той осенью я захотел, чтобы ты позаботился обо мне, но уже зима».       Юнги перевел взгляд со страницы открытой тетради, переполненной чернильными мыслями Чимина, на улицу за окном. Там был конец декабря, но снег так и не выпал. Почти все время было темно, рассветало, если можно рассветом назвать тусклый свет от затянутого серым неба, около десяти, а в четыре уже возвращалась ночь. Часто шли холодные дожди, ветер завывал в проводах и раскачивал фонари над дорогой, отчего их желтые лучи гуляли из стороны в сторону.       Из душа доносился шум воды. Они жили вместе уже около трех месяцев. Но часто Юнги казалось, что он все еще жил один, потому что Чимина с ним не было, даже когда он сидел рядом и писал в тетрадке. Он эту тетрадку от Юнги прятал, и было больно, что ему было, что прятать. Вот только последнее время он стал рассеян больше обычного, потому, наверное, оставил ее на диване.       Они купили диван. Грузчики матерились на всю парадную, когда тащили его вверх по узкой лестнице. Он занял место кресла — посередине комнаты под хрустальной люстрой, а кресло переместилось в угол к окну. Диван был небольшой, но на нем можно было сидеть вместе, и Юнги мечтал, что так они и будут проводить вечера. Но Чимин — вместе с креслом — переместился в угол к окну. Он мог сидеть там часами и смотреть на улицу. Но, видимо, когда Юнги не было дома, Чимин не забивался в угол.       Тетрадочка была дневником Чимина. Самая обычная школьная тетрадь в линейку, Юнги сам писал в таких много лет назад своим резким угловатым почерком. Многое изменилось с тех пор, а вот почерк остался прежним. Врач предложил Чимину вести записи, как часть терапии вместе с прописанными препаратами, дозировку которых они еще подбирали. Чимин стал дерганный, натянутый как струна, его мягкий голос надрывался и сыпался, и все слова, им сказанные, стеклянной крошкой застревали в щелях паркета. Даже почерк его изменился, не так он писал в своих школьных тетрадках, но сейчас у него все чаще дрожали руки и сбивалось дыхание. Юнги хотел только, чтобы Чимину поскорее стало лучше и чтобы это все прекратилось. Он был готов ходить по битому стеклу сколько потребуется, но видеть, как невысказанность слов режет пухлые губы, было невыносимо.       На улучшение Юнги надеялся не только ради Чимина, но и ради себя. Вся его жизнь стала зависеть от Чимина и его состояния. Он не жаловался, не держал в мыслях от мальчика своего отказаться, просто чувствовал, как мутный кисель затягивал его внутрь себя, и он барахтался, пытаясь выплыть на поверхность, и захлебывался еще сильнее. Только воспоминания о свете, струившемся из глаз Чимина, не давали ему уйти на дно.       Той ночью, когда Чимин вернулся в его жизнь, ворвался с плачем, истерикой и окровавленными руками, он все равно был живым, его глаза блестели, пусть и был этот блеск совсем не здоровым. Юнги видел, что он разваливался, рассыпался на части, как та чашка, что он принес с собой. Юнги чувствовал, что Чимин был на грани, в состоянии почти бессознательном, иначе не пришел бы к нему. Юнги хотел помочь, хотел позаботиться. Он отдал себя без остатка, потому что Чимин захотел им воспользоваться. Чимин захотел. Да только день ото дня свет мерк в его глазах, и он закрывался, отдалялся и замыкался.       В то первое утро, когда они проснулись вместе, Юнги пообещал, что они пойдут гулять, будут пить кофе в саду, будут любоваться городом, который они любили одинаково сильно, будут проводить вечера вместе и греть друг друга по ночам, и каждый следующий день будет похож на предыдущий, ведь в этом постоянстве и есть покой. И он сдержал обещание.       Юнги дал Чимину свое пальто, в котором тот слегка утонул, завязал ему шарф и получил ласковую улыбку, которой уже был сыт на целый день вперед. Оказалось только, что чем больше он эту сладость вкушал, тем больше жаждал ее. Его зависимость была давней, а получив внезапно новую дозу, вспыхнула с прежней силой. Они спустились по щербатой лестнице во двор-колодец, разбудили эхо в арке и вышли на сонную улицу, взяли кофе с собой, получили в придачу пожелание доброго дня, и тот на самом деле был добрым. Они долго гуляли по дорожкам, усыпанным листьями, вдыхали их запах, и Юнги видел в глазах Чимина поразительно высокое яркое небо.       Но когда вечером дома Юнги протянул ему чистую футболку и новую зубную щетку, Чимин посмотрел на них так, как на такие обычные вещи не смотрят, а потом посмотрел на самого Юнги так, как не смотрят на тех, с кем собираются остаться. Но он остался, и в теплых объятиях Юнги наивно забыл этот взгляд. Нет, не забыл, сознательно от себя отодвинул, чтобы просто вкусить еще хоть каплю сладости, урвать хоть минутку радости обретения того, о чем он мечтал, но того, во что не верил.       Юнги мечтал. Мечтал, когда смог снова мечтать, когда смог вырваться из угара, в который оказался загнанным.       Вода в душе все еще шумела. Юнги с облегчением выдыхал каждый раз, когда возвращался домой и слышал в нем звуки присутствия. Потому что возвращаться в тишину было страшно до одури, ведь это значило, что Чимин ушел. Ведь он уже уходил.       Первые дни вместе Юнги был наивен в своей уверенности, что все плохое для них осталось позади. Он про себя знал, что сделает для своего мальчика все. Не учел только того, что Чимин не был готов принять от него ничего.       Выходные закончились, их маленький самообман тоже. В понедельник у Юнги были утренние занятия, и он ушел в студию к своим студентам. А когда вернулся, Чимина не было. Юнги встретила тишина, нарушаемая только испуганным стуком его собственного сердца. Дрожащими пальцами, пытаясь обмануть себя снова, он нажал на имя последнего входящего вызова. Женский голос сообщил, что набранный номер выключен или находится вне зоны действия сети. Тогда Юнги положил телефон в карман, снял пальто и отнес пакеты с едой на кухню. Он раскладывал продукты медленно, медленно думал о том, что приготовит сегодня для Чимина, и медленно дышал, растягивая вдохи и выдохи вместе с минутами. А потом снова достал телефон и снова позвонил, но тот же женский голос сказал то же самое, что и в первый раз. И во второй. И в третий. Юнги пошел в ванную, чтобы вымыть руки и плеснуть холодной водой в горящее лицо, и по пути краем глаза заметил, что осколков чашки на полке у двери не было. Чимин ушел и забрал с собой свои осколки.       На осколки разлетелось сердце Юнги.       Он снова взял телефон, но позвонил Хосоку и попросил номер Тэхёна. Хосок пытался выяснить, что случилось, но быстро сдался и скинул номер сообщением. Тэхён ответил и когда понял, с кем разговаривал, был удивлен гораздо сильнее Хосока.       — Мин Юнги? Какого…       — Чимин с тобой? Он на работе?       — что? А тебе какое дело?!       — Тэхён, я прошу тебя, просто ответь.       Трубка замялась, и Юнги готов был услышать сигнал сброса вызова, но Тэхён ответил:       — его нет. Он отпросился сегодня.       — где он живет?       — да что тебе надо от него?!       — я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке!       — с ним все в порядке!       — уверен? — Юнги начал закипать и говорил все громче и надрывнее. — Уверен, что люди, с которыми все в порядке, бегут к своему прошлому в слезах и истерике посреди ночи?!       Тэхён назвал ему адрес квартиры Чимина и попросил позвонить, когда Юнги его найдет. Адрес был не тот, по которому Чимин жил раньше, но оказался не так далеко. Юнги поймал такси. Глядя через стекло на решетку сада, он думал, как странно, что, находясь так близко друг к другу, они встретились лишь единожды.       Тогда были ранняя весна и раннее утро. Юнги зашел купить кофе, чтобы хоть как-то прийти в себя. Перед ним ждал свой заказ какой-то парень, фигура его показалась Юнги смутно знакомой, но затуманенный ранним пробуждением мозг соображал туго. И только когда стакан обхватили маленькие пальчики и поднесли его к пухлым губам, он понял, кого увидел. Чимин замер на мгновение, качнулся к Юнги, и тот готов был поймать и держать его рядом с сердцем, что заныло в груди и заскулило, но распахнутые глаза затопило нечто, что Юнги отказывался понимать тогда. Чимин отшатнулся, сделал пару шагов назад, пока не уперся спиной в стойку бара. Это был страх. «Привет как дела» упало им под ноги, они посмотрели туда оба, и Чимин ушел. Бариста успел лишь поправить фартук. Кофе в то утро Юнги так и не купил.       Такси остановилось в тихом переулке, и Юнги быстро вышел, заметив, что к парадной двери подходит пожилая женщина. Она приложила ключ к домофону, он придержал ей дверь и зашел сам, рванул вверх по ступенькам, всполошив эхо в крашеных сводах. Нужная дверь оказалась не заперта, и он шагнул в квартиру.       Дверцы шкафов были распахнуты, ящики комода вытащены до упора, на полу валялись вещи, пакеты, книги, горшок с засохшим цветком рассыпал под окном землю. Среди этого беспорядка на смятой кровати сидел Чимин и смотрел в окно. На нем был тот самый пиджак, пальто Юнги он не надел. Он будто даже не заметил, что кто-то вошел, не обернулся и не пошевелился, не откликнулся. Только когда Юнги подошел, осторожно переступая раскиданные вещи, присел рядом и мягко взял его прохладные руки в свои, он моргнул и посмотрел на них. Потом медленно по запястьям, рукавам, плечам, шее поднял наконец взгляд на лицо и вдохнул, словно вынырнул. И улыбнулся.       — Юнги?       — да, мой хороший. Почему у тебя выключен телефон?       — выключен? — он чуть свел брови, но Юнги не был уверен, что тот понял, о чем речь.       — да, я звонил.       — не знаю, — он пожал плечами.       — почему ты ушел?       Чимин отвечал медленно, будто слова, к нему обращенные, доходили до него с задержкой, пробиваясь сквозь плотную преграду.       — я пошел домой.       — ты можешь остаться у меня. Со мной. — Чимин слабо улыбнулся, но ничего не ответил. — Или ты хочешь остаться тут?       У Юнги язык не поворачивался назвать это место домом. Единственное, что его порадовало, — тут больше никого не было.       Чимин обвел комнату медленным взглядом, никакие эмоции, если они у него были, на лице не отразились. Он покачал головой.       — тогда вернемся ко мне?       И Юнги поймал себя на мысли, что предложи он какой-то другой вариант, Чимин бы выбрал его. А может, и нет, потому что, похоже, Чимин не хотел никакого варианта.       — тогда давай соберем твои вещи, да? Одежду и все, что тебе нужно. У тебя же есть чемодан?       — в прихожей. На антресоли.       Он вышел из комнаты, а Чимин остался сидеть на том же месте. Антресоль была высоко, и пришлось зайти на кухню за табуреткой. В раковине стояла грязная посуда, на столе — картонка с курицей, от которой тянуло тухлятиной. Юнги распахнул окно. Он понял, что парень, который жил с Чимином, ушел, но оставил за собой грязь и синяки. И это только то, что было на виду.       Юнги вымыл посуду, собрал весь мусор в один пакет и засунул в карман счета с холодильника. Потом написал Тэхёну, что забрал Чимина к себе. В ответ пришло сообщение — «надо поговорить». Юнги улыбнулся. Он был благодарен всем силам всевышним, что подарили Чимину такого друга.       Когда они сложили вещи в чемодан, тот остался почти пуст. Немного одежды, несколько пар обуви, шкатулка с украшениями, косметика, документы. Больше Чимин ничего не захотел брать. Юнги позволил себе положить танцевальные трофеи и конверт с фотографиями, который нашел в прикроватной тумбочке. Он снял с крючка пальто Чимина и накинул ему на плечи. И они ушли.       Дома Юнги приготовил ужин, как и собирался. Чимин разложил вещи, потому что он его попросил, а потом они поели. Со временем Юнги заметил, что Чимин ел только с кем-то вместе, под присмотром, но никогда в одиночку, не было смысла оставлять ему контейнер с запиской.       Чимин сказал, что хочет прилечь, забрался под одеяло и затих. И Юнги пришлось наконец признать, что Чимин был не в порядке.       В тот же вечер позвонил Хосок и попросил спуститься. Юнги подошел к вороху одеял и сказал, что выйдет в магазин и скоро вернется. Ворох одеял пошевелился и снова затих.       Во дворе Хосок стоял рядом с надувшимся Тэхёном. На самом деле Хосок давно сливал Юнги то, что узнавал о Чимине от своего парня, как говорится, по старой дружбе. Они учились вместе в художке, Юнги — на отделении живописи, а Хосок — на танцевальном. Он же много лет назад притащил в их компанию мальчишку со словами: «Пацаны, это Чимин, он охуенно танцует». После этого Чимин всегда был поблизости, со временем став такой же неотъемлемой частью жизни, как чашка кофе поутру.       — почему Чимин у тебя? — Тэхён без приветствия налетел на вышедшего из парадной Юнги.       — Тэ, остынь… — Хосок придержал его за локоть.       — с тобой мы еще поговорим! — Тэхён вырвал руку и ткнул Хосока в грудь пальцем, от чего тот тяжело сглотнул. — И знай, Чон Хосок, предателям пощады нет.       — Тэхён, никто тебя не предавал, — Юнги отчаянно хотелось курить, но сигарет у него не было, потому что он пытался бросить, да и помнил, что Чимин не любил запах дыма. — Ничего важного он мне не рассказывал. Я просто спрашивал, как у Чимина дела.       — да какое тебе дело до его дел после того, как ты его бросил! — Тэхён шипел и плевался ядом Юнги в лицо, но Юнги не отступил, а только стиснул зубы. — Это все из-за тебя!       — что из-за меня?       — ты еще спрашиваешь?! Его состояние!       — так ты о его состоянии знаешь, но ничего не делаешь?! — Юнги и сам начал злиться. А когда он злился, он напирал.       — Юнги, полегче, пожалуйста! И ты тоже, Тэ! — Хосок встал между ними, что было смелым поступком с его стороны. — Вы можете поговорить спокойно и оставить свои претензии на более подходящее время?       Хосок был прав. Юнги тяжело вздохнул.       — Тэхён, я знаю, что ты лучший друг Чимина и всегда поддерживал его, и я тебе благодарен.       — мне твоя благодарность нахуй не нужна! Объясни, почему он у тебя дома и зачем.       — я тебе уже говорил, он сам пришел.       — херня!       — Чимин пришел ко мне ночью в пятницу, точнее прибежал весь в слезах, — Тэхён напрягся, но молчал, — попросил остаться на ночь, но я уговорил его остаться на выходные, насовсем, — последнее Юнги сказал тихо, но сказал. — Сегодня он ушел не попрощавшись, телефон выключил, я заволновался и позвонил тебе. — Тэхён кивнул. — Я нашел Чимина в разгромленной квартире. Видимо, его парень, — он поперхнулся этим словом, — сделал это, когда Чимин его прогнал.       — ублюдок, какой же он ублюдок! — Тэхён сжал кулаки и начал размахивать ими. — Мало того, что он… Черт! Какой же он ебучий ублюдок!       Хосок осторожно притянул его к себе:       — успокойся, Тэ, ты не виноват…       — я должен был помочь ему!       — нельзя помочь тому, кто не хочет помощи.       — он ничего не хочет… — Тэхён немного остыл и посмотрел на Юнги. — Что тебе от него надо?       — я хочу помочь, как и ты.       Тэхён фыркнул, но Хосок опять вмешался:       — прекрати, Тэхён! Просто послушай его и тоже поучись принимать помощь! — Тэхён надулся, посмотрел на Юнги свысока, но кивнул.       — не думаю, что Чимину стоит возвращаться в свою квартиру, — Юнги смотрел, как листья один за другим отрывались от ветвей деревьев, медленно опускались вниз и падали на землю без единого звука. — Он был совершенно не в себе, когда я нашел его, и мне кажется, ему не стоит оставаться одному.       — это не значит, что ему будет лучше у тебя.       — он сам пришел именно ко мне.       — это просто старая болезненная привязанность!       — и я не буду его удерживать, если он захочет уйти!       Они сверлили друг друга взглядами, а Хосок неловко переминался с ноги на ногу.       — теперь ты хочешь с ним быть? — Тэхён сузил глаза. Невозможно было не услышать горькую насмешку в его голосе.       — я всегда хотел, но…       — умоляю тебя, — Тэхён снова начал горячиться, — избавь меня от своих дурацких оправданий!       — нет у меня оправданий! Но появился шанс! И я не хочу его проебать, ясно? Я хочу исправить то, что случилось!       — каяться иди в церковь!       — блядь, Тэхён, ты вообще лучше не делаешь! — Хосок повернул его к себе и тряхнул за плечи. — Я знаю, ты Чимина любишь, ты его лучший друг, ты всегда старался заботиться о нем! Так что прекрати ёрничать и продолжай заботиться, и сделай это вместе с Юнги!       Со стороны Юнги наблюдал, как они продолжали общаться, но уже не произнося слов. Он знал, что это результат многих лет вместе и серьезного труда над отношениями. И он отчаянно им завидовал, но был готов трудиться так же и даже больше.       — извини, Юнги, я нахамил.       — я заслужил.       — это верно, — Тэхён стряхнул руки Хосока с плеч, но одну ладонь сжал в своей. — Чем помочь?       — надо разобраться с квартирой Чимина, порядок там навести, может, сдать ее в аренду. Она принадлежит ему?       — нет, его матери.       — хуёво.       — не то слово. — Юнги усмехнулся тому, как неприязнь к одному человеку, мгновенно сделала их ближе. — У меня ключ есть, я туда схожу, приберусь. По поводу остального… Пока рано что-то решать.       Юнги кивнул. Он и сам чувствовал, что ходит по тонкому льду над мутной водой.       — я не знаю, сможет ли он завтра выйти на работу.       — прикрою.       — заходи повидать его, он будет рад тебя увидеть.       — не уверен, — протянул Тэхён, и Юнги больно царапнуло его отчаяние, — последнее время он и от меня бегал. Но я приду, да…       — спасибо, — Юнги протянул руку, и Тэхён пожал ее спустя мгновение нерешительности.       Когда утром следующего дня Юнги сказал Чимину, что тот может не идти на работу, Тэхён прикроет, он просто кивнул, его не интересовали ни причины, ни последствия. Спустя два дня Юнги пожалел, что позволил Чимину не вставать с кровати. Тот буквально жил в ней, поднимался только в туалет и когда Юнги уговаривал поесть, почти не разговаривал, на прикосновения реагировал вяло. Юнги старался быть ласковым с ним, гладил, осторожно касался губами волос, когда обнимал перед сном. Но Чимин будто находился не здесь, или не в себе, или очень глубоко в себе. Это пугало, это по-настоящему пугало. И делало больно.       На третий день Юнги вручил Чимину чистое полотенце и одежду и отправил в душ. В тот же день он выяснил, что Чимин мог находиться в душе очень долго. Вода текла и текла, текла и текла. Не выдержав, он осторожно проверил, все ли в порядке, и увидел, как Чимин просто стоял под струями с закрытыми глазами и, кажется, чуть-чуть улыбался, будто от ударов горячих струй ему становилось приятно. Тогда Юнги сделал мысленную пометку еще раз поблагодарить маму за оплату счетов. Однажды, когда она пришла к нему и нашла целую пачку, то сказала, что оплатит их и все следующие тоже, улыбнулась и добавила, что это ее позорная попытка возместить невыполненные материнские обязанности. Сначала это показалось Юнги глупостью на грани с оскорблением, но задолженности были огромные, а денег у него не было. К тому моменту он опустился до того, что продавал свои полотна за бесценок. Он решил, что выберет меньшее из зол, и согласился. Тем более у него появилась возможность видеться с ней каждый месяц. Может, и для нее это тоже был только предлог.       Чимин вышел из душа с румянцем на щеках, мягкий запах мыла исходил от его кожи. Юнги достал фен и сам посушил ему волосы. Корни отросли, проявляя натуральный темный цвет, сильно контрастирующий с потускневшим блондом. Юнги подумал, что ему всегда нравились волосы Чимина, их естественный оттенок, то, какими пушистыми они были. А еще ему нравились щечки Чимина, которые сейчас совсем ввалились, обостряя скулы, нравились его пухлые губы, которые тот имел привычку чуть надувать, маленькие пальчики, которых тот раньше очень стеснялся. Ему так много всего нравилось в Чимине. Ему так сильно нравился Чимин. Юнги посмотрел на него через зеркало и увидел мутный взгляд. Он словно со стороны наблюдал, как гладил Чимина по волосам, опустив так и не выключенный фен.       Они надели пальто, спустились во двор, нырнули в арку и пошли в другую от сада сторону. Спустя пару улиц, Чимин повернулся к нему и спросил, куда они идут. И это была маленькая победа. Юнги привел его в большую университетскую студию, где у него проходили занятия. Студенты с любопытством, но украдкой поглядывали на парня рядом с их преподавателем. Он начал занятие, оставив Чимину свободу заниматься чем угодно. И Чимин стал осматриваться. Сначала он сидел за столом Юнги, потом начал бродить по аудитории и наблюдать за студентами, отвлекался на окно пару раз, но всегда возвращался, слушал и смотрел за тем, как работали художники. Юнги же наблюдал за ним и с трудом сдерживал радостную улыбку, так было приятно видеть искры жизни в его лице спустя несколько дней созерцания восковой маски. И пусть по дороге домой и в квартире, которую он уже называл «наша», Чимин выглядел смущенным и расстроенным, это все равно были эмоции, а не их полное отсутствие, и Юнги не переставал радоваться.       — Юнги? — Они ужинали за маленьким журнальным столиком. Чимин сидел в кресле, а Юнги — на высоком табурете, как в ту ночь. — Я не понимаю.       — чего не понимаешь? — он отложил тарелку и посмотрел на Чимина, который уставился в свою и держался за ее края, как за спасательный круг.       — зачем ты вернул меня обратно, когда я ушел?       Юнги сглотнул и помедлил, он продумывал каждый ответ, как сапер проверяет каждый свой шаг.       — я беспокоился, потому что ты ушел не попрощавшись. — Чимин машинально кивнул. — И я не возвращал тебя, я предложил вернуться. Ты согласился, — Юнги старался говорить как можно более спокойным и будничным тоном. — Ты не хочешь больше оставаться?       Вопрос повис в воздухе. Юнги затаил дыхание, пока Чимин медленно поднимал взгляд, словно глазные яблоки у него свинцом налились.       — хочу.       Какое же это прекрасное слово. Чудесное слово. Как же сильно Юнги хотелось слышать его почаще. Ему бы хотелось, чтобы Чимин говорил, что хочет клубники или кофе со льдом, хочет сходить в кино или погулять в парке, что хочет послушать музыку, хочет читать, хочет танцевать. Хочет делать, думать, чувствовать, хочет. Хочет, хочет, хочет! Хочет Юнги…       — я тоже хочу, чтобы ты остался.       — на сколько?       — на сколько захочешь, — он облизнул губы, — например, навсегда.       Юнги смотрел на свои руки и просто ждал.       — ты хочешь, чтобы мы были вместе? Как… пара? — Он видел, что пальчики на тарелке сжались сильнее. — Юнги, посмотри на меня. — Конечно, он посмотрел в глаза своему мальчику. — Ты сказал мне, что хочешь, провести со мной день и чтобы каждый следующий был похож на предыдущий. Ты говорил серьезно? Ты имел в виду не выходные?       Неужели он ушел поэтому? Неужели он ушел, потому что подумал, что Юнги хотел просто провести с ним свободное время, а потом вернуть все обратно? Он не поверил его словам…       Юнги отодвинул журнальный столик, разделявший их, аккуратно убрал тарелку из стиснутых пальцев, опустился рядом на низкий пуфик и протянул руки ладонями вверх. Чимин посмотрел на раскрытые ладони и нерешительно вложил в них свои. Юнги вспомнил брошенных котят, которых он подкармливал в детстве, они так же осторожно и медленно подходили, но спустя время ластились к рукам и громко мурчали. Им было очень страшно, но желание получить тепло и ласку было сильнее.       — я говорил серьезно, — пальчики дрогнули, и Юнги сжал их и погладил по выступающим косточкам. — Я хочу, чтобы ты остался насовсем, чтобы мы были вместе как… — он замялся, но продолжил: — Возлюбленные. Если это возможно.       — почему?       Слово повисло в воздухе. Он не был маленьким котенком, его недостаточно было накормить и обогреть, ему были нужны ответы, но не все ответы у Юнги были, и не все он пока был готов говорить.       — потому что я скучал. Так сложилось, что я не мог общаться с тобой некоторое время. Но я просматривал твои соцсети, пока ты не удалил аккаунты. Знаешь, я достал Хосока вопросами и задолжал кучу желаний и обещаний, чтобы тот разузнал о тебе у Тэхёна. А когда мы случайно столкнулись в кафе, я хотел поговорить, но растерялся, а ты сбежал так быстро. А когда мне сказали, что ты встречаешься с другим парнем, я подумал, что мне не на что надеяться… — Юнги вздохнул и посмотрел в распахнутые глаза Чимина. — Наверно, тот день, когда ты пришел ко мне, был очень плохим днем для тебя, но для меня он стал самым счастливым. И я хочу позаботиться о тебе.       — позаботиться обо мне… — Чимин повторил его последнюю фразу так, будто ничего другого даже не услышал. Его глаза потускнели, и Юнги почувствовал, как похолодели пальчики в его ладонях. Чимин отстранился, ушел, спрятался. Потом он моргнул и кивнул: — Кажется, пора спать. Ты будешь ложиться?       Юнги помедлил, всматриваясь в лицо напротив:       — нет, я еще поработаю, — и кивнул головой в сторону холста.       — а, хорошо…       Юнги отвернулся от окна и посмотрел на холсты, прислоненные к стене. Три месяца он писал только Чимина, пока тот лежал в его кровати.       После того дня Чимин пошел на работу. Никогда бы Юнги не подумал, что утренняя совместная рутина может быть такой сладкой, а ведь утро он совсем не любил.       Чимин просыпался всегда недовольный, шлепал по паркету босыми ногами, сшибал косяки по пути в ванную, надувал губы и хмурил брови, когда молол зерна и гремел кофейником. Но при этом он был настолько очаровательным, теплым и настоящим, что Юнги хотелось сгрести его в охапку и никуда от себя не отпускать, дышать им и жить им. Ведь на самом деле он редко позволял себе прикасаться к Чимину. Стоило Юнги только подойти ближе, приобнять, прижаться губами к щеке, он чувствовал, как тот напрягался, сжимался и замирал. Это было даже странно, если учесть, что они спали в одной постели. Только Чимин всегда ложился раньше, закутывался в одеяло с головой и затихал. Юнги же приходил уже за полночь, выключал свет и в темноте прислушивался к дыханию рядом. Когда же оно становилось ровным и размеренным, он позволял себе, как вору великих ценностей, украсть поцелуй в волосы. Чимин покрасил их, и они стали темными по всей длине и в первые дни резко пахли, но Юнги все равно зарывался в них носом и травил себя, но не запахом, а отчаянием.       Да, отчаяние преследовало его день ото дня, а точнее, каждый день забиралось в него все глубже, под кожу, в мышцы, до костей. Но он давил его еще глубже и отказывался признавать. Только все писал Чимина на каждом холсте. Он даже перестал думать о сигаретах, заменил одну зависимость другой.       Но даже в таких днях он находил утешение. Они часто ходили вместе гулять, смотрели, как закаты тонули в глади садового пруда. Юнги всегда покупал кулек жареного в специях миндаля у старика со сморщенными руками, потому что Чимин прикрывал глаза от удовольствия, втягивая пряный запах, когда они проходили мимо его тележки. Потом, когда становилось темнее, а темнее становилось с каждым днем все раньше, они бродили по любимым улицам. Чимин всегда чуть заметно оживлялся, когда попадал в город, словно он чувствовал себя в нем лучше, чем в пространстве комнат. Они много разговаривали, как раньше, но никогда не касались прошлого, хотя оно у них было тесно связано. Юнги надеялся, что это пройдет, как осенние затяжные дожди проходили, и белым покрывалась земля.       В свой день рождения Чимин тоже ушел на работу. Днём Тэхён прислал фотографию, где тот задувал свечи на торте в окружении коллег. Чимин улыбался и выглядел вполне счастливым. Так Юнги хотел думать и не хотел обращать внимания на его напряженные плечи под голубой рубашкой, которую сам же для него выгладил. Он собирался встретить Чимина дома с подарком, но задержался именно из-за этого самого подарка, и когда открыл дверь в квартиру, то увидел свет в прихожей. Юнги заглянул в комнату. Чимин стоял у окна, в руке он держал телефон, который медленно опускал от уха вниз. Из трубки доносился искаженный тихий голос, но слова невозможно было разобрать с такого расстояния.       — Чимин? — Тот не ответил. — Чимин?..       Юнги подошел и в темном стекле, которое отражало комнату, увидел себя за спиной у Чимина и его замершие глаза. Он не смотрел в окно, он вообще никуда не смотрел. Трубка все еще пищала, и Юнги осторожно взял телефон из прохладных пальцев. Не глядя, он сбросил вызов. Чимин моргнул и повернулся.       — привет, — Юнги взял его за руку. — Все в порядке, мой хороший?       — привет, — голос был надломленный и скрипучий, словно ему передавило связки. — Да, все нормально.       — ты помнишь, что скоро Тэхён и Хосок придут?       Чимин замялся, как будто он забыл, но кивнул.       — да, да… Помню, конечно, сегодня же мой день рождения, вечеринка, все соберутся, надо выглядеть хорошо… — он говорил, как заводная игрушка, словами, которые надо говорить, потому что других у него не было.       — ты всегда хорошо выглядишь, — Юнги улыбнулся и погладил его по плечу. — Сегодня твой день рождения, и ты можешь выглядеть как хочешь и провести его как хочешь. Как и любой другой день.       — да?       — конечно.       Чимин наконец посмотрел Юнги в глаза и улыбнулся, качнулся вперед и несмело обнял его, прижавшись щекой к груди.       — спасибо.       День рождения был у Чимина, а подарок получил Юнги.       — пойду в душ, — он спрятал глаза и быстро ушел в сторону ванной.       Юнги все еще чувствовал руки вокруг талии, тяжесть на груди и мягкий запах. Он закрыл глаза и сохранил эти ощущения глубоко в сердце. Хотелось сделать что-то, закричать, разбить, швырнуть, только бы вытащить своего мальчика из мутного киселя. Но Юнги было страшно, он боялся сделать хуже. И если бы сегодня был его день рождения, он загадал бы стать смелее, чтобы не совершать больше ошибок из-за своей трусости.       Телефон Чимина начал вибрировать, на экране высветилось — мама. Юнги ответил.       — Пак Чимин! Не смей меня игнорировать! Бабушка уже приехала, скоро соберутся все остальные! Так что немедленно бери такси и приезжай сюда! И только попробуй снова меня опозорить!       — это Мин Юнги. — Трубка замолчала.       — Мин Юнги? Мин?       — да, Мин.       — а где мой сын? — интонация в ее голосе неуловимо изменилась.       — в душе. Скоро придут его друзья, чтобы поздравить.       — а мне сказал, что не собирается праздновать, — она раздраженно фыркнула. — Он у тебя? Он с тобой?       Юнги не знал, что именно она имела в виду, но ответил то, что считал правильным:       — да, у меня. Он со мной.       — ха! Нашел себе вариант получше и семью побогаче! — она рассмеялась.       Юнги глаза заволокло гневом.       — он ваш сын, как вы можете быть с ним такой жестокой?!       — не учи меня жить! То, что ты сынок Мина, не позволяет тебе так со мной разговаривать!       — я и не хочу с вами разговаривать! — он шипел, а хотелось кричать, но вода в душе еще не зашумела. — И Чимин не хочет! Не звоните ему больше! Этот номер я заблокирую!       — уже распоряжаешься им? — Юнги не мог понять, почему эта женщина насмехалась.       — я забочусь о нем!       — ну конечно…       Он не дослушал и отклонил вызов. Дрожащими пальцами ткнул в настройки и заблокировал контакт.       Тэхён с Хосоком немного опоздали, но принесли огромный букет. Чимин неловко мялся, держа его в руках, а потом уткнулся носом в бутоны и глубоко вдохнул. Они разрезали торт, открыли шампанское, зажгли свечи. Тэхён и Хосок уместились на кресле, при этом Тэхён скорее уместился на коленях Хосока, а Чимин и Юнги сидели на полу на подушках. За окном догорал закат, и Юнги показалось, что он вернулся в жизнь, где он был не он, но он, и где все было так, но не так. Чимин улыбался все ярче, смеялся все громче и становился все более настоящим, живым, близким, и Юнги снова подумал, что праздник был у него и его задарили подарками.       Он не знал, разговаривал ли Чимин с Тэхёном о случившемся, не знал, что Чимин вообще думал об этом. О них. У Юнги было ощущение, что он метался. Когда Чимин смотрел на него не тем мутным взглядом, а ясным, то эти метания были заметны, он словно одновременно хотел и подойти к Юнги, и сбежать от него. И как только перевешивало желание подойти, что-то внутри дергало его назад, а только он отступал, как желание быть рядом тянуло вперед. Видеть это было мучительно, но Юнги не знал, как помочь своему мальчику. Но еще мучительнее было видеть, как глаза Чимина снова становились мутными и он переставал быть собой. Метания выматывали его. Кто никогда не ходил по этой грани, подсказал бы простое решение. Но простого решения не существует.       Все они делали вид, что собрались в этой квартире как раньше, словно прошло пару недель, а не лет. Не всегда нужно выяснять отношения, бывает, что важнее их сохранить. Чимин задремал на плече Юнги, а потом медленно сполз ему на колени. Хосок и Тэхён вышли на балкон. Хосок накинул свое пальто и кутал в него их обоих. А потом они тихо ушли, никто не захотел будить Чимина.       Он заворочался сам, поморщился от того, что затекла рука, и сел, сонно осматриваясь вокруг. Юнги так и не подарил ему подарок, не успел, потому протянул коробку. Чимин улыбнулся так, что в комнате снова стало тепло, даже с приоткрытой на балкон дверью. Маленькие пальчики развернули бумагу и достали чашку с птенчиком. Она снова была целая, осколки соединяли золотые прожилки. Но она не была прежняя. Чимин продолжал улыбаться, но улыбка была уже не та, и в комнате похолодало. Юнги поднялся и плотнее закрыл балконную дверь. Он думал, что Чимин обрадуется своей чашке, ведь он так плакал, когда она разбилась. Да только плакал он не из-за чашки. Чимин поблагодарил его, поставил птенчика на полку и больше никогда не трогал.       Спустя неделю после дня рождения Чимин пришел позже обычного. Снял пальто, поставил зонтик в угол, отказался ужинать и забрался в кровать.       И не вставал четыре дня.       Сначала Юнги не трогал его, уходил на работу, оставлял еду, но всегда находил ее несъеденной. Он пытался с Чимином поговорить, но тот лишь отвечал, что плохо себя чувствует и ему надо отдохнуть. Потом он позвонил Тэхёну, но тот ничего не знал, кроме того, что Чимин говорил Юнги.       Он отменил свои занятия в университете, чтобы быть дома, потому что боялся оставлять Чимина одного, боялся, что тот может просто исчезнуть, и останется только ворох одеял на кровати. Волосы у Чимина стали грязными и спутались, ресницы слиплись, от него пахло потом и немытым телом.       Под конец четвертого дня Юнги поднял его с кровати, не обращая внимания на сопротивление, которое было слабым и немощным, и усадил в кресло. Он снял с постели белье и постелил чистые простыни, взял Чимина под локоть и повел в ванную. Глубокая чугунная ванна с латунными ножками, которая была старше их обоих, наполнилась водой. Юнги плотно закрыл дверь, чтобы не выпускать тепло, и начал осторожно раздевать Чимина. Тот перестал сопротивляться, смотрел в стену позади Юнги и просто делал, что ему велели, — поднимал то руку, то ногу.       Юнги говорил все, что приходило в голову, рассказывал про Тэхёна и Хосока, про своего друга из университета, который преподавал на кафедре психологии, рассказывал про студентов, про их работы, про погоду, в конце концов, только бы не оставаться в тишине, как будто в одиночестве, хотя их было двое. Но двое ли их было, был ли Чимин тут?       Вся одежда оказалась свалена в угол, и Чимин стоял совсем голый и не пытался скрыть свою наготу. Юнги же хотелось отвести взгляд от выпирающих костей и серой бледности. Но он помог ему перешагнуть край ванны и опуститься в горячую воду. Юнги продолжал говорить, пока мыл Чимину волосы, мягко распутывая пальцами пряди, он продолжал говорить, пока кожа Чимина покрывалась румянцем от горячей воды и пара, он продолжал говорить, пока собственная футболка насквозь промокала от воды и пота, он продолжал говорить. Только бы не остаться в одиночестве. Он перестал говорить, только когда Чимин посмотрел на него ясным взглядом, сидя на крышке унитаза, закутанный в полотенце.       — Юнги…       — что, Мини?       Детское прозвище заставило его улыбнуться, а потом глаза наполнились слезами.       — ах, Юнги! — Чимин выпутал руки из полотенца и кинулся ему на шею.       Они сидели на маленьком коврике в душной ванной, из крана капала вода, и пахло мылом. Юнги гладил голую спину, пальцами чувствуя выпирающие позвонки, а Чимин всхлипывал ему в шею и сжимал руки все сильнее, насколько мог.       — все хорошо, Мини, все хорошо, я с тобой.       Он снова начал говорить, но уже абсолютную бессмыслицу, только бы показать Чимину, что тот не один. Ноги затекли, кафельный пол словно впивался в колени, но Юнги держал своего мальчика в руках и отпускать не собирался.       Чимин расслабился, отстранился, но руки от Юнги не убрал. Его веки и губы немного припухли, он не поднимал глаз:       — я был у врача, — заговорил он монотонно, — рассказал, как чувствую себя, что мне ничего не хочется, нет сил работать, есть, жить, что мысли не покидают мою голову, пока я не отпущу их и не позволю утащить меня в мутный кисель, где ничего нет, и мне там спокойно, ведь не надо принимать никаких решений. Он долго слушал меня, пометки какие-то в блокнотике делал. А потом мы заговорили про отношения, и когда он понял, что меня привлекают не женщины, то… Знаешь, я вроде привык к пренебрежению, брезгливости, даже к агрессии, но не ожидал этого от человека, профессией которого является помощь людям. Он перестал делать пометки в блокнотике, вопросы перестал задавать, а потом, когда я уже не знал, что добавить, он сказал, не пора ли мне уже вести себя как мужчина и прекратить жаловаться на плохое настроение.       Юнги чувствовал, что закипает с каждым словом. Свои эмоции он не мог оформить ни в какие слова. Наконец, Чимин рассказал хоть что-то о своем состоянии, даже за эти крохи доверия он ухватился и готов был радоваться им. Да только как радоваться тому, что именно он рассказал.       — почему ты не позвал меня? Я обещал, что схожу с тобой вместе, — Юнги старался говорить мягко.       — не знаю… — он покачал головой. Возможно, он правда не знал, не привык полагаться на кого-то, даже когда не справлялся сам.       — как ты нашел этого врача?       — он принимает неподалеку.       Чимин никогда не любил общественный транспорт. Ему не нравилось, что люди касались его, стояли слишком близко, толкали плечом или локтем, пусть ненамеренно. Так было всегда, Юнги помнил это, но раньше Чимин справлялся, тем более жизнь в большом городе невозможна без транспорта.       — давай я попрошу у Намджуна контакты другого специалиста, он точно знает кого-то в своих кругах. Хорошо, Мини?       Чимин снова улыбнулся, но больше не плакал.       — ты не забыл.       — не забыл. Это слишком мило, чтобы забыть. — Пока Чимин был таким доверчивым и открытым, Юнги позволил себе провести пальцами по его все еще румяной щеке и пригладил волосы. — Тебе нужно одеться, замерзнешь.       Они поднялись с пола, Юнги с трудом разогнул колени и крякнул, а Чимин посмеялся над ним, и это было лучше любой музыки. Он подал Чимину чистую одежду и вышел из ванной, заметив, что тот вдруг начал смущаться и натягивать полотенце на плечи.       На следующее утро Юнги проснулся от того, что ему было жарко. Он открыл глаза и увидел перед собой лохматую макушку. Чимин лежал у него на груди, обнял поперек туловища и ногу закинул на бедра. Юнги улыбнулся и осторожно погладил пушистые волосы. Несмотря на то, что по вечерам Чимин отворачивался и укладывался на край кровати, ночью он жался к нему. Не раз Юнги опаздывал на занятия просто потому, что не мог заставить себя уйти, когда Чимин так доверчиво утыкался носом ему в шею и сжимал в пальцах край рукава его футболки.       Тишину нарушил звук повернувшегося в замке ключа. Запасной ключ от квартиры был только у его мамы. Юнги быстро встал, пытаясь при этом не потревожить спящего Чимина, натянул вытянутые треники и вышел в прихожую до того, как невысокая стройная женщина успела снять свою шубку.       — Юнги, неужели ты еще спишь? — ее звонкий голос был слишком громким для этой квартиры.       — мы уже выяснили, что наши представления о раннем утре сильно различаются, — Юнги говорил почти шепотом и стоял в проеме двери.       А его мама была догадливой женщиной:       — ты не один?       — не один.       А еще его мама была женщиной деловой.       — кто эта девушка?       — это не девушка, — он встретил ее внимательный взгляд и не опустил глаз. — Может, позавтракаем в кафе, которое тебе нравится?       Она помолчала, поджала губы, но кивнула и подхватила свою сумочку стоимостью примерно как однушка в пригороде:       — жду тебя в машине.       Юнги умылся, сменил треники на черные брюки и натянул такой же черный свитер. Прежде чем надеть такое же черное пальто, он подошел к спящему Чимину и позвал его:       — Чимин? — Тот пошевелился, но глаза не открыл. — Мини, я должен уйти, но я скоро вернусь и принесу тебе завтрак. — Чимин промычал что-то невнятное. Юнги улыбнулся. — Что ты хочешь? Круассан с клубникой?       — и кофе.       — хорошо, — Юнги поцеловал раскрытую ладонь и ушел.       Его мама припарковалась на противоположной стороне улицы. Юнги сел с ней рядом, и она сразу завела машину. Ехать было недалеко, можно было даже дойти пешком, но она ходить не любила, да и не видела в этом никакого смысла, если можно было доехать. Юнги водить не умел, она же управляла автомобилем так уверенно, словно родилась за рулем. Через пару минут она лихо припарковалась перед рестораном. Их встретил официант в белых перчатках, и будь он без перчаток, ей это место совсем бы не нравилось. Она любила демонстрировать свой достаток и свое положение, что было значительно выше положения большинства смертных в этом городе, ведь она была женой Мин Чингхва.       — как дела? — Юнги попытался начать разговор. Их отношения не были нежными, но она всегда поддерживала своего первого, пусть и непутевого, сына и по-своему любила его.       — давай оставим светские беседы для пустых встреч.       — ты считаешь, что я не могу искренне интересоваться, как дела у моей дражайшей матери? — Она улыбнулась. Она хорошо его понимала и тоже любила колко поддевать, словно они были друзьями. Стоит заметить, что для своего возраста выглядела она очень молодо.       — у твоей дражайшей матери дела станут значительно лучше, если ее дражайший сын объяснит, кого он так ревностно прятал за своей спиной.       — ой, прекрати, мам, никого я не прятал! — Юнги поморщился, но поддевку принял как признак ее благосклонного настроения. — Просто было бы неловко так вас знакомить. Хотя на самом деле вы знакомы.       Она подняла брови и покрутила на пальце кольцо с огромным камнем.       — это тот самый мальчик? — ей не надо было продолжать свой вопрос, ведь они оба и так знали, что это тот самый мальчик. — Он живет у тебя?       — да.       — быстро, — она хмыкнула, — месяц назад ты жил один. Принес счета?       Юнги достал из кармана пачку бумаг. Она никогда не призналась бы, что раз в месяц приходила проверить его, а не квартиру, собственником которой являлась по документам, хотя, по сути, все имущество принадлежало ее мужу, потому что глупо было бы думать, что кто-то из них двоих был способен купить такую недвижимость в центре города.       Она ничего больше не спросила о Чимине, даже если ее это волновало, а ее это волновало. Юнги видел, как она кусала губы с внутренней стороны, вместо любимого десерта, который официант в белых перчатках уже поставил на белую скатерть с легким поклоном. Она никогда не лезла в личную жизнь и в постель своих сыновей, в отличие от отца.       — как папа?       — работает. — Этот ответ Юнги слышал сколько помнил себя. — Сухо тоже вливается в дела.       Юнги знал, что для его младшего брата это было неизбежно после того, как самого Юнги списали со счетов. Ему было жаль мальчишку, но при этом он чувствовал облегчение, будто удавку на его шее ослабили. Но не сняли полностью, потому что он никогда не перестанет быть сыном Мин.       — передавай ему привет от меня.       Она грустно улыбнулась и кивнула. Десертной ложечкой отправила в рот маленький кусочек воздушного безе с кремом, и Юнги знал, что она больше не притронется к этой сладости и оставит на фарфоровой тарелочке.       — он скучает по тебе.       «это я скучаю по тебе» — то, что оба они не говорили друг другу. Отец дразнил Юнги в детстве, называл «маменькин сынок». Так и было, только сам Юнги не вкладывал в это пренебрежительный смысл. Он всегда чувствовал свою маму за ее маской, он знал, что она была доброй и нежной, просто не могла позволить себе показывать этого. Или не хотела. Слабости предпочитала прятать, чтобы никто не смог достать ее. Она была женой Мин Чингхва и уже давно не была девчонкой, которая рискнула выбраться из нищеты таким способом. Юнги не знал наверняка, любила ли она его отца, но знал, что она любила его. Он протянул руку через стол и взял ее тонкие пальцы. Их руки были поразительно похожи. А вот Сухо походил на отца, и мама лукавила и вкладывала в его уста слова, которых он на самом деле не произносил.       — он справляется?       — ему даже нравится, — она пожала плечами, словно приняла это как данность. — В конце концов, сейчас дела делают уже не так, как прежде, — на это она просто надеялась.       Домой Юнги пошел пешком. Мама предложила подвезти, но он отказался. На прощание она порывисто обняла его, назвала котенком, как в детстве, и взяла обещание, что он будет в порядке, а если не будет, то позвонит. Хотел Юнги и с нее взять такое же обещание, но заранее знал, что она не сдержит его.       Рассказала ли она мужу, каким нашла их старшего сына, когда спустя несколько дней звонков без ответа пришла к нему домой? Юнги плохо помнил дни до ее прихода, все они слились в один. Потом память наполнилась отрывками — холодный душ, распахнутые окна, звон бутылок, которые она собирала по всей квартире. Мама приходила каждый день, выливала алкоголь в раковину, кормила, сидела рядом. Когда к нему вернулся стыд, то он сгорал от него и боялся смотреть ей в глаза. Но она успокаивала, обнимала и утирала ему слезы. А потом сидела в приемной, пока он был на сеансе. Отец ни разу не позвонил, он был верен своему слову. Наверное, за это его уважали, когда не боялись.       По пути Юнги зашел в пекарню и купил так любимые Чимином круассаны с клубникой и кофе. Когда он вернулся, Чимин сидел на подоконнике. Видеть его не в кровати было приятно, хотя Юнги заметил, что за ночь он снова изменился. Не такой отстраненный, как последние дни, но и не такой открытый, как накануне вечером. Эти качели измотали Юнги, что, вероятно, было несравнимо с измотанностью самого Чимина.       Намджун дал Юнги номер своего знакомого психотерапевта, в профессиональной компетенции которого ручался, и через несколько дней уже Юнги сидел в приемной и ждал. За несколько раз, что он там бывал, он наизусть выучил рисунок ковра, по несколько раз перечитал все брошюрки на журнальном столике, выпил с десяток стаканов дерьмового кофе из автомата, а потом Чимин сказал, что будет ходить один. Спорить Юнги не стал, но каждый раз, когда ждал его дома, замирал и прислушивался, не звучат ли шаги на лестничной клетке.       Тэхён смог уговорить начальство, чтобы Чимина на некоторое время перевели на удаленную работу. Юнги не особо нравилась эта идея, ему казалось, что Чимину нужно выходить из дома, он боялся, что иначе тот и вовсе перестанет вставать с кровати. Но оказалось, что это, наоборот, подействовало благотворно, как будто из его жизни удалили лишний стресс и ему стало легче. Когда Юнги уходил на занятия, Чимин оставался дома, но не лежал в кровати, а сидел на диване с маленьким столиком на коленях и что-то щелкал на своем ноутбуке.       Спустя месяц Чимин начал принимать лекарства и вести дневник. Его поведение менялось, отстраненность сменилась нервозностью, мутный взгляд сменился пристальным, и Юнги чувствовал его спиной, когда сидел на высоком табурете перед холстом.       А однажды шаги на лестничной клетке так и не прозвучали и ключ в замочной скважине не повернулся. Часы работы кабинета психотерапевта Юнги выучил наизусть, и когда они истекли, позвонил Чимину, но тот не ответил. Тогда он позвонил Тэхёну, и тот сказал, что Чимина с ним нет.       Пытаясь не поддаваться панике, Юнги надел пальто, взял ключи, которые Тэхён уже давно отдал ему, и вышел из дома.       Он не ошибся и нашел Чимина там же, где и в первый раз. Квартира больше не ощетинивалась распахнутыми шкафами и вывороченными ящиками, мусор не валялся под ногами, но пахло пылью и затхлостью. Чимин сидел на голом матрасе в свете фонаря за окном.       — Чимин, — позвал Юнги, и тот обернулся, — что случилось?       — ничего. Я решил зайти домой.       — хорошо, — но ничего хорошего Юнги в этом не видел. — Я звонил тебе.       — да? Я не заметил, извини, — а вот врать Чимин никогда не умел.       Юнги сел с ним рядом на матрас, и тот прогнулся под их тяжестью так, что они соприкоснулись плечами. Молчание затягивалось, но Юнги не знал, что сказать.       — ты здесь прибрался? Я помню, что тут был полный бардак.       — нет, Тэхён.       — Тэхён ненавидит прибираться, — удивился Чимин.       — я попросил его.       — а вы, ребята, спелись, — и было непонятно, шутил он или злился.       — не выдумывай, мы бы уже подрались несколько раз, не будь рядом Хосока.       Чимин рассмеялся и вроде немного расслабился:       — им повезло друг с другом, — протянул он, — хорошие отношения, позавидовать только.       — нечему тут завидовать. — Чимин повернулся и посмотрел на него, приподняв брови. — Думаешь у них всегда все гладко? Да ни за что не поверю! В любых отношениях бывают проблемы. Этим двоим можно позавидовать только в том, что они научились эти проблемы вместе решать, не молчать, не бегать, а разговаривать и доверять.       Они снова замолчали. Юнги боялся, что сказал лишнего, но разве он сказал не то, в чем был убежден? И вроде и разозлиться хотелось на Чимина, на себя, не весь гребаный мир! Но и позаботиться хотелось, и оградить Чимина, себя и весь гребаный мир от этой злости.       — ты хочешь остаться дома?       Чимин положил ему голову на плечо и переплел их пальцы:       — нет, я хочу пойти домой.       Вода в душе перестала шуметь. Юнги вздрогнул от внезапно навалившейся тишины. В горле пересохло, и он подошел к холодильнику, чтобы взять что-нибудь попить, но зацепился взглядом за фото. Это была та самая фотография, которую Чимин принес с собой. На снимке они оба улыбались и были на три года моложе и на три года наивнее.       Юнги хорошо помнил тот день, будто это было вчера. Он открыл свою первую персональную выставку и очень волновался за ее успех, ведь от этого самого успеха, или неуспеха, зависел исход его многолетнего противостояния отцу.       Юнги был старшим сыном Мин Чингхва и должен был унаследовать его бизнес. Вот только Юнги этого не хотел. Вот только его отца это не волновало. Он был властным человеком, который построил дело на костях своих конкурентов, и это не фигура речи. Он жил по понятиям, которые впитал тридцать лет назад и которые помогли ему в те годы вместе с доброй долей удачи и еще большей долей беспринципной упертости нажить денег, связей и чувство собственной значимости.       Чем старше Юнги становился, тем яснее понимал, что не такой жизни он себе хочет. С помощью матери, скорее всего, точно он не знал, ему удалось уговорить отца позволить ему пойти в художественную школу. Тот воспринимал все это как детские забавы и спускал с рук, все-таки имея к сыну нежные чувства, но когда Юнги заявил, что собирается поступать в университет искусств, он был в ярости. Они скандалили, Юнги был не менее упертым, умел манипулировать, торговаться и шантажировать, и отец уступил снова, не без вмешательства своей жены, как Юнги узнал уже позже. Так он получил еще пять лет свободы и квартиру в придачу, потому что «глаза бы мои не видели в собственном доме этого неблагодарного засранца!» Неблагодарный же засранец был счастлив съехать из отчего дома, только жаль было оставлять маму, но мысли о ее одиночестве быстро покинули восемнадцатилетнюю голову.       Эта квартира повидала много вечеринок и попоек, была обителью искусства и вольнодумия, и Юнги никогда не скрывал, что она досталась ему с барского отцовского плеча, потому что кто бы поверил, что такой сопляк, как он, мог позволить себе такую площадь в центре города. Такие квартиры доставались либо в наследство от бабушки, пережившей блокаду, либо от богатых родителей, которые не стеснялись «проворачивать дела».       На пятом курсе Юнги кутил и работал отчаяннее прежнего, потому что чувствовал, как гильотина медленно опускается, грозя отсечь его привычную жизнь. А еще был Чимин. Чимин был давно, Чимин был всегда, Чимин был везде. Юнги видел и любовался тем, как дружеские чувства этого светлого, яркого, чистого мальчика распускались и белой ночью однажды весной расцвели нежным цветком первой любви. И был бы он распоследним лжецом, если бы сказал, что цветок этот не хотел. Хотел. Ведь первая любовь случилась не только у Чимина. Какими же они были юными, наивными и несмелыми, и какими взрослыми и многоопытными себе казались! Их дружба переросла в трепетную привязанность, такую, когда неосознанно всегда встаешь рядом, слышишь только один голос и думаешь не о своем благополучии.       За время обучения Юнги смог зарекомендовать себя как художник, подающий большие надежды, и только за счет этого смог выторговать у отца еще пару лет на то, чтобы попытаться реализовать себя в искусстве, но с условием, что он будет уделять время семейному бизнесу. Видимо, отцу все-таки нравилось его упорство, и он тоже возлагал на сына большие надежды. При этом в делах фирмы Юнги был из рук вон плох, настолько же плох, насколько не заинтересован в них. А вот к выставке готовился отчаянно, наивно надеясь, что отец признает его талант и отпустит. Тем более к этому времени Сухо уже вырос и проявлял к бизнесу, а точнее к деньгам, изрядный интерес.       В тот день его мама все организовала — музыку, цветы, шампанское, пригласила нужных людей. На удивление Юнги, отец тоже пришел. С важным видом он ходил от картины к картине, только не смотрел на них.       — поздравляю с первой выставкой, сын! — он хлопнул Юнги по плечу так, что пара капель игристого выплеснулась из высокого бокала. — Я, конечно, ничего не смыслю в этой мазне, но мероприятие твоя мать организовала достойное!       — спасибо, папа, — Юнги запил обиду остатками шампанского и по привычке поискал глазами Чимина. Тот стоял вместе с друзьями и тут же повернулся к Юнги, будто почувствовал его взгляд, и улыбнулся.       — ну так и что теперь? — отец тоже посмотрел на Чимина, и Юнги пошел по залу, уводя его за собой.       — выставка будет открыта пару месяцев… — начал Юнги.       — меня не волнует твоя выставка, я спрашиваю, когда ты нормально займешься делами фирмы. — Юнги даже не удивился подобному выпаду. — Я слишком долго был к тебе терпелив и благосклонен.       — терпелив и благосклонен? — шампанское ударило Юнги в голову, и он от души рассмеялся. — Папа, а ты так и не понял, что я не хочу заниматься делами твоей фирмы?       — это меня тоже не волнует. Я только одного понять не могу, чем ты недоволен? Тебе все на блюдечке подано, бери, ешь! — Мин Чингхва начал заводиться, а Мин Юнги был его сыном.       — что мне подано? — зашипел он. — Нелегальная хуйня, еле прикрытая легальной хуйней?!       — да ты всю жизнь жил не тужил за счет этой хуйни!       — я не просил этого!       — но брал!       — я был ребенком!       — ха! Ну так теперь ты взрослый! Пришла пора расплачиваться!       — ах да, мы же по воровским законам живем, а не по общечеловеческим, где родители обязаны обеспечивать своих детей! Все, что я могу, так это съехать, больше я тебе ничем не обязан!       — Юнги? — мягкий голос оказался совсем рядом. Он оглянулся и увидел обеспокоенные глаза Чимина и любопытные всех остальных. Их с отцом перепалка начала привлекать внимание. — Все в порядке?       — да, Мини, все нормально, иди. — Чимин медлил, и Юнги пришлось осторожно подтолкнуть его в плечо. — Я скоро приду.       Чимин кивнул и вернулся к Хосоку и Тэхёну.       — а это что еще за голубок?       Юнги намеренно перевел тему:       — мне предложили должность преподавателя, и я согласился. Начну работать в сентябре. Квартиру освобожу в ближайшее время.       Он посмотрел на отца и увидел, что тот совсем его не слушал, а неотрывно смотрел в одну точку.       — Мин Юнги, если я узнаю, а я узнаю, будь уверен, — в его голосе звучала явная угроза, — что эта цыпа тебе в трусы лезет, я его найду и по кругу пущу. Мне сплетни не нужны. Так что, если хочешь, чтобы его задница целая была, подумай об этом. Ты ведь у меня мальчик сообразительный и образованный.       С этими словами он развернулся и вышел.       И Юнги забыл угрозу отца в ту же минуту. Официант подал ему еще один бокал шампанского, к нему подходили знакомые и незнакомые люди, чтобы поздравить с открытием, он даже успел дать пару интервью и был опьянен не только алкоголем, но и вниманием, а его тщеславие росло, ширилось и жирело, как кот на сметане.       После официального мероприятия было неофициальное, а потом еще менее официальное с самыми близкими у Юнги дома. Они в тот день так много смеялись! Гремели бутылками в пластиковых пакетах, пока поднимались на самый верх по вышарканным годами ступенькам, стреляли пробками от шампанского в потолок, — и чудо, что хрустальная люстра не оказалась вдребезги на полу, — курили в открытые окна, смотрели в небо и смотрели! Дышали, улыбались, любили и жили, жили, жили!..       Только под утро Юнги проводил задержавшихся гостей до парадной, а когда закрыл дверь и утонул в тишине, что до звона в ушах, и вернулся в комнату, то увидел Чимина, который мирно спал на матрасе поверх одеял, подложив ладошки под щеку. Он даже не заметил, когда Чимин перестал сидеть с ними рядом и прилег, но сейчас был рад не оставаться в одиночестве. Не оставаться без Чимина. Схлынул кураж и возбуждение опьянения, но вместо тоски, которая всегда оставалась как у себя дома с уходом последнего гостя, Юнги чувствовал спокойствие и тихую радость. Он осторожно лег на бок рядом с Чимином и просто смотрел, и просто улыбался. Тот спал тихо, лицо его ничто не омрачало, и было оно таким чистым, нежным, словно ангел залетел в открытое окно и по ошибке остался с ним. Но Юнги был рад этой ошибке. И чем дольше он смотрел в лицо ангела, тем сильнее ему хотелось прикоснуться. Но он не стал, ибо чистота должна оставаться чистой. Закрыл глаза и уснул пьяным беспокойным сном.       И такие сны вскоре стали для него единственными. На его выставку начали приходить отзывы. Каждый день он получал новый поток неприятия, непонимания, насмешек с редкими крупицами добрых слов, которые он перестал замечать в потоке льющегося дерьма. Грязные слова кружили вокруг него и липли к одежде, волосам, коже, и никак их было не стряхнуть, не отмыться. Он тонул и захлебывался гневом, разочарованием, обидой и грустью и пил эту горькую чашу один. Он зациклился и отстранился. Друзья убеждали его не обращать внимания, Хосок был уверен, что все сфабриковано, а Чимин просто был рядом. И Юнги хотелось прижаться к нему и получить утешение, получить хоть каплю того спокойствия, которое только Чимин умел дарить, но он не смел к нему прикоснуться, не смел запачкать его.       Да только Чимина это не особо волновало. Он пришел к Юнги, поймал на улице рядом с домом, когда тот шел в соседний круглосуточный в домашних тапках. Посмотрел, не сказал ничего, кроме своего «привет», и просто обнял Юнги, положил ему руку на затылок и разрешил уткнуться себе в шею и дышать своим мягким запахом. Несколько глотков Чимина были лучше всех глотков из граненого, что Юнги сделал в те дни. Вместо магазина они поднялись в квартиру, Чимин приготовил скромный ужин из того, что было в доме, и они ели и говорили о чем угодно, только не о выставке и не о будущем. Юнги чувствовал спокойствие впервые за долгое время, словно Чимин был его щитом от всех невзгод. Но защищаться нужно было не только от того, что снаружи. Маленькая трещинка медленно, неотвратимо ползла и ширилась, и Юнги чувствовал, что не миновать ему того момента, когда он разобьется и все накопленное внутри хлынет наружу и затопит и его, и его ангела. Юнги не умел надеяться, не хватало ему силы веры, чтобы надеяться на что-то, слишком велик страх разочарования, но он позволял себе мечтать. И вот он мечтал, как всю жизнь проведет в свете теплых глаз, в безопасности маленьких рук и будет писать только одного человека.       Чимин вымыл посуду и ушел. А вечером того же дня Юнги получил сообщение от незнакомого номера. Внутри было две фотографии. На одной они с Чимином обнимаются в арке внизу, на другой Чимин открывает дверь своей парадной. Юнги почувствовал, как его мечта разбилась вместе с ним самим, взял свой кошелек и спустился в соседний круглосуточный, где прыщавый мальчишка продавал алкоголь мимо кассы.       Юнги моргнул, прогоняя воспоминания, отвел взгляд от фотографии и дернул дверцу холодильника, достал бутылку воды и вернулся с ней на диван. Скрипнула дверь в ванную. Юнги поморщился, потому что уже несколько дней забывал смазать петли, и по утрам, когда собирался на работу, ненамеренно будил Чимина, и тот ворочался в одеяле.       Чимин показался в дверях с полотенцем на плечах, с волос капала вода, щеки зарумянились от пара. Он немного пополнел, линии его лица и тела стали мягче, но остались все такими же легкими. Босыми ногами он сделал пару шагов по паркету и замер, когда заметил Юнги.       — ты пришел раньше.       — студенты ушли на какое-то мероприятие. Праздники.       Юнги пожал плечами, и Чимин кивнул. Он рассеянно провел полотенцем по волосам, взглядом мазнул по пальцам Юнги, которыми тот держал запотевшую бутылку воды, а потом замер, заметив свой распахнутый дневник рядом с ним.       — ты читал? — голос у него снова осыпался, и Юнги посмотрел на паркет, уверенный в том, что увидит в щелях стеклянную крошку. Но ничего не было.       — нет, — он попытался не подавать вида, что осколками его все-таки задело и саднило царапины, — последнюю строчку только, ненамеренно, прости, было открыто.       Чимин быстро подошел к дивану, схватил тетрадку, захлопнул и прижал к груди, а Юнги все смотрел на его босые ступни и боялся, что тот сейчас порежется. Чимин поджал пальцы и вздохнул, он испытывал что-то другое, а злостью только прикрыл это. Злостью многое можно прикрыть — стыд, страх, неуверенность, привязанность, боль, разочарование, даже любовь.       Юнги попытался заглянуть Чимину в глаза, но тот отвернулся. Он подошел к холодильнику и тоже достал бутылку воды, взял стакан, отодвинув чашку с птенчиком в сторону, и плеснул в него, разлив немного на столешницу.       — тебе это помогает? — вопрос пришлось задать спине Чимина, потому что он так и не повернулся к Юнги лицом.       — что?       — вести дневник. Тебе помогает это?       Чимин поставил стакан, рядом положил тетрадку, которую держал подмышкой все это время, оперся ладонями на стойку и опустил голову. Его плечи торчали вверх, обтянутые тонкой тканью футболки.       — не знаю… — он вздохнул и повернулся, — я не знаю.       — ты говорил об этом с врачом?       Чимин дернул уголком губ и невесело улыбнулся:       — он все твердит, что надо подождать, потерпеть, что мы на правильном пути, что прогресс невозможен так быстро, но он точно видит положительную динамику, — Чимин повышал голос с каждым словом и дергал край футболки. — Я устал это слушать! Какая к черту динамика! Мне только хуже!       Юнги встал и осторожно подошел ближе. Было сложно понять, чего Чимин хотел больше — чтобы его не трогали или чтобы его обняли и утешили. И никаких подсказок в этой дурацкой игре, в которую Юнги устал и не хотел играть.       — Мини… — он все-таки решился протянуть к нему руку и погладить по оголенной коже ниже рукава, но Чимин дернулся и отошел.       — я не хочу больше пить эти таблетки, Юнги! Из-за них я дерганый, весь как струна натянут! Мне нет никакого покоя! В голове одни и те же мысли, и они все крутятся, крутятся, крутятся!.. — Чимин стиснул руками виски и зажмурился. — Я чувствую себя разбитым, пусть все это прекратится, я больше не могу!       — но врач…       — да к черту его! Он не понимает! Все говорит, что надо перетерпеть кризис и дальше будет лучше! Но как можно терпеть, когда у меня внутри все болит!       Его глаза были ясными, мутный кисель рассеялся и не было больше места, где он мог утопить свои переживания.       Юнги вздохнул. У него тоже болело.       — Мини, я понимаю…       — да что ты понимаешь?! — Чимин впервые кричал на него, впервые открыто так отчаянно злился. — Как ты можешь понять?!       Если струна внутри Чимина натянулась, то струна внутри Юнги лопнула. Кольнуло в груди, но как будто с болью пришло облегчение. Он вздохнул и понял, что больше не боится, ведь нельзя бояться утратить то, что уже утрачено.       — понимаю, потому что сам пил таблетки, меня ломало, я кричал на врача, что нахуй мне не нужны его дурацкие разговоры, а потом рыдал матери в плечо от боли, которую не мог ничем унять. Понимаю, потому что тоже нелюбимый сын и родной отец отказался от меня, когда узнал, что я пьяница с психическими проблемами, а значит, позорю его доброе бандитское имя. Понимаю, потому что я сам не мог заниматься тем, что было смыслом моей жизни, потому что кисть выпадала из пальцев из-за тремора, а в голове билась одна мысль, что я не смогу создать больше ничего прекрасного. Понимаю, потому что человек, которого я люблю, уходит от меня каждый день все дальше и дальше, — Юнги говорил это громко, но ровно, а Чимин смотрел на него широко открытыми глазами. — Ты не доверяешь мне, я это вижу. Ты мечешься. Тебе хочется все отпустить, забыть и жить дальше, но стоит только сделать шаг ко мне, накатывают сомнения, подпитываемые страхом, и ты снова отступаешь, снова крутишь в голове воспоминания, мысли, все свои объяснения и доводы, а потом опять надеешься, а потом злишься, что позволил себе надежду, потому что страх разочарования слишком велик, и все это по кругу снова, и снова, и снова. Это выматывает, это ломает. Я понимаю, потому что я тоже сломан. Сломанные вещи можно починить, — Юнги повернулся к столу и взял в руки чашку с птенчиком, — они могут стать даже красивее прежнего, да только прежними уже не будут. Мини, ты так плакал, когда чашка разбилась, потому что ты любил ее. Не все, что сломано, нужно чинить. Знаешь, сломанных людей нужно любить. Было бы обидно, если бы любви заслуживали только те, кто цел, — он вложил чашку в ладонь Чимина. — И даже если ты сломан, я все равно люблю тебя. И даже если я не заслуживаю любви, я все равно о ней мечтаю.       Юнги отвернулся, отошел к окну. Ветки за стеклом раскачивались от ветра, фонари мотало из стороны в сторону, но никаких звуков из-за стекла было не слышно. Юнги словно забили уши ватой. И глаза, и нос, и рот, и он все никак не мог вдохнуть. Горячим обожгло щеки, он спрятал лицо в сгибе локтя и опустился на пол, чтобы просочиться в щели паркета ко всем другим осколкам, которыми была наполнена эта комната.       А потом Юнги услышал. Он услышал звук удара и обернулся. Чимин тяжело дышал, а на полу лежали осколки чашки. А потом он повернулся, подбежал и порывисто обнял, и Юнги не успел предупредить, что тот может порезаться.       — что ты сделал?       — я разбил ее.       — но зачем?       — ты правильно сказал, я любил ее сильнее всего, когда она разбилась.       — теперь ты не сможешь из нее пить.       — я любил ее не потому, что она полезная. Я любил ее за то, что с ней связано. Но, знаешь, Юнги, я не хочу больше думать об этом. Я хочу оставить это в прошлом. Хочу вырваться из круга. Я хочу жить дальше тем, кто я есть сейчас. С тем, кто есть ты. Ты веришь мне?       — верю, — Юнги ответил сразу, ведь он хотел верить. Как много всего в нашей жизни зависит только от желания.       Чимин откинулся на пол и увлек его за собой. Юнги сосредоточился на простых ощущениях — комок в горле, влажная футболка Чимина, холод пола и тепло его пальцев в волосах. И Юнги думал, как не угодить на место Чимина, как не думать о том, что все им сказанное сейчас, может потерять всякий смысл завтра.       — Юнги?       — да?       — можно спросить?       — давай мы просто будем спрашивать каждый раз, когда нас что-то интересует и перестанем утаивать?       Чимин помолчал, а потом обнял крепче.       — давай, — он помедлил. — Ты пил?       — запойно и долго.       — я помню, что последний раз, когда был у тебя, видел тут много бутылок, но подумал, что ты просто не убрал после вечеринки. Почему никто не сказал мне?       — никто не знал.       — как это?       — я ни с кем не общался.       — но почему?       — не хотел.       — нет, почему это началось?       Юнги и сам думал, как это случилось с ним. Что стало переломным моментом? Но потом он понял, что не обязательно в жизни должна случиться какая-то непоправимая трагедия. Чаще всего с людьми просто ничего не случается. Между бытовыми делами, работой, часами в дороге и свайпами экрана с нами могут происходить вещи, которые мы даже не всегда замечаем, но которые несут с собой последствия. Единицы в пропасть падают, большинство в нее медленно скатываются, по пути обживаются и привыкают, и на дне уже не могут и вспомнить, что было как-то иначе.       — я не знаю, — он пожал плечами. — Моя выставка провалилась, я потерял малейшую уверенность в себе, меня одолевали сомнения и страхи по поводу моего будущего, но еще больше нашего будущего. — Рука Чимина замерла в его волосах. — Быть нами не безопасно, быть нами незаконно… А еще мой отец давил на меня, — Юнги замялся, — и угрожал.       — угрожал? — Чимин осторожно потянул Юнги за подбородок и заставил посмотреть на себя.       — ты знаешь, кто мой отец.       — почему он угрожал тебе? — Чимин хмурился, а Юнги улыбнулся тому, как смело его мальчик был готов его защищать.       — он угрожал не мне.       Чимин нахмурился сильнее, а потом его глаза расширились.       — о, нет, Юнги… — он застонал и зажмурился.       Они лежали на полу, и Юнги думал, что у них все тело потом будет болеть. Но было так хорошо, несмотря на то, что из балконных дверей тянуло холодом. И еще он думал, что ни за что не позволит себе уснуть этой ночью, чтобы она не закончилась, чтобы просто плавно перетекла в утро и в следующий день, и чтобы та ласка, доброта и забота, которой Чимин окутал его, не закончилась, не рассеялась с приходом тусклого зимнего рассвета. Он прижался к Чимину еще теснее, если это вообще было возможно, и тот мягко поцеловал его в висок.       — прости меня, Юнги. Я был жесток с тобой. Мне так жаль… — его голос срывался.       — тебе было плохо, Мини.       — а тебе было плохо из-за меня, — и все-таки он всхлипнул, — я эгоистично упивался своими страданиями.       — нет, мой хороший, ты справлялся с ними как мог. Но тебе не нужно делать это в одиночку. Хорошо?       — хорошо. Вместе?       — вместе.       Путь наверх всегда тяжелее. Но они обязательно справятся. Они наполнят пустые пространства между повседневной рутиной такими моментами, которые и станут их жизнью. Они будут просыпаться в объятиях, вместе пить кофе по утрам, будут дарить поцелуй на прощание, писать друг другу милые сообщения, много гулять, любоваться городом, встречаться с друзьями, слушать музыку, будут смеяться, радоваться, наполнять смыслами бессмысленность существования.       Юнги показалось, что в комнате стало светлее, хотя только свет из прихожей освещал пол у порога.       — Юнги! Посмотри! — Чимин поднялся сам, помог встать ему и потянул к окну за руку. — Снег.       Крупные хлопья медленно кружили в желтом свете фонарей и успели уже укрыть дорогу, ветви деревьев в саду и перила их балкона.       — это хороший знак, Юнги, — улыбнулся Чимин.       — ты веришь в знаки?       — давай будем верить?       — тогда не стоит забывать, что сегодня Сочельник, — Юнги тоже улыбнулся. Он был готов верить во что угодно, хоть в эльфов и гномов, если бы это заставило Чимина чувствовать себя лучше.       — серьезно?       — да, по григорианскому календарю.       — снег такой чистый, — он мечтательно разглядывал кружащиеся снежинки, и обнимал Юнги, прижимая к себе.       Они никогда не будут прежними, невинными и чистыми. Они просто будут людьми, которые совершали ошибки, которые страдали и делали больно другим, но которые достойны прощения и любви.       Юнги не сдержал данного себе обещания и крепко уснул в заботливых руках.       

      ***

             Снег шел всю неделю. Коммунальные службы не справлялись с его количеством, и если дороги еще хоть как-то чистили, то тротуары превратились в тропинки, где горожане, тоже не готовые к таким шуткам погоды, ходили друг за другом след в след.       Юнги ворчал и ругался, черпая низкими ботинками снег, когда пробирался в университет пешком, потому что никаким чертом его было не загнать в переполненные троллейбусы, но восторженно умолкал, возвращаясь домой, где Чимин усаживал его на диван, укрывал пледом, надевал теплые носки и вручал чашку горячего чая, которому Юнги, конечно, предпочитал кофе, но из рук Чимина был готов пить и водицу болотную.       Чимин больше не прятался в углу в кресле, а сидел с Юнги рядом на диване, работал или царапал в тетрадочке. Он не изменился, все так же был всем недоволен по утрам и сшибал косяки по дороге в ванную, раздражался по пустякам, тихо ругался, когда что-то не получалось, надувал губы и в окно смотрел все так же часто и долго. Вот только на Юнги он теперь смотрел по-другому. Он больше не был похож на брошенного котенка. Он ласково улыбался, жался к Юнги вечером на диване, прикасался нежно и не отводил глаз, когда они говорили. Словно день за днем он по кирпичику разбирал стену, которую сам же вокруг себя и построил.       И если причиной тому стал внезапно выпавший снег, то Юнги был готов молиться всем богам, ни в одного из которых не верил, чтобы тот не прекращался. Пусть снег идет хоть круглый год, пусть завалит их хоть под самые крыши, только бы никогда больше не видеть стеклянные глаза Чимина, подернутые мутным, только бы никогда больше не видеть, как тот снова воздвигает вокруг себя укрытие и от Юнги тоже. Только бы у него не наступило обострение, с которым он не позволит помочь справиться.       На улице стало морозно. От их огромных старых окон тянуло холодом, и Чимин, стоя на стремянке, заклеил особо большие щели малярным скотчем. Стремянку он так и не убрал и на следующий день пришел с улицы в своем тонком пальто с красными щеками и пакетом с гирляндами. Он развесил их на голые окна, и теплый свет лампочек отражался в черном стекле, от чего света становилось как будто еще больше. Но Юнги видел отражение этих огней только в глазах Чимина, который любовался своей работой, встав посередине комнаты и уперев руки в бока.       На следующий день Юнги зашел в магазин и купил два одинаковых длинных пуховика, только себе черный, а Чимину зеленый, как лапы ели, пару веток которой тот притащил откуда-то с улицы и поставил в вазу. Чимин подарку обрадовался, пуховик сразу надел и потащил Юнги гулять. Снег хрустел у них под ногами и ярко искрился. Снег лежал на ветках деревьев, снег опять был в ботинках у Юнги, снег был на шапках мальчишек, что катались с берега пруда на лед, снег был на крыше фургончика, где они купили какой-то сладкий горячий напиток со специями. Юнги никогда особо не любил снег, но в этом году он принес с собой столько радости и чистоты.       Чимин пытался слепить снежок, но снег был рыхлый и рассыпался по рукавицам. Тогда он попробовал столкнуть в сугроб Юнги, но в итоге свалился сам. И сколько бы эта хитрая мордочка ни просила помочь ему встать, Юнги не повелся. Чимин, конечно, надулся, с трудом выкарабкиваясь из сугроба, и пришлось пообещать ему купить по дороге домой еще кофе и круассан с клубникой. А у самого дома Чимин запрокинул голову вверх и смотрел на фонарики, которые теплым горели в их окнах. И не только в их. Весь город утопал не только в снеге, но и в свете ярких фонариков. Впервые за долгое время Юнги удалось почувствовать волшебство, которое год за годом усердно пряталось в пробках, очередях, суете и слякоти. И волшебство было с ним рядом. Шмыгало красным носом, ворчало на мороз, самостоятельно развешивало гирлянды на окнах и вылезало из сугроба, ворча и ругаясь, а еще волшебство сверкало на него глазами и прятало улыбку в пушистом шарфе.       Каждый вечер Чимин включал старый проигрыватель, который раньше пылился у Юнги в углу. Пластинок было мало, и они сходили в комиссионку неподалеку. Там Чимин не один час рылся в коробках и выбирал себе пластинки, пока Юнги сидел рядом на низенькой табуреточке, как детсадовец, и обливался потом в жарко натопленном помещении. И он просидел бы там еще сколько угодно времени, ведь то, с каким желанием и упоением Чимин выбирал себе пластинки, было сущим волшебством. И то, как они звучали в их доме с легким хрустом и шелестом, тоже было волшебством. Все, чего Чимин касался, наполнялось волшебством. Только Юнги хорошо помнил, что волшебство в старых сказках рассеивалось в полночь, и каждую ночь он прижимал своего мальчика к себе ближе и загадывал желание, чтобы сказка не закончилась, чтобы магия не рассеялась с первыми лучами солнца. Возможно, его спасало то, что рассветы в их город в это время года просто не приходили, но утром Чимин был таким же, как вечером, ласковым, теплым и живым.       Накануне Нового года, когда они лениво завтракали около двух часов дня, щелкнул замок входной двери. Чимин напрягся, но Юнги знал, кто мог прийти, и успокоил его. Маленькая женщина в шубе до самого пола открыла дверь и с порога спросила, может ли она войти. Юнги взял у матери картонные пакеты из дорогих магазинов, помог ей снять меха, пока Чимин суетился на кухне, наливая чашку зеленого чая, который Юнги шепнул ему сделать. Госпожа Мин сняла свои высокие каблуки и стала еще меньше. Она прошла в комнату, быстро окинула взглядом пушистый плед на матрасе за ширмой, диван, заваленный подушками, гирлянды на окнах, холсты у стены и остановила свой взгляд на Чимине, который кусал губы и заламывал пальцы. Она улыбнулась и сказала, что рада снова видеть его. И Юнги был уверен, что это правда. Они выпили вместе чаю с воздушными пирожными, которые она принесла, поговорили о погоде, праздниках, подарках и суете — о совершенно не важных вещах, упустив все важные, и Юнги был ей так благодарен, потому что чувствовал в этом столько любви и заботы своей мамы, что хотел взять ее тонкую руку в свою и погладить, но не стал, конечно, потому что тоже заботился о ней и любил. Перед уходом она подарила им кашемировые шарфы, которые, наверняка, стоили ужасно дорого, крепко обняла Чимина, встав на цыпочки, и что-то шепнула ему, от чего он смущенно улыбнулся. А потом обняла Юнги и тихо сказала ему на ухо, что Чимин очень красивый и милый и она рада наконец видеть своего сына счастливым. Юнги обнял ее крепче и глубоко вдохнул запах духов, которые она не меняла с самого его детства. Когда она ушла, пожелав им счастливого Нового года, Чимин достал из пакета шарфы и на дне брендированного пакета нашел мандарины, которые для Юнги стоили дороже кашемировых шарфов из модного магазина. Они накинули свои подарки на плечи и еще долго сидели на диване и ели мандарины, которые Чимин чистил для Юнги. На кофейном столике стояла тарелочка с едва надкушенным пирожным.       — моя мама не звонила мне с дня рождения, — он не позволил себе паузу, которую Юнги мог бы заполнить сожалением. — Я не жалуюсь! Наши разговоры никогда не заканчивались ничем хорошим, по крайней мере для меня… — он усмехнулся. — Просто, когда я увидел ваши с мамой теплые отношения, мне стало немного грустно.       Наверное, никогда дети не перестанут желать любви своих родителей.       — Мини, — Юнги повернулся к нему лицом, — она не звонила, потому что я заблокировал ее номер на твоем телефоне, — и он не позволил себе паузу, которую Чимин мог заполнить злостью на него. — Прости меня! Но когда я увидел, что она сделала с тобой одним телефонным звонком, то, как она жестоко с тобой поступала, я взбесился! Я понимаю, что не имел никакого права влезать в ваши отношения, но я ни капли не раскаиваюсь! Потому что не хочу, чтобы она делала тебе больно! — Юнги горячился, его слова стали ломкими и сыпались к стеклянной крошке в щелях паркета, которую они никогда не смогут оттуда убрать.       Чимин обнял его и сгладил все острое.       — я не сержусь. Спасибо, что рассказал. Я и сам не лучший сын. Все это время я не пытался ей позвонить и даже радовался нашему обоюдному молчанию. Думаю, я позвоню ей позже, наберусь сил и смелости, и мы поговорим.       За окном снова пошел снег, и было так тихо, что Юнги казалось, будто он слышит, как белые хлопья падают с небес на землю. Чимин задремал, и его сопение делало тишину еще слаще, и Юнги не мог надышаться ею. Время замерло, но не остановилось. Сумерки заполнили комнату, которая была им целым миром. Юнги чувствовал покой, именно этот подарок он так хотел получить. Если этот год уйдет мирно, то пусть следующий мирно войдет в этот дом, в этот город, в них самих.       Чимин проснулся, осмотрел комнату, и у Юнги замерло сердце, потому что этот сонный взгляд напомнил пустой и мутный. Но Чимин повернулся к нему и улыбнулся, и Юнги снова вдохнул.       Они приготовили закуски, остудили шампанское, Чимин зажег фонарики и свечи, включил пластинку. Вскоре пришли Хосок и Тэхён и наполнили их тишину шумом и смехом. Дверь не была закрыта, и заглянули друзья Юнги из университета, пришел Намджун. Все приносили еду и шампанское, улыбки и радость. Разговоры перетекали с темы на тему, эмоции искрились в гранях бокалов, и смех отскакивал от капель хрустальной люстры. Юнги казалось, что настоящее наложилось на его прошлое и он одновременно видит и то и другое. Он закрыл глаза, подождал и открыл снова, чтобы картинка сфокусировалась, и в глазах не рябило, и сердце не ныло. Чимин и Тэхён танцевали вместе и хихикали, Хосок уплетал закуски и с чувством о чем-то спорил с девушкой с острым каре, Намджун протянул Юнги бокал:       — кажется, Чимину лучше.       Юнги взял бокал и кивнул.       — мы поговорили.       — я так и подумал, — щеки Намджуна украсили ямочки. — Никакая терапия так не работает.       — он хотел бросить лечение.       — не удивлен. Часто прогресс пугает пациентов, особенно тех, которые избегали проблемы.       Юнги снова кивнул. Он смотрел, как Чимин дурачился с Тэхёном, на его улыбку, из-за которой глаза превращались в полумесяцы. Он был таким живым!       — мне страшно, Джун.       — боишься отката? — Юнги боялся всего. — Он может случиться, но тебе удалось вытолкнуть Чимина из его зацикленности, это очень хорошо.       — я не знаю, как это случилось.       — вы поговорили, — Намджун снова улыбнулся. — И, несмотря ни на что, он расположен к тебе.       — он как будто посмотрел на меня иначе, словно проникся сочувствием…       — и ты заслуживаешь сочувствия, как и он сам.       — ты гребаный проповедник, Ким Намджун. — Тот рассмеялся.       — нет, я просто твой друг, — он положил Юнги руку на плечи, — тебе крупно повезло.       Они посмеялись вместе.       — готовишься к выставке? — Намджун кивнул на холсты, прислоненные к стене. Один из них Юнги не перевернул изнанкой, и тот сильно контрастировал с теплой атмосферой, наполнявшей комнату.       — не знаю… Я не выставлялся с прошлого раза.       — портрет очень хорош.       — и у меня таких много.       — на всех Чимин?       — нет. На всех апатия.       Холсты были заполнены серым, синим, мутным. На всех холстах глаза без зрачков, которые ничего не видят. Или никуда не смотрят.       — подумай о выставке, Юнги. Тебе пора выбираться из студенческих мастерских.        Все вместе они отсчитали двенадцать ударов часов и кричали ура на балконе. Вдалеке яркими цветами небо раскрасил салют, все шумели и смеялись, звенели бокалами и пили шампанское, чтобы заветное желание точно исполнилось. Юнги желание тоже загадал и сделал два глотка — за себя и за Чимина, которому алкоголь пить было нельзя.       Хосок с Тэхёном целовались на балконе еще долго и напустили холода в комнату, сами продрогли и с алеющими щеками заскочили обратно, и Юнги сделал им кофе. Он все смотрел на Чимина, пока молол зерна, пока наливал воду в гейзерку, пока она пыхтела на плите. Карета не превратилась в тыкву, волшебство не рассеялось. Может, это не волшебство вовсе? Пусть так. Не надо ему волшебства. Он хотел самой обыкновенной жизни с самым обыкновенным человеком рядом. И если глоток шампанского в новогоднюю ночь не поможет — и ладно! Он сам приложит для этого все усилия.       Звуки взлетающих салютов еще долго разрывали тишину в клочья. Друзья разошлись, даря друг другу крепкие объятия и пожелания счастливого нового года. После вечеринки Юнги всегда накрывало странное чувство. Только что комната была наполнена людьми, разговорами, улыбками, смехом, но осталась лишь тишина, пустые бокалы и аромат мандаринов. И словно тут нужны титры, но это жизнь, и титров не будет, а будет только тянущее чувство внутри, которое и назвать никак нельзя.       Чимин подошел, обнял за пояс и положил подбородок Юнги на плечо. Тянущее чувство никогда никуда не денется, но его можно притупить нежным теплом любви к другому человеку.       Они помыли посуду, убрали мусор, проветрили комнату и легли в постель, чтобы уснуть и проснуться в дне следующем. Самом лучшем дне, самом тихом и спокойном — первом дне нового года. Знал ли этот день, что он чем-то отличается от других?       — Юнги? — тихий шепот и прикосновение к плечу разбудили его. Было светло. — Ты спишь?       — теперь уже нет…       — извини, — ни капли раскаяния в голосе. Юнги улыбнулся. — Я есть хочу.       — уже?       — что значит уже? — а вот наигранная обида прозвучала заметно. — Время обеда!       — поешь, Мини, — не открывая глаз, Юнги видел, как надулись пухлые губы. — Эй! — а вот тычок в бок заставил его открыть глаза.       — я не буду есть без тебя, — Чимин сидел на кровати со сложенными на груди руками. Старая футболка чуть сползла с плеча.       — это шантаж, Мини.       — это любовь, Юнги.       Юнги прищурился:       — любишь меня?       — на голодный желудок не так сильно, как мог бы.       — маленькая злючка, — Юнги ухватил Чимина за руку, уронил на себя и сжал в объятиях, из которых тот начал усиленно вырываться, но вскоре оставил попытки и устроился поудобнее у него на груди.       — Юнги?       — ммм?       — все будет хорошо?       — будет, мой хороший.       Юнги гладил Чимина по спине, потому что знал, как сильно ему это нравилось. Он любил легкие прикосновения, любил, когда его нежили и ласкали. И как же легко становилось на душе от того, что Чимин ему доверял.       — я все еще голодный.       — не могу встать, ты придавил меня к кровати.       — ой, Юнги! — Чимин завозился и встал. — Я в душ и рассчитываю на чашку кофе, когда вернусь.       Он попытался спрятать улыбку за грозным выражением лица и ушел. Скрипнула дверь, петли которой Юнги так и не смазал.       Послушав некоторое время, как шумит вода в душе, Юнги встал и, не утруждая себя тем, чтобы надеть штаны, прошлепал в сторону кухни в одной футболке. Он умылся в раковине, прополоскал рот и выпил воды. Снег прекратился, и среди плотных облаков Юнги увидел кусочек неба. Он не заметил, как из ванной вышел Чимин и тоже посмотрел в окно:       — давно мы не видели небо.       — давно.       — я скучал.       — я тоже.       — такая безделица…       — не для нашего города.       Они улыбнулись. Чимин подошел к проигрывателю и поставил пластинку. Комнату наполнила спокойная музыка.       — Юнги, ты не танцевал вчера со мной.       — ты был занят Тэхёном.       Чимин закатил глаза:       — прекрати! Он танцевал со мной, потому что ты не звал!       — ох, опять я виноват, — он улыбнулся. — Потанцуешь со мной, Мини?       — сейчас?       — именно сейчас.       Чимин рассмеялся заливисто и громко, но подошел к Юнги и положил руку ему на плечо, а другую вложил в ладонь.              Don’t you think that it’s beautiful       A new day dawns we get to live some more       Don’t you think that it’s beautiful       Not everyone gets to do it all              Они медленно танцевали, прижавшись друг к другу, оба в трусах и растянутых футболках, к босым ногам прилипали конфетти от новогодних хлопушек, а в окно заглянул драгоценный луч солнца. Чимин улыбался Юнги открыто и доверчиво и мурлыкал слова песни:       Never too late, never too late to try       Make your mistakes keep on the move       That’s life              — Юнги? Я хочу поцеловать тебя.       — хочешь? — это чудесное слово, которое ему так сильно нравилось.       — хочу. Очень сильно хочу. А ты?       — я тоже.       Чимин потянулся вперед и коснулся губами, своими невозможно мягкими, губ Юнги. Они не целовались с той ночи, когда Чимин с осколками в руках прибежал в этот дом. И Юнги мечтал, потому что надеяться он пока так и не учился, что он будет мальчика своего теперь целовать каждый день. Каждый день, начиная с первого дня этого года. Он прижал Чимина к себе ближе, крепче, сильнее.       — Мини…       — я хочу позаботиться о тебе.       — хочешь?       — очень хочу.       — мое любимое слово, — улыбнулся Юнги.       — какое?       — хочу.       — почему? — Чимин тоже улыбнулся.       — потому что, если ты хочешь, значит все на самом деле хорошо.       Они не будут прежними, они совершили свои ошибки и совершат новые. Но они продолжат двигаться вперед, будут жить свои жизни вместе. Среди обыденности будут любить и оберегать.       И это красиво.