Апатия

      Чимин стоял у окна и смотрел на пожелтевшие верхушки деревьев. Третий год подряд он наблюдал осень отсюда, смотрел, как увяданием украшает она все вокруг, и чувствовал ее присутствие внутри себя. Осень ничего не обещала ему, не давала никаких надежд, но она утешала его и дарила покой. Осень позволяла расслабиться и насладиться ее нежными прикосновениями. Каждый теплый и солнечный день был драгоценен, ведь мог стать последним. Осенью время нужно было замедлить, желательно остановить, и Чимину нравилось это, и даже зная, что все его усилия напрасны и осень уйдет, ласково поцеловав на прощание, он чувствовал грусть теплую. Неминуемость предела делала каждое мгновение ценным, Чимин физически ощущал течение жизни, а себя — пронзительно живым. Мутный кисель больше не топил его мысли, не застилал глаза и не забивал уши.       Дверь на балкон была приоткрыта и свежий воздух проникал в комнату вместе с золотистыми лучами — последними подарками, которые лето оставило о себе на память. Чимин проследил взглядом за полоской света, что упала на досочки паркета и спряталась под диван. Нога за ногу, он прошелся по этой дорожке и улыбнулся — вспомнилось, что он играл так в детстве, только шагов тогда приходилось делать больше и раскидывать в стороны руки, чтобы удержать равновесие, будто он шел по канату. Воспоминание было таким же ярким, как высокое небо, блюдцем опрокинувшееся над садом и всем городом. Эти приветы прошлого стали всплывать в памяти все чаще. Чимин подхватывал каждое, пальцами стирал с них остатки мутного киселя, разглядывал и удивлялся — неужели все это было с ним? Неужели все это он? С каждым воспоминанием становясь ярче, становясь целым, он стоял на ногах увереннее и не надо было раскидывать руки. Только, чтобы обнять. Обнять Юнги.       И оказаться в его объятиях. Скоро он вернется домой, и, только заслышав шевеление ключа в замочной скважине, Чимин выйдет в прихожую, чтобы увидеть, как тот войдет в дверь, как улыбнется и скажет тихое «привет». Юнги снимет обувь, повесит пальто на крючок, подойдет и обнимет, объемлет теплом, коснется губами за ухом и шепнет «я скучал, мой хороший».       Чимин улыбнулся, ведь Юнги говорил это всегда, даже если они не виделись пару часов. А ведь за два года вместе они и не расставались дольше, чем на несколько часов. Каждый день Чимин засыпал, обнимая Юнги, и просыпался в его объятиях. Зачем ему перемены, когда существовало такое постоянство?       Хрустальные капли люстры рассыпали по стенам солнечных зайчиков. Чимин сел на диван, подогнув под себя ноги, и снова посмотрел на небо в окне. С улицы доносился шум проезжающих машин и звуки веселья с детской площадки в саду. Он так привык к этому, что полюбил. Всей душой полюбил эту квартиру, скрипучий паркет елочкой, пять огромных окон и маленький балкон, полюбил узкую лестницу с вытертыми ступеньками, двор-колодец и гулкую арку, полюбил улицу, сад напротив и кофейню за углом. Чимин полюбил свою жизнь.       Когда позволил себе поверить, что Юнги любит его.       Разбитым птенчиком Чимин влетел в эту комнату той осенью. Бережные руки Юнги не позволили ему развалиться окончательно, но мысли заставляли сомневаться, гнали прочь, нашептывали страшные вещи — то бросали его в отчаяние, то утапливали в безразличии, то разжигали дикую злость. В те дни ему все время было тошно и хотелось, пусть слабо, чтобы это прекратилось, даже если прекратится он сам. Чимин не сомневался, что находиться с ним было невыносимо, но Юнги оставался рядом, продолжал удерживать острые осколки, был терпелив и мягок сердцем, сам страдая от ненамеренной жестокости.       Никогда прежде Чимина так не любили. Любовь Юнги была тихая, бережная и нежная, кроткая, но сильная. Юнги любил. Но как много ему пришлось претерпеть из-за этой любви.       Чимин смутно помнил месяцы их первой осени вместе. Иногда ему удавалось вынырнуть из густого киселя, в котором он добровольно тонул, вдохнув глубоко, и первое, что он видел, — глаза Юнги, первое, что чувствовал, — его руки. Каково тому было видеть Чимина таким, терпеть всплески эмоций, которые тот не мог контролировать и изливал ядовитой агрессией? Чимин вздохнул, он все еще учился не винить себя за это, не замечать осколки стекла, острой крошкой застрявшие в щелях паркета, которые останутся там навсегда, пока они оба будут оставаться здесь.       Он поднял глаза от пола и оглядел комнату. Никогда ему не привыкнуть к ее огромному размеру, как никогда уже не почувствовать себя хорошо в маленьких коробочках других квартир. Они почти ничего не поменяли здесь, только заимели холодильник побольше, чтобы Хосоку всегда было чем поживиться, спрятали вещи в двустворчатый шкаф, который достался Юнги в подарок от какого-то знакомого реставратора, и купили стол, потому что устали принимать друзей на полу, хотя Чимин с теплом вспоминал их душевную новогоднюю вечеринку, когда все закуски не поместились на маленький кофейный столик и пришлось расставлять тарелки и бокалы по всем возможным поверхностям. То был первый раз, когда Чимин чувствовал себя легко, смеялся, включал любимые пластинки, танцевал с Тэхёном и намеренно не обращал внимания на тревожный взгляд Юнги. И пока часы отсчитывали двенадцать ударов, а все вокруг загадывали желания, Чимин тоже загадал свое и тихонько прошептал под звон бокалов, веселые поздравления и звуки взлетающих в небо фейерверков. Он попросил, не зная, к кому обращался, никогда больше не оказаться в мутном густом киселе, и пусть он не мог выпить за это шампанского, потому что пил таблетки, все равно почувствовал его игривый вкус — на губах Юнги. Тот подошел, притянул Чимина к себе, поцеловал мягко и тихо сказал: «счастливого нового года, мой хороший». В его глазах Чимин увидел свое отражение, блики свечей и фонариков, распускающиеся цветы салютов и надежду. Чимину ее, крохотную, захотелось взять в руки и спрятать в сердце, но он только крепче сжал руки Юнги, мысленно тому обещая, что надежда сбудется, что он приложит к этому все усилия, а вслух сказал: «счастливого нового года».       Утро первого дня того нового года было очень счастливым. Они увидели лучик солнца, танцевали в его свете, пили кофе, ели прошлогодние закуски и не утруждали себя тем, чтобы одеться до самого вечера, который, как в любой зимний день, наступил очень быстро, пока к ним не ввалились Хосок с Тэхёном. Юнги долго ворчал, что даже первое января ему не дадут провести спокойно, валяясь на кровати в одних трусах, на что Тэхён только фыркнул и попросил быть повежливее с теми, кто приносит еду, а не пугать их видом своей тощей задницы. Чимин давно заметил, что между этими двумя отношения были натянутые — Тэхён поддевал Юнги при любом удобном случае, а Юнги, в свою очередь, реагировал на колкости резко, что удивляло Чимина, ведь ему казалось, что тот обладал удивительным терпением, хотя, возможно, терпелив Юнги был только с ним. Хосок тут же подлетел к Тэхёну, отвлек того шутками и поцелуями, и Чимин последовал этому примеру — обхватил Юнги руками за пояс, прижался к спине и положил подбородок ему на плечо, касаясь щекой уха: «не слушай Тэхёна, — прошептал он, — мне твоя задница нравится». Юнги усмехнулся и покраснел, Чимин почувствовал жар от его кожи и как расслабились мышцы плеч. Ему в Юнги, на самом деле, нравилось все, и Чимин решил, что первый день нового года — это хороший повод начать говорить своему парню это почаще. Хотя бы говорить, на большее он был пока не способен.       Тэхён извлек из холщовой сумки с десяток контейнеров с домашней едой. Оказалось, что они уже успели побывать в гостях у его бабушки и родителей Хосока. Чимин обожал бабулю Ким за ее жизнерадостность и веселый нрав! Она со вкусом одевалась, носила перстни на каждом пальце, делала маникюр и прическу, ходила в театр с подружками и на свидания с кавалерами, изумительно готовила, читала наизусть стихи классиков и травила пошлые анекдоты за рюмочкой наливки, а еще была без ума от своего внука, во всем ему потакала, бесконечно баловала и плевать хотела на то, что у нее не будет правнуков, главное — чтобы мальчик был здоров и счастлив, а так как счастье Тэхёна во многом было заслугой Хосока, то щедрой любовью был не обделен и тот. Родители Хосока такой широтой души и взглядов не отличались, но обладали чертой не менее ценной — смирением, а еще старшей дочерью, на которую и возложили надежды. Хосок только радовался, что его списали со счетов и оставили в покое, но умудрился сохранить с родителями добрые отношения, ведь он обладал легким нравом и способностью не принимать близко к сердцу ничего, кроме Тэхёна, а Тэхён умел быть таким милым и приветливым, что относиться к нему с нелюбовью было почти невозможно — родители Хосока не стали исключением и довольно быстро попали под влияние его обаяния. Чимин надеялся, что его друг когда-нибудь потеплеет и к его мужчине. Он догадывался о причине резкости Тэхёна, собирался поговорить с ним, но им не удавалось остаться наедине, а чаты не созданы для подобных бесед.       Юнги настаивал на том, чтобы положить еду на тарелки и поесть по-человечески, а не из пластиковых контейнеров, и Тэхён с ним тут же согласился, но чтобы не показаться чересчур дружелюбным добавил, что еды, приготовленной руками его бабушки, достойна только фарфоровая посуда, а раз у Юнги такой нет, то пусть не выпендривается. Хосок закатил глаза и отвесил ему шлепок по заднице, чтобы прекратил уже ерничать и оставил хозяина гостеприимного дома в покое, и, удивительное дело, Тэхён не стал возражать, а Юнги сделал вид, что не услышал упрека и только крепче стиснул ладони Чимина в своих.       До поздней ночи, наступление которой можно было отследить только по часам, ведь за окном оставалось неизменно темно, они разговаривали, слушали музыку, хмельно пили и вкусно ели, но даже вчетвером не смогли осилить все, что приготовила любимому внуку бабуля Ким, и Тэхён, убирая остатки в холодильник и хитро улыбнувшись, пообещал, что они придут еще и завтра, на что Юнги тяжело вздохнул и прошептал Чимину, что им надо срочно куда-то уехать.       Но они, конечно, никуда не уехали, потому что ехать им было некуда да и, откровенно говоря, неохота. Этот дом был для них самым уютным и безопасным местом, а больше их нигде и не ждали. Чимин отгонял от себя мысль, что его мама даже не позвонила, и старался не мучить себя угрызениями совести, что он тоже не позвонил ей — надо было признать, что их взаимное молчание было скорее добрым подарком на праздник, чем поводом для грусти.       Новогодние выходные прошли в праздной лени. Посуду они помыли только через день, в магазин сходили, когда есть было совсем нечего, не заправляли кровать и не носили штаны — полное моральное разложение с пользой для здоровья. Но к вечеру пятого дня, когда от просмотра фильмов и сериалов уже мутило, все пластинки оказались прослушаны по нескольку раз, а видеть дорогих друзей за своим столом стало так же тяжело, как тем приходить, было принято волевое решение отправиться погулять.       Город был удивительно красив, сверкал огнями гирлянд и фонариков, принарядился украшенными лапами ели, но волшебство создавало самое обычное природное явление — снег. Он медленно опускался на крыши и улицы пушистыми хлопьями, словно где-то там наверху баловались ангелы и за бока щипали рыхлые облака. Чимин запустил руку Юнги в карман и взял его ладонь в свою — они гуляли, держась за руки, но никто об этом не знал. Так они думали, и Чимин чувствовал себя счастливым, видя мягкую улыбку Юнги и чувствуя, как тот гладил ему пальцы в кармане.       Мороз нарастал, тучи над горизонтом разошлись, и залитое алым небо показалось совсем ненадолго, чтобы стремительно почернеть. Чимин без надежды смотрел в его высокую далекую темноту — в городе звезд не видно. Но зачем ему звезды в небе, если рядом идет человек, в глазах которого целая вселенная? У Юнги покраснели щеки и нос, он натянул шапку до самых бровей, поднял плечи и кутался в шарф, а у Чимина теплело в груди от нежности накатившей. Он остановился, и Юнги остановился тоже, потому что рука Чимина все еще была у него в кармане, в его руке.       — Юнги?       — замерз, мой хороший? — тень переулка укрывала их.       — это ты замерз, — Чимин шагнул и встал совсем близко, поправил Юнги шапку, а потом прижался щекой к щеке и закрыл глаза, — а мне так тепло уже давно не было.       И так много было чувств в таком кротком прикосновении.       — спасибо, Мини, — Чимин скорее чувствовал его слова, нежели слышал.       Чимин не знал, за что Юнги его благодарил, и не стал спрашивать, потому что и сам испытывал благодарность, но не смог бы объяснить ее причину. Может быть, за то, что Юнги все это время был рядом и не собирался уходить, за то, что оберегал и заботился, был добрым и нежным, за то, что разделял с ним его меланхолию и был готов утонуть вместе. Но Чимин не хотел позволить этому случиться, потому крепко держался за его руку и стремился к свету. Пусть пока он был способен только смотреть на свет, на свет Юнги. Но разве этого мало?       — пойдем домой? — он грел щеку Чимина дыханием.       И так много в этой фразе. Пойти вместе домой, в их общий дом, в самое безопасное место. Чимин впервые за долгое время почувствовал, что у него есть настоящий дом, куда он мог вернуться, где его ждали и любили.       И они пошли домой. Дороги изрядно занесло снегом, мороз придавливал все сильнее, и они торопились. Арка привычно встретила их эхом шагов, ступеньки сами стелились под ноги, дверь только и ждала, чтобы распахнуться и впустить их внутрь. Они сняли ботинки и куртки, Юнги настаивал на том, чтобы погреться в ванне, и Чимин попросил пойти вместе, потому что странное чувство поселилось в груди, скребло и хрипело, что им нельзя разлучаться ни на минуту. Юнги не стал спорить, просто зашел в ванную, и Чимин услышал звук воды из крана, и вскоре они были в маленькой комнате, наполненной влажным горячим паром. Юнги плотно закрыл дверь, чтобы не выпускать тепло, приглушил свет и начал раздеваться, пока Чимин разглядывал ножки старой ванны в виде звериных лап — они всегда очень ему нравились.       — помочь тебе, Мини? — голос Юнги обнял со спины.       Чимин не стал оборачиваться.        — я сам, — улыбнулся и начал снимать одежду.       Они давно не обнажались друг перед другом. Чимин урывками видел тело Юнги и не стремился показывать свое. Они сохраняли своеобразное целомудрие, хотя жили в одном доме и спали в одной кровати. Чимину так было комфортно и одновременно мучительно. Он не хотел секса и знал почему — врач рассказал ему, но он терзал себя, потому что чувствовал вину перед Юнги за собственную неполноценность, которую называл дефектностью, понимал, что это не способствует выздоровлению, и просто избегал подобных мыслей и ситуаций. Но ему нравились прикосновения, нравилось получать от Юнги ласку, и в себе самом он ощущал много нерастраченной нежности.       — Мини, иди сюда, — голос Юнги звучал чуть ниже обычного, и это Чимину тоже нравилось.       Он снял с себя все и обернулся. Юнги уже опустился в глубокую ванну и протягивал к нему руку, с которой капала вода. Кончики его волос тоже намокли, бледная кожа порозовела, и Чимин любовался его плечами и шеей, забыв о своей наготе. Юнги улыбнулся и поманил пальцем, и Чимин почувствовал, как у него покраснели уши совсем не от пара. Он опустил глаза, смущенно улыбнулся, взял Юнги за руку и шагнул на ступеньку, потом переступил борт ванной, опустил в горячую воду одну ногу и замер, не зная, как ему сесть.       — обопрись на меня, — Юнги мягко потянул его и развел колени, чтобы Чимин мог сесть между его ног, — расслабься.       И Чимин послушался. Он осторожно откинулся спиной Юнги на грудь, положил голову ему на плечо и прикрыл глаза. Он оказался в объятиях воды и бережных рук и не знал, что было горячее.       Они молчали, и только редкие капли из крана изредка разбивали тишину. Юнги рисовал пальцами узоры на его коже и, кажется, что-то тихо мурлыкал. Чимин чувствовал, как разомлел от воды и тепла, от ощущения прикосновений тела к телу. Мысли его текли медленно и все были близко — «зеркало запотело», «трубы ворчат», «кончики пальцев скукожились», «у Юнги бедра узкие, запястья тонкие, вены на руках выпуклые, а у меня мизинцы маленькие, живот впалый и волосы на лобке темные». Тело — обитель жизни, но Чимин не знал точно, в котором теле его собственная душа.       Когда вода начала остывать, Юнги осторожно встал и перешагнул борт ванны, ступив сначала на ступеньку, а потом на пол. Чимин снова увидел его плечи, увидел спину с широким размахом лопаток, ложбинку хребта, ягодицы и ноги. Юнги повернулся к нему и помог подняться, потому что тело, лишенное поддержки воды, казалось непомерно тяжелым. Сняв с крючка большое полотенце, Юнги сначала промокнул ему волосы, а потом укутал плечи. Чимин положил голову Юнги на плечо и прижался всем телом, потому что обнять не мог — руки были под махровой тканью. Юнги целовал его в лоб, щеки, уголки глаз и в кончик носа, пока Чимин не рассмеялся, потом накинул на себя второе полотенце и они пошли в комнату, уселись на диван, завернулись в плед, сидели в слабом свете фонарей с улицы и тихо разговаривали.       Чимину казалось, что он чувствовал Юнги всей своей кожей, и это было хорошо, это было правильно.       Он уснул тогда на диване. Юнги перенес его на кровать, а Чимин даже не проснулся, только утром обнаружил, что крепко того обнимает и не чувствует между ними никакой ткани. С того вечера они спали без одежды. Для Чимина это стало еще одним шагом доверия.       Выходные закончились, а зима и не думала уходить. Вспоминая ее жгучие морозы, Чимин поежился. Чугунные батареи раскалены были так, что нельзя дотронуться, но они все равно не прогревали комнату, потому что от огромных окон разило холодом. Юнги зарекся позвать реставратора, чтобы старые рамы привели в порядок, но сделать это можно было не раньше лета, а тогда им ничего не оставалось, кроме как купить обогреватель, еще одно одеяло и шерстяные носки. Но спали они все равно без одежды, крепко прижимаясь друг к другу.       В январе в университете началась сессия и Юнги пропадал на работе. Он возвращался вечером усталым и раздраженным, на чем свет стоит ругал нерадивых студентов, из-за которых ему приходилось задерживаться, а потом стоять в пробках, ведь идти пешком по такой погоде значило что-нибудь себе отморозить.       Чимин же почти не выходил из дома. В офис он являлся все реже и реже, замечали его там все меньше и меньше, но Тэхён продолжал подкидывать ему небольшие задания по разным проектам. Оплата была сдельная и небольшая, но Чимин все равно не знал, на что ее тратить — он покупал только еду, иногда пластинки и книги. Деньги его не волновали. Его опять стало мало что волновать, но когда он это заметил, то не на шутку забеспокоился. Чимин начал старательно придумывать, чем себя занять, только бы удержаться на плаву, но ничего не хотелось. От этого накатывал страх, но потом пропал и он, а осталась только мысль, что такого состояния надо бояться.       Чимин подолгу оставался дома один. Утром завтракал вместе с Юнги, провожал его на работу, потом сидел у окна и ждал, когда встанет солнце и хоть чуточку рассветет. Слабый свет около десяти часов проникал в комнату и Чимин разглядывал морозные узоры на стеклах, а к шести вечера все снова погружалось в непроглядную тьму. Без Юнги он почти ничего не делал и совсем не ел, только проглатывал книжки одну за другой, выбирая истории легкие и незамысловатые. Но вскоре и это перестало его увлекать, глаза застывали на одной строчке или бежали вперед, оставляя мысль позади, так что, переворачивая страницу, Чимин не мог вспомнить, о чем только что прочитал. Тогда он оставил книги и целыми днями слушал пластинки, закутавшись в плед, от которого слабо пахло Юнги. Когда же тот возвращался, Чимин усаживал его рядом, надевал теплые носки, подкатывал обогреватель ближе к дивану и готовил чай, зная, что Юнги точно выпил за день не одну чашку кофе. Потом они вместе ели, вместе мыли посуду, Юнги рассказывал о студентах, зачетах, экзаменах и показах, а Чимин внимательно слушал, кивал и улыбался — ему была интересна жизнь Юнги, которая происходила не только в стенах их квартиры, но и за ее пределами. Когда же Юнги спрашивал, как Чимин провел день, то на ходу придумывал, чем мог заниматься, и уверенно об этом рассказывал, давно выучив, что ложь звучала правдоподобно, если самому поверить в нее.       Через месяц экзамены закончились, а зима все еще нет. Юнги много времени начал проводить дома, и скрывать от него свое состояние Чимину стало сложнее. Он и сам не знал, зачем притворялся, наверное, не хотел расстраивать Юнги, видеть взволнованный взгляд и понимать, что именно он стал причиной этого беспокойства. Чимин попросил у Тэхёна побольше работы, продолжил вести дневник, но, ко всему прочему, его начала мучить тревожность, он плохо спал и частенько ненароком будил Юнги.       — Мини? — прозвенел будильник, Юнги нужно было вставать и собираться в университет, но они продолжали лежать в постели, обнимая друг друга. — Тебе плохо?       Его голос звучал мягко, его кожа была мягкой, его прикосновения были мягкими, но Чимин сразу напрягся.       — пожалуйста, Мини, не скрывай это от меня, — Чимин услышал в его просьбе мольбу.       Юнги было страшно. Чимин понял, что снова сделал ему плохо, замер и сжался.       — я знаю, что откат может случиться в любой момент, мне говорил об этом Намджун и мой врач, когда я был в терапии, — продолжил он, поглаживая Чимина по плечу, — и я прошу тебя, не закрывайся, не уходи, пожалуйста, будь со мной, мой хороший, — Юнги прижался крепче и уткнулся Чимину в шею, словно котенок, что ищет защиты и помощи.       У Чимина защемило сердце. Не только он нуждался в заботе, не только ему было страшно. Они с Юнги теперь ниточкой тонкой, но крепкой завязаны — натянется она и чувствуют оба. Больно Чимину — больно Юнги, больно Юнги — больно Чимину. Но разве не может это сработать иначе?       — Мини, я все силы приложу, чтобы тебе помочь, веришь?       — конечно, верю, — Чимин повернулся к нему лицом. — Прости, Юнги, я не хотел тебя беспокоить.       — тебе плохо? — вопрос прозвучал снова, и на этот раз Чимин слабо кивнул. — Что случилось?       — просто ничего не хочется. Я знаю, что это плохо, и пытаюсь что-то делать, но только тревожусь!.. — он лежал с закрытыми глазами и говорил тихо.       — мой хороший, — Юнги мягко потянул его, уложил себе на грудь и начал гладить по спине.       Чимину нравилось это, прикосновения были такие ласковые, любящие, что ему сразу становилось спокойнее, он расслаблялся и дышал ровнее. Юнги водил ладонями по его плечам, спине и бокам, спускался к пояснице и оглаживал ягодицы, а потом делал все в обратном порядке снова, и снова. Чимин думал, что если бы в такие моменты он был не он, то от наслаждения мог бы и возбудиться. Но он был он, потому теснее прижимался к Юнги, дышал ему в шею, вдыхая сладкий запах кожи и едва касался губами в невесомых поцелуях.       — Юнги, — тот потерся носом о щеку Чимина, — когда ты так делаешь, я ни о чем не думаю, кроме тебя, а мысли о тебе — самые приятные мысли.       Юнги сомкнул руки и сжал Чимина крепче:       — ты сам это сказал, — он усмехнулся и куснул мочку уха, от чего Чимин начал смеяться и извиваться, пытаясь высвободиться, — теперь ты от меня не отделаешься.       Чимин вспомнил все их дурачества в кровати, и ему стало еще смешнее, ведь они действительно дурачились, а не называли этим словом сексуальные игры. Когда они начали спать без одежды, в их отношения вместо сексуальности прокралось доверие и укрепило их. Чимин считал свою душу и тело непривлекательными, но вверил Юнги. А тот любил так сильно, что его любовь передавалась Чимину, проникала внутрь него, излечивала и прорастала цветами. И хорошо, что Юнги был терпеливым, ведь цветам нужно много времени и много тепла, чтобы распустить свои лепестки.              Чимин смотрел в окно на осеннее буйство красок — желтый, оранжевый и красный на фоне изумительно синего! Солнце постепенно двигалось по небу, и его лучи медленно ползли по паркету, они уже перестали прятаться под диваном и смело перебрались на опустевший мольберт Юнги. Чимин знал, что эта яркость скоро закончится и ей на смену в мире останется только три цвета — черный, белый и серый. Но он больше не боялся их, как той зимой.              Февраль нехотя покинул их город, но зима все равно осталась. Чимин так ждал наступление марта, так надеялся на него, но то был фальшивый март. Вдоль дорог высились кучи грязного снега, асфальт был то мокрый, то скользкий, а небо оставалось затянуто низкими тучами. Неважно, куда направить взгляд — вверх или вниз, — везде черный, белый и серый, а точнее сказать грязный, если бы такой цвет существовал. И Чимин чувствовал себя, как это небо и этот снег, но старался верить, что все это временно — надо подождать, потерпеть, продержаться, ведь за спадом всегда происходит подъем. Но ему было тяжело даже с кровати подняться.       Но он поднимался вместе с Юнги, шел в душ и чистил зубы, готовил кофе и они вместе завтракали. Потом, поцеловав на прощание с обещанием скоро вернуться, Юнги уходил в университет, а Чимин оставался один в тишине квартиры. Он спешил включить пластинку, заправить кровать, вымыть посуду и приняться за работу, только чтобы не дать дурацким мыслям время прилипнуть к нему и утянуть. А когда Юнги возвращался домой, сразу становилось светлее, даже если вечер уже опустился на город. Казалось, Юнги стал солнцем Чимина, солнцем добрым, нежным и ласковым, которое не пряталось за горизонт, а оставалось рядом и грело во тьме. Чимин больше не считал свою привязанность к нему зависимостью и не пытался сбежать, он доверился и принял ее как благо.       А в день рождения Юнги, подарок вдруг получил Чимин — утром в их окна несмело заглянуло солнце. Он вскочил с кровати, как только открыл глаза, закутался в плед, распахнул балконную дверь и босиком выскочил наружу.       — Мини! Ты с ума сошел?! Замерзнешь! — крикнул Юнги, пытаясь найти свою одежду.       — солнце! Юнги! Как красиво, как дышится легко!.. — Чимин глубоко вдохнул прохладный воздух, хрусталем наполнивший пространство за ребрами.       — Чимин, бога ради, зайди внутрь! Ты заболеешь!       Юнги не нашел ничего лучше, как выйти за ним на балкон голышом, и, обхватив за пояс, потянул обратно в комнату. Он захлопнул дверь, повернулся к Чимину и, перекинув через плечо, отнес в кровать.       — что за несносное создание! — ворчал он, опустившись на колени и растирая Чимину холодные ступни. — Не май месяц раздетым на улицу выскакивать!       — не май, — Чимин хихикал, его смешило ворчание Юнги и то, как тот сверкал голой задницей на балконе, хотя в выходной день да в такой час на улице еще не было никого, кто мог бы это увидеть, — март. С Днем рождения, Юнги!       Чимин съехал с кровати на пол, распахнул плед и укрыл их обоих, забрался Юнги на колени и крепко обнял.       — а в подарок ты решил преподнести мне сердечный приступ? — он усмехнулся, обнял в ответ и начал ласково гладить Чимина по спине, хотя делал вид, что все еще сердится. — Я и не мечтал проснуться утром своего дня рождения от вида твоих голых пяток на снегу.       — а кому-то повезло увидеть не только голые пятки, — Чимин снова рассмеялся, но тут же вскрикнул, получив чувствительный щипок за бок.       — поглядите-ка, смешно ему! Сейчас ты у меня похихикаешь!       Юнги подхватил его под бедра, опрокинул на кровать, раскинув плед и начал щекотать. Чимин смеялся и уворачивался, просил пощады и пытался сопротивляться.       — хватит, пожалуйста! Я уже икаю!       Тяжело дыша, Чимин уперся ладонями Юнги в грудь, а тот смотрел так, словно перед ним лежал самый долгожданный лучик солнца. Он наклонился и начал маленькими поцелуями покрывать Чимину шею и плечи, а потом лег рядом и укрыл их обоих одеялом. Чимин разнежился, прижался к нему и закрыл глаза, но даже так видел, что в комнате было непривычно светло, и улыбнулся.       — прости, Юнги, — сказал он, — я просто обрадовался увидеть солнце! Оно так давно не показывалось!       — тогда давай возьмем кофе и пойдем погуляем, — сказал Юнги миролюбиво, — только ты обязательно тепло оденешься!       — мне кажется, что это у меня день рождения, — Чимин ластился как котенок, — я получил столько подарков.       — я тоже получил подарок, Мини, — Юнги привычно гладил Чимина, наверное, ему это тоже было приятно.       — какой? Я еще не подарил его тебе! — Чимин начал вставать, чтобы достать припрятанный пакет, но повернулся к Юнги и поднял брови.       — ты смеешься, Мини, — Юнги держал его за руку и перебирал пальцы, — ты выглядишь таким счастливым! Я даже завидую солнцу, потому что мне ты так не улыбаешься и не радуешься, — он смешно надул губы.       — Юнги, — Чимин улегся обратно и снова его обнял, — знаешь, это, может, прозвучит слащаво и все такое, но ты для меня лучше солнца. Оно непостоянное и безразличное и не придет, когда я нуждаюсь в нем, оно не будет со мной ласково и не позаботится, и не кинется голышом на улицу, чтобы спасти от холода, — Чимин тихо рассмеялся.       Юнги поцеловал его в висок и зарылся носом в волосы:       — мой хороший.       Непостоянное и безразличное солнце вскоре скрылось, но они успели прогуляться в его негреющих лучах, согревая друг друга сами.       Вечером к ним ввалилась толпа гостей с цветами, бутылками шампанского, вина и пива, контейнерами с восхитительной едой бабули Ким и огромным тортом с излишне большим количеством свечей — Юнги насчитал пятьдесят три, на что Тэхён извинился, сказав, что еще тридцати у них не хватило. Гостей они не приглашали, но были уверены, что те придут, как и гости были уверены, что их встретят, потому новый большой стол был уже накрыт скатертью, но за недостающими стульями пришлось спуститься к соседям, благо никто не смог отказать улыбке Хосока.       Чуть позже пришел Намджун, друзья Юнги из университета и куча знакомых художников, реставраторов и мастеров всех мастей, имена которых Чимин забывал только услышав. Народу набилось столько, что в их огромной комнате стало непривычно людно и даже тесно.       Чимин включил музыку, Тэхён разливал напитки, девушки раскладывали еду, а Хосок балагурил. Юнги же усадили во главу стола, и Чимин видел, как тому было неловко от свалившегося на него внимания. Но спустя несколько поздравительных тостов и врученных подарков, он немного расслабился, хотя не переставал сжимать пальцы Чимина под столом. А Чимин заметил, что им не пришлось включать свет, хотя часы показывали половину седьмого. Но около девяти, когда добрая часть гостей разошлась и остались только самые близкие — самые несносные, как прошептал ему на ухо Юнги, — за окном было совершенно темно. Когда же и самые несносные гости, расцеловав именинника в обе щеки ушли, Юнги с Чимином еще долго сидели на диване в окружении хаоса прошедшего праздника и разговаривали. Это был очень хороший день, который Чимин подробно записал в своей тетрадочке, чтобы надолго сохранить в памяти.       Утром их ждала уборка, Юнги ворчал, почему эти два бездельника, имея в виду Тэхёна и Хосока, не являются без приглашения, когда они действительно нужны, но Чимину удалось привести его в более благосклонное настроение чашкой кофе и поцелуями в шею, когда тот стоял у раковины с мыльной пеной на руках.       Солнце опять показалось, и на их балконе растаял снег, звонкой капелью устремившись вниз. Коммунальщики утром выходного дня решили вдруг ударно поработать, и с улицы доносился рев трактора и грохот сгребаемого с асфальта смерзшегося снега, но даже эти, совершенно немузыкальные, звуки заставляли сердце Чимина радостно петь, а самого Чимина дурачиться и радовать Юнги.       Госпожа Мин, как всегда, открыла дверь своим ключом и с порога громко спросила, может ли она войти. Чимин привычно собирался сделать ей чай, но она, обняв сына, велела им обоим одеваться для обеда в ресторан. Юнги тихо спросил, кто приглашен, но в ответ лишь получил, что ему не о чем волноваться.       На первый взгляд место, в которое она лихо привезла их на своей непростительно дорогой машине, выглядело скромным, но в меню, поданном официантом в безукоризненно белом переднике, рядом с названием блюд не были указаны цены, что заставило Чимина усомниться в своем предположении. Он неуверенно ткнул в одно название, которое показалось ему знакомым и незамысловатым, а все остальное заказала госпожа Мин, даже не заглянув в меню. Юнги хмыкнул и спросил, не ее ли это заведение, на что она точно так же хмыкнула и высокомерно кивнула. «Кровь не водица», — подумал Чимин, и что-то кольнуло от этой мысли внутри.       Еду подавали изысканно, приборы блестели хромом, а скатерть слепила своей белизной. Чимин был уже сыт, но блюда все приносили и отказаться попробовать их было невозможно, как и не доесть до последней крошки. А вот госпожа Мин лишь чуть ковыряла каждую подачу новой вилкой и оставляла развалины кулинарного произведения на тарелке.       — когда ты уже перестанешь ограничивать себя в еде, мама? — спросил Юнги, недовольно указав на ее тарелку.       — моя внешность — мой самый ценный актив, — ответила она с назидательной улыбкой и откинула назад блестящую волну длинных черных волос. Если бы Чимин не знал, что она мама Юнги, которому было чуть за тридцать, то мог бы подумать, что госпожа Мин ему старшая сестра.       — мне кажется, тебе пора сосредоточиться на бизнесе и недвижимости, а не морить себя голодом.       — а мне кажется, тебе пора прекратить вести себя так, будто ты моя мамочка! — сказала госпожа Мин, закатив глаза.       Юнги громко рассмеялся, и она засмеялась с ним вместе. Чимин обратил внимание, как поразительно похожи они были в тот момент.       Вернувшись к непринужденной беседе, они обсуждали дела, планы на будущее, общих знакомых, но ни разу не упомянули отца Юнги, его младшего брата и их общий бизнес.       Когда Юнги, извинившись, вышел из-за стола, госпожа Мин взяла Чимина за руку и ласково спросила:       — как у тебя дела, птенчик?       От такого по-матерински ласкового обращения Чимин всегда смущался, краснел и опускал глаза, что ее, похоже, весьма забавляло, и этим она напоминала Юнги — они с ним были теми еще проказниками.       — все нормально, госпожа Мин, спасибо, — сказал Чимин, не убирая руки из ее тонких прохладных пальцев, глядя на которые он вспоминал пальцы Юнги.       — ты выглядишь грустным, милый, — она нахмурилась, — неужели мой сын тебя обижает?       — что? Нет! — Чимин расширил глаза и отчаянно замотал головой. — Юнги самый заботливый человек из всех, что я встречал в своей жизни!       — хорошо, — сказала она, помолчав, — это я его таким воспитала, — и самодовольно улыбнулась.       Они рассмеялись. Разговаривать с ней было легко и приятно, хотя Чимин и предположить не мог, что скрывалось в голове этой женщины, она, как говорится, была себе на уме. Но в том, что она любила Юнги и горы могла ради него свернуть, Чимин был уверен.       — госпожа Мин, могу я спросить?       — конечно, крошка, спрашивай, — она убрала руку и отпила из высокого бокала маленький глоток вина, хотя у входа стояла ее машина, на которой она, вероятно, собиралась поехать домой после ужина, но Чимин не посмел напомнить ей об этом.       — ваш муж, — он замялся, но решил, что отступать уже поздно, — он вспоминает о Юнги?       — даже если вспоминает, то не говорит, — она ответила легко, будто они обсуждали погоду, а не крайне щекотливую ситуацию влиятельной семьи.       — вы думаете, так будет и дальше?       — не знаю, птенчик, но тебе не стоит беспокоиться, — она улыбнулась, — потому что об этом побеспокоюсь я.       Чимин кивнул и тоже улыбнулся. Он доверял этой сильной женщине и ее любви к сыну, но… Она оставалась женщиной, а отец Юнги оставался бандитом.       — или ты беспокоишься о том, что кровь возьмет свое и Юнги сам решит вернуться в семью? — Чимин открыл рот, чтобы возразить, но не успел ничего ответить. — Так вот я тебе скажу — не возьмет, потому что Юнги только мой сын. Понимаешь?       Она подмигнула, а Чимин смотрел на нее во все глаза, пытаясь осмыслить услышанное.       — только тссс, — она приложила палец к губам, — теперь это наш с тобой секретик. Удивительно, как ты умеешь внушать доверие, птенчик, ведь я хранила его одна без малого тридцать лет! — Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, как это обычно делал сам Чимин.       — но как?.. — он сказал это шепотом и оглянулся, заставив эту удивительную женщину снова рассмеяться.       — я была очень молода, милый, очень молода и красива. А еще азартна и балансировала на пороге отчаяния, так что решила сыграть по-крупному.       Чимин ничего не понял из ее уклончивого ответа, но спросить не успел, потому что вернулся Юнги.       Они выпили еще кофе и заказали десерт. Госпожа Мин безжалостно оставила свой на тарелке, лишь притронувшись к воздушному безе с нежным кремом, на что Юнги только покачал головой, а она закатила глаза. В конце ужина официант принес счет, который она им не показала, чему Чимин тихо порадовался, ведь боялся, что если увидит сумму, то все изумительные блюда, съеденные им сегодня, встанут у него поперек горла.       Когда они уже собирались уходить, госпожа Мин шепнула что-то официанту и тот подал ей бумажный пакет с логотипом известного бренда.       — поздравляю, моя радость, — сказала она, протягивая Юнги подарок, — твое рождение — самое счастливое событие во всей моей жизни.       — ох, мама, спасибо, — Юнги встал, обнял ее и что-то тихо сказал на ухо, а потом продолжил в полный голос: — Но могла бы подарить что-то попроще и не смущать меня, — сказал он с улыбкой.       — это самое простое, что я смогла найти, — она развела руками, напустив на себя кроткий и невинный вид.       Чимин улыбнулся, а она украдкой снова ему подмигнула.       Домой они с Юнги вернулись пешком — идти было не так далеко, а плотный обед, плавно перетекший в ужин, требовал свежего воздуха.       К вечеру похолодало и их дыхание белесыми клубами срывалось с губ. Где-то вдалеке небо чуть освободилось от пелены облаков, но солнце уже село. Домой они вернулись в свете фонарей.       Юнги распаковал подарок, достал из пакета черную шелковую рубашку и покачал головой со словами: «И что я с ней буду делать?», но Чимин видел, как он с улыбкой провел рукой по гладкой ткани и аккуратно повесил в шкаф.       Чимин посмотрел на часы — Юнги уже должен был вернуться, чтобы у него хватило времени на сборы, та самая рубашка висела на дверце шкафа.       Сам Чимин был готов выходить и только мял брюки, сидя на диване в ожидании. Он порывался взять телефон и позвонить Юнги, но в последний момент передумал — тот был со своей мамой, а госпожа Мин не допустит, чтобы что-то пошло не по плану. Возможно, единственное, что не поддавалось ее мягкому влиянию — это погода в их городе. Но в этом они были похожи — обе своенравны и непредсказуемы. Хотя любая непредсказуемость, повторись она чуть больше пары раз, становилась обыденностью. Так и Чимин, сам того не заметив, свыкся с капризами их города в межсезонье. Но не в тот год.       После дня рождения Юнги солнце показывалось все чаще, и, хотя его лучи почти не грели, на душе у Чимина от вида ясного неба и подсыхающего асфальта распускались робкие нежные цветы. По утрам им с Юнги не приходилось включать искусственный свет, ведь для того, чтобы сварить кофе и позавтракать вполне было достаточно слабых лучей позднего рассвета. Чимин стал ловить себя на том, что мурлыкал веселые мелодии, улыбался без причины и ластился к Юнги при каждом удобном случае, чем радовал того и радовал себя собственной легкостью и беззаботностью. Он все чаще выходил из дома без всякой причины, просто чтобы пробежаться по улицам и проверить, не стало ли теплее, не показалась ли трава и почки на деревьях и как высоко поднялось небо над крышами, и возвращался с красными щеками, мокрым носом и надеждой в сердце. Жизнь наполнялась красками, светом, и вот-вот в их город должно было прийти долгожданное тепло и принести с собой изумрудную зелень.       А потом снова выпал снег.       Времени было слегка за полдень, Юнги ушел в университет, Чимин работал. Вдруг ему стало тревожно, он отвлекся от монитора и окинул взглядом комнату — было темно. Чимин посмотрел на улицу и не поверил своим глазам — за стеклом мело так, что не увидеть верхушки деревьев в саду. Он встал и медленно подошел к окну, от которого разило холодом, как зимой. Но зима ушла, зима должна была уйти, так заведено…       Чимин не заметил, что говорил это вслух, доказывал себе, роняя слова в тишине комнаты, но чем выше становился сугроб у них на балконе, тем больше он сомневался и больше отчаивался. А вдруг в мире что-то сломалось и зима никогда не уйдет, а весна никогда не наступит? Частью сознания Чимин признавал, что это невозможно, но зернышко страха упало в снег и проросло в тусклом свете серого неба. Липкие цветы безнадежности поднялись, распустились и заполнили собой комнату.       Чимин почувствовал, что дрожит, забился в угол дивана, закутался в плед и следил за белыми мушками, которые кружили снаружи, и боялся, что Юнги не вернется, потому что потеряет дорогу в снежной мгле.       Юнги пришел чуть позже обычного. Сквозь шепот мыслей и шелест падающего снега, доносившийся даже через стекло, Чимин услышал, как тот снял пальто и ботинки.       — Мини? — позвал он, когда Чимин не встретил его у дверей. — Ты дома?       — я здесь.       Юнги подошел к дивану, где он прятался, сел рядом и обнял. Щеки и губы у него были холодные, а волосы влажные. Чимин взял в ладони его лицо, чтобы согреть.       — ну и погода, — сказал Юнги тихо, прижавшись щекой к щеке, а руки спрятал, чтобы не застудить Чимина. — Надо хоть иногда слушать синоптиков, а то можно отморозить уши.       Чимин дотронулся до его ушей пальцами — холодные.       — давай выпьем чаю, ты весь замерз, — сказал он, порываясь встать, чтобы вскипятить воду.       — нет, Мини, посиди так со мной еще, — Юнги уткнулся ему в шею и не отпустил.       Чимин улыбнулся. Он не хотел вставать, не хотел от Юнги отходить ни на шаг, ведь у того в объятьях весна все еще существовала.       Они сидели так долго, но снег все не заканчивался. Чимин был уверен, что сугробы на утро окажутся на прежних местах и ему покажется, что тепло было лишь сном и зима не прекращалась.       Но сугробы растаяли, как и появились. А потом появились снова, а потом снова растаяли, и так по кругу без конца и края. Чимин наблюдал за этой битвой из окна и чувствовал, что его судьба зависела от ее исхода. Когда на город надвигались низкие тучи и снегом просыпались на улицы, он ничего не мог делать, только смотрел — страх мешал ему работать, думать, жить. Ему было тошно. Чимин понимал, что это ненормально, но не мог противостоять власти, которую оказывал на него белый, серый и черный.       В начале апреля после пары дней, залитых ярким светом и прогретых непривычным теплом, снова пошел снег. В доме стало темно, и Юнги включил лампу над столом, когда готовил ужин, а Чимин почувствовал, что его будто полоснули ножом по сердцу. Он закрыл глаза и отвернулся к спинке дивана.       — Мини? Что случилось? — Чимин почувствовал теплую руку на плече.       — не хочется есть.       — я не об этом, — сказал Юнги помолчав. — Расскажи мне, я постараюсь помочь.       Чимин повернулся и уткнулся лицом Юнги в живот. Тот положил руку ему на голову и начал ласково гладить, как детей глядят. Чимин вспомнил, как совсем маленьким видел, что так делали другие мамы, когда забирали детей из садика или на площадке. И он подходил к своей маме и ждал, что она тоже погладит его, смотрел снизу вверх, иногда подныривал ей под руку, но та только раздражалась, не понимая, чего он хочет. А когда Чимин ей улыбался и ластился, говорила, что он похож на отца. Отца он не знал, но уже тогда понял, что быть на него похожим плохо, из-за этого мама не гладила его по голове.       Чимин обхватил Юнги за пояс и прижался еще крепче:       — мне страшно, — мягкий свитер заглушал слова.       — чего ты боишься, мой хороший?       Чимину было тяжело дышать, и он уже весь покраснел, и пришлось отпустить Юнги и сесть рядом. Тот улыбнулся и поправил ему волосы — маленький жест большой заботы.       — ты будешь смеяться, если я скажу, — вздохнул Чимин, но не отвернулся.       — ни одной улыбки, обещаю.       Юнги напустил на себя серьезный вид, и Чимин прыснул от смеха. Потом вздохнул и сказал:       — мне страшно, что весна никогда не наступит и мы всегда будем жить в зиме, — произнесенные вслух, эти слова показались Чимину еще глупее, он опустил глаза, но продолжил: — В ее белом, сером и черном, будто нет в мире красок. А я так сильно скучаю по зеленому и голубому! Я хочу увидеть что-то живое, Юнги, хочу почувствовать жизнь вокруг, но зима и снег все забирают.       Чимин умолчал о том, что хотел почувствовать жизнь и внутри себя, но та ускользала, теряясь в метелях.       — иди сюда.       И снова эти два слова, за которыми было больше, чем сокращение расстояния.        Юнги обнял и притянул к себе. Он сдержал слово и не улыбнулся, но Чимин заметил, что улыбка спряталась в его голосе — она была мягкой и не могла ранить.       — я думаю, что весна обязательно придет, в мир вернутся цвета и жизнь возьмет свое. Нам нужно набраться терпения и еще немного подождать. Но если этого не случится, мы что-нибудь придумаем вместе. Хорошо?       Спокойная уверенность Юнги утешала, хотя страх все равно не покидал Чимина, как и зима, которая давала о себе знать еще дней десять, налетая на город метелью и укрывая все белым. А Юнги стал приносить домой цветы, чтобы, глядя на их зеленые листья и стебельки, Чимину становилось легче. Прежде ему не часто доводилось получать цветы, ведь не принято дарить их мужчинам, но Юнги разубедил его, сказав, что не делает ничего необычного, потому что цветы принято дарить своим возлюбленным. Чимину нравилось это слово даже больше, чем цветы. Юнги не просто любил, он его возлюбил и любовью своею Чимина вознес и поддерживал.        Вечерами они слушали музыку, Юнги писал, а Чимин завел привычку читать вслух. Когда же он уставал и голос начинал хрипнуть, Юнги брал книгу и продолжал сам.       С каждым днем солнце садилось все позже, раскрашивая небо красным и розовым, и Чимин глаз не мог отвести от его яркости, жался к Юнги, слушал мерное чтение и думал, что даже если так будет всегда, он будет в этом счастлив.       Чимин посмотрел на стопку книг на журнальном столике. Они не бросили привычку читать вместе. Он записался в библиотеку и с удовольствием ходил выбирать книги. Ему нравилось долго гулять между полок, касаться корешков, вытаскивать привлекающие внимание. Бывало, Юнги ходил с ним вместе и они развлекались тем, что читали аннотации и сами придумывали сюжет и развязку истории. Нередко они получали замечания от библиотекарей, потому что громко шептались и не могли сдержать смех, и Чимин, как провинившийся школьник, густо краснел под их укоризненными взглядами, когда нужно было подойти, чтобы заполнить формуляр.       После затяжной зимы весна ворвалась в их город внезапно и стремительно — за один день заставила людей вспотеть и снять пальто и куртки, распахнуть окна и впустить ее в дома. Чимину казалось, что он видел, как растет трава, как разворачиваются листья на деревьях и распускаются желтые одуванчики на каждой лужайке. Воздух нагрелся и наполнился запахами, небо взметнулось ввысь и засверкало лазурью, зашумели фонтаны, рассыпаясь прозрачными каплями — жизнь закипела, загудела, как ток в проводах, заискрилась и заспешила вперед. А Чимин наблюдал за ней со стороны, потому что боялся не успеть, споткнуться и оказаться затоптанным.       Город наполнился красками. В меню кофеен появились напитки со льдом, в ресторанах, которые открыли террасы, официанты уже с полудня разносили бокалы с ярко-рыжими коктейлями, люди переоделись в светлые вещи, а женщины оголили ноги и плечи. Сад под их окнами зашумел зеленью, его лужайки стали местом пикников, игр, праздников, свиданий и встреч. Ночи побелели, дни казались бесконечными, солнце светило в их окна и напекало крышу. Юнги заказал плотные шторы и купил вентилятор, потому что установить кондиционер на фасаде их старого дома было нельзя.       С приходом в город белых ночей Чимин почти перестал спать. Он много работал, много гулял, много читал и даже как будто дышал чаще. Он торопился, но не знал куда, спешил, не понимая зачем, от этого дергался, маялся и метался. Тревога стала верной его спутницей, хотя на этот раз пришла не со снегом.       У Юнги в университете началась пора экзаменов и защиты дипломных работ. Он возвращался домой измученным, нервным, но всегда говорил встречавшему его Чимину «я скучал», нежно обнимал и позволял позаботится о себе объятиями и лаской, ужином и чашкой кофе. С Юнги Чимину становилось спокойнее, но как только тот засыпал, тревога без понятной причины терзала и не давала сомкнуть глаз. Чимин лежал в кровати, обнимал Юнги, гладил его спящего и наблюдал, как ночь проходила мимо их города, чуть задев шлейфом крыши домов, а потом снова занимался рассвет.       Чимин почувствовал, что озяб, встал и закрыл балконную дверь. Пусть осень выдалась теплая, но октябрь уже вступил в свои права, дышал холодом и обещал скорые заморозки с тонкими корочками льда на лужах и хрустящим инеем на опавших листьях. Чимин хотел вернуться на диван, но почувствовал тепло под ногами в том месте, где солнце падало на паркет, улыбнулся и сел на пол, решив, что брюки все равно безнадежно помялись. Он вспомнил, что ему уже приходилось сидеть на полу в этом месте, и воспоминание было одновременно приятным и тягостным.       Летом балконная дверь и окна их квартиры почти всегда были открыты, ведь Чимину казалось, что он не растратит лето впустую, только если впустит его внутрь, если будет выходить гулять, даже когда устал и не в настроении, если выберет столик на улице, даже если жарко, ведь померзнуть он успеет зимой, которая, как всегда, наступит внезапно быстро. Он смотрел на пикники в парке и тоже хотел пойти, ведь если не летом, то никогда — трава не будет зеленой круглый год.       Потому в одно жаркое воскресенье он положил в специально приобретенную для такого случая корзину закуски, напитки, клетчатый плед и попросил Юнги спуститься вместе в сад.       Они долго бродили по гравийным дорожкам, но Чимин никак не мог выбрать место, где им остановиться: его смущала то примятая трава, то шумная компания рядом, то слишком густая тень, то чересчур яркое солнце, то близость дороги, то наглые утки на берегу пруда. С каждым отметенным вариантом Чимин мрачнел и грустнел. Людей было слишком много, вечернее солнце слепило глаза, он почти не слышал спокойный голос Юнги сквозь шум чужих голосов, смех, крики детей и шуршание гравия под ногами. Чимин растерялся, остановился, зажмурился и тихо попросил Юнги отвести его домой. В арке ему заволокло глаза поволокой слез, которыми он окропил каждую протертую ступеньку их парадной. Юнги взял корзинку, и Чимин, идя за ним следом по узкой лестнице, слышал тихое постукивание посуды, которую так и не достал, чтобы красиво разложить.       Чимин совсем потерялся в своих эмоциях, и ему было стыдно за них, он всхлипнул, и этот ужасный звук, отраженный каменными стенами, показался ему оглушительно громким. Юнги резко обернулся. Они поднялись на верхнюю площадку, и Чимин вдруг вспомнил, что уже плакал здесь, той осенью, когда прибежал к Юнги ночью. Тогда он плакал из-за разбившейся чашки, а теперь из-за неслучившегося пикника. Чимин начал смеяться, глотая слезы, но они, подлые, все равно текли по щекам, а лицо кривилось, как не должно кривиться от смеха. Юнги открыл дверь, обнял и завел домой. Он говорил что-то, но Чимин не слышал сквозь слезы и смех, только хватался пальцами за край его рубашки, чтобы не потеряться в этой пелене и не остаться в ней навсегда.       Чимин не заметил, как уснул в тот вечер, а проснулся уже под утро. Он открыл глаза и увидел перед собой Юнги. Тот спал, держа его за руку, а между бровей у него залегла морщинка. Чимин осторожно разгладил ее пальцем. Юнги выглядел уставшим, наверное, долго успокаивал его истерику из-за каких-то дурацких бутербродов. Чимин снова почувствовал стыд и зажмурился, ему хотелось провалиться сквозь землю и избавить Юнги от себя и себя от себя. Но он мог только встать с кровати и уйти.       — куда ты? — Юнги удержал его за руку.       — прости, я тебя разбудил, — прошептал Чимин.       — ничего страшного, мне скоро вставать. Как ты себя чувствуешь, Мини? — его голос хрипел.       — нормально, — Чимин заметил, что на нем футболка, в которой он вчера выходил на улицу и погрустнел — значит они спали в одежде.       — я могу остаться сегодня дома.       — не надо, со мной все в порядке, — он попытался улыбнуться, но по лицу Юнги увидел, что получилось неубедительно и отвел глаза, — у тебя студенты.       — ничего не случится, если они хоть немного напрягут свои извилины без моей помощи, — отмахнулся Юнги и потянул Чимина на себя, — я соскучился по тебе, мой хороший.       Чимин не стал вырываться, улыбнулся и лег:       — прости меня.       — я не расстроился, — Юнги сгреб его в охапку и зарылся носом в волосы, — устроим пикник в другой раз.       — я не об этом, — протянул Чимин кисло.       — а о чем? — Юнги гладил его по спине, но из-за футболки ощущения были не те, неправильные.       — я устроил истерику, — уныло вздохнул Чимин.       Юнги помолчал, видимо, раздумывая, стоит ли обсудить случившееся или сделать вид, что ничего не случилось.       — что тебя расстроило? — все-таки спросил он.       — не знаю… Я давно смотрел на всех этих людей в саду — они выглядели такими веселыми и счастливыми! Сидели на траве, ели закуски и пили кофе или что-то игристое в этих дурацких бумажных стаканчиках, и мне тоже так захотелось. Лето ведь быстро закончится, надо успеть поймать его тепло и солнце, а я почти не выхожу из дома, как заколдованная принцесса, томлюсь в своей высокой башне, — Чимин говорил так, чтобы было похоже на шутку, но волновало его это серьезно. — Мне кажется, я все упускаю, Юнги, это тревожит меня. Но когда мы спустились вчера в парк… Все эти люди, шум, свет и все остальное… Не знаю, мне стало не по себе. А потом стало стыдно, что я расстроился из-за такой глупой вещи. А потом мы поднялись на нашу площадку в парадной, и я вспомнил, что уже рыдал там прежде и тоже из-за сущей чепухи!.. — Чимин вздохнул и покачал головой.       — Мини, — Юнги заглянул ему в глаза, — твои чувства не чепуха, даже если кажется, что они вызваны какой-то ерундой. — Он хитро улыбнулся: — Моя принцесса спустилась из башни, увидела огров вместо эльфов, и захотела обратно.       — Мин Юнги, твоя принцесса тебе сейчас хорошенечко вмажет за такие слова!       — моя принцесса, — он самодовольно улыбнулся и привычном жестом потянул Чимина, чтобы уложить на себя.       — подожди, — Чимин сел и снял футболку, — мне так не нравится, разденься.       — как скажет моя госпожа!       Чимин ущипнул его за руку, но Юнги только рассмеялся и стянул футболку.       Они лежали пока солнце медленно поднималось и просачивалось в их комнату через неплотно задернутые шторы. Юнги ласково гладил Чимина по голой спине, проводил ладонями по бокам, опускал на ягодицы и на секунду задерживался на складочке под ними, а потом все делал в обратном порядке. Чимин прятал нос у него за ухом и медленно дышал, наслаждаясь сладковатым запахом и прикосновениями.       — все будет хорошо?       Чимин часто задавал этот вопрос.       — все будет хорошо.       Юнги всегда отвечал одинаково.       В комнате было тихо, потому что окна были закрыты. Чимин прислушался к тишине и подумал, что быть дома не плохо, даже когда на улице лето, особенно если его лето лежало вместе с ним в кровати и ласково гладило.       Но солнце поднималось все выше и становилось все жарче. Чимин скинул тонкое одеяло, но легче не становилось. Тогда он осторожно встал, стараясь не потревожить задремавшего Юнги, тихонько прошел голыми пятками по паркету и открыл балконную дверь. В комнату полились звуки только просыпающегося города, но воздух уже был теплый — день обещал быть жарким, а значит, к вечеру крышу так напечет, что придется открыть входную дверь и устроить сквозняк.       Чимин вернулся к кровати и по пути включил вентилятор, который с тихим шелестом начал разгонять воздух по комнате. Юнги лежал на спине, и тонкое одеяло едва прикрывало бледную кожу — Чимин украдкой любовался ее фарфоровой хрупкостью, что так красиво подчеркивала мышцы, широкий размах плеч, жилистые руки и тонкую дорожку темных волос, спускающихся к паху. Он прислушался к своим ощущениям, но ничего кроме восхищения не почувствовал.       — Юнги, — позвал Чимин, — пора вставать, тебе надо идти к студентам.       — к черту студентов, — проворчал Юнги, опять сгреб Чимина в охапку и завалился сверху.       — ты меня раздавишь, — запыхтел Чимин, пытаясь спихнуть Юнги, и рассмеялся.       Они еще долго возились в кровати, болтали о всякой ерунде и смеялись, а потом лежали лицом друг к другу и Юнги рассматривал Чимина так внимательно и вдумчиво, будто тот картина в Эрмитаже. Чимин смутился, покраснел и опустил глаза.       — не смотри так, — сказал он.       — как?       — когда мы ходили в музей, ты с таким же видом стоял у полотна какого-то художника.       — то был шедевр, — Юнги помолчал, а потом серьезно добавил: — Но он не сравнится с твоей красотой.       — прекрати, ради бога, мы же не в кино, — Чимин смутился еще больше и глупо захихикал.       — это правда, мой хороший, — сказал Юнги и погладил его по щеке, — я любуюсь тобой каждый раз, когда вижу, а в остальное время лелею твой образ.       — ох, Юнги, это невыносимо сладко, — простонал Чимин и закрыл лицо руками. Тот рассмеялся. — Ты тоже очень красивый, — продолжил он тихо, глядя через щелочку между пальцами, — и я тоже любуюсь тобой, обычно, когда ты спишь или пишешь.       — и что же тебе нравится? — спросил Юнги заискивающе.       Чимин закатил глаза, но ответил:       — мне нравится твоя белая кожа, нравится касаться ее, и когда ты гладишь меня по спине, очень нравится.       — я заметил, — улыбнулся Юнги.       — не перебивай! — Чимин нахмурился, но продолжил: — Еще мне нравятся твои волосы, и как ты пахнешь, нравятся твои плечи, и как ты говоришь, и как улыбаешься, особенно когда десны видно, нравятся твои кошачьи глаза и как ты на меня смотришь…       Чимин говорил сбивчиво, торопливо, а потом вовсе стушевался.       — ты просто чудо, мой хороший, — Юнги обнял его и поцеловал в уголок губ, — просто чудо. Я правда могу не уходить сегодня, Мини, не хочу оставлять тебя одного, если ты плохо себя чувствуешь.       — я в порядке, Юнги, — Чимин ощутил, как тепло растеклось внутри от груди по всему телу, — мы увидимся вечером, я буду тебя ждать.       — знать, что ты ждешь моего возвращения, мне одновременно приятно и мучительно. Я вернусь скоро.       Юнги сходил в душ, оделся, сварил кофе и принес Чимину в постель и выпил свой, сидя рядом. Потом Юнги долго его целовал, и Чимин почувствовал бодрость, хотя к своему кофе так и не прикоснулся.       После того как закрылась входная дверь и щелкнул замок, Чимин еще долго валялся в кровати в ворохе простыней и болтался где-то на краю яви и сна. Время текло непростительно медленно, еще не перевалило и за полдень, и Чимин знал, что если не встанет и не займет себя привычными делами, то день растянется на недели. И вроде этого он и хотел — растянуть время до вероятности остановить вовсе, но зачем ему это время, если Юнги не будет рядом?       Чимин сел в кровати, потянулся к чашке на тумбочке и скривился, сделав глоток, — кофе безнадежно остыл. Искаженное восприятие времени никак не влияло на его реальное движение, и, пожалуй, это было хорошо, иначе бы мир был болезненно исковерканным. Чимин встал, оделся и, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, перелил кофе в высокий стакан, добавил лед и вышел с ним на балкон.       Солнце палило нещадно, лед в стакане начал таять, и вода выступила на стеклянных стенках. Чимин зашел обратно в комнату, откинул штору и распахнул дверь пошире. Он проголодался и вспомнил про вчерашние бутерброды, которые Юнги предусмотрительно убрал в холодильник. Вернувшись к балконной двери с тарелкой, Чимин взял с дивана подушку, кинул на пол и сел на нее, подставив солнцу голые ноги. Занавеска чуть шевелилась от легкого ветра с улицы, он смотрел на верхушки деревьев в саду на фоне ясного неба, и вид этот был ему знаком и по-родному приятен, хотя больше всего ему нравились нежные краски рассвета и часы заката с пожаром красного, а балкон был идеальным местом, чтобы любоваться этим не выходя из дома.       Чимин резко встал, случайно опрокинув стакан, из которого по паркету рассыпался подтаявший лед, его кубики, потерявшие остроту формы, раскинули по деревянным досочкам солнечные блики. Чимин улыбнулся.       Вечером он нетерпеливо ждал возвращения Юнги и, когда в замке щелкнул ключ, радостно вышел встретить его.       — привет, — сказал тот привычно и снял обувь, — я скучал, мой хороший.       Чимин никогда не перебивал его, чтобы услышать именно это, и обнял.       — привет, я тоже скучал. — от Юнги пахло жарким днем и городом.       — как у тебя дела? — он погладил Чимина между лопаток.       — я кое-что придумал, — волнение комом стояло в горле, хотя Чимин знал, что Юнги не осудит и не будет смеяться, — мне захотелось исправить вчерашний вечер, — он неловко улыбнулся, — чтобы мы хорошо провели время.       — прекрати, мне с тобой всегда хорошо, Мини, — Юнги улыбнулся.        — я хотел устроить пикник на улице, — Чимин потянул его за руку в комнату, — но не подумал, что у нас есть уникальная возможность сделать все намного лучше!       Он подвел Юнги к пледу расстеленном на полу у распахнутых балконных дверей. Закат коснулся пушистых облаков и те смущенно залились розовым румянцем, пока деревья в саду шептались о их нежной встрече.       Юнги улыбнулся:       — у нас свидание?       — разрешишь мне поухаживать за тобой? — он усадил Юнги на подушку.       Пусть Чимин не знал, каково это — устраивать пикник на траве, но и на паркете было чудесно, его маленькая шалость безумно ему нравилась. Закат разгорался, казалось, только для них двоих, будто никого в мире больше не было и ничего в мире больше не было, кроме их комнаты, балкона и неба над садом.       Они разговаривали, Юнги пил пиво, а Чимин пил с его губ, смеялся и ластился, и разговоры их постепенно сменились поцелуями. Солнце село, и белая ночь прокралась в комнату. Она укрыла прозрачной вуалью влюбленных, что целовались лежа на полу в окружении пустой посуды.       — если пикники, то только такие.       — тебе понравилось? — Чимин бездумно накручивал на палец пряди волос Юнги.       — да, — тот прикрыл глаза, как довольный кот, которого чешут за ушком и Чимин улыбнулся, — никаких детей и собак поблизости, ни один муравей не заполз на меня, я не испачкал одежду в траве и выпил пива, что запрещено в общественных местах. А еще мы только вдвоем, и я могу делать все, что захочу, — Юнги поцеловал его снова. — Это понравилось мне больше всего.       — и чего ты хочешь?       — хочу обнимать тебя и целовать, в идеале — никогда не отпускать, уменьшить в размере и носить с собой во внутреннем кармане поближе к сердцу.       — куда же еще меньше, — рассмеялся Чимин.       — прекрати, — Юнги улыбнулся и мягко коснулся его волос.       — нет, правда! Ты даже зовешь меня «Мини»!       — я зову тебя так не потому, что ты маленький, — Юнги улыбался и целовал пальчики Чимина, — а потому, что от нежности, которую я к тебе испытываю, мое сердце сжимается.       — ты не только художник, но еще и поэт, — Чимин закатил глаза и лег ему на грудь, подставляясь под ласки.       Но один вопрос не давал ему покоя:       — Юнги?       — что, мой хороший?       — тебе достаточно того, что между нами есть?       Чимин давно носил это в себе, но не решался спросить.       — я счастлив с тобой, — Юнги гладил ему волосы.       — и тебе не хочется большего?       — о чем ты, Мини?       Чимин вздохнул:       — о сексе.       Ожидание ответа показалось ему ужасно долгим, и он успел пожалеть, что задал этот вопрос, ведь каждый вопрос, получивший ответ или нет, приводит к тому, что все уже не будет так, как прежде. Но Юнги не перестал обнимать и гладить, его дыхание не сбилось и сердце продолжало стучать ровно, нарушая правило и ничего не меняя.       — я не буду врать тебе, Мини, — голос его тоже остался спокойным и мягким, — когда ты жмешься ко мне голый в кровати, весь такой нежный, ласковый и горячий, я очень сильно хочу тебя, и ты должен был это заметить, — Чимин закусил губу, потому что ему было одновременно приятно и неловко слышать от Юнги такое. — И когда ты одет, я тебя тоже хочу, так что не подумай, что дело в одежде, и не смей от меня прятаться.       Чимин рассмеялся от строгой учительской интонации, сквозившей в голосе Юнги при этих словах, но все еще боялся посмотреть ему в глаза и прятал полыхающее лицо.       — прости, Юнги, — сказал он тихо.       — тебе не за что извиняться, мой хороший.       — мне не хочется…       — я понимаю.       — но не потому, что ты не нравишься мне! Очень нравишься! — Чимин поднял голову и заглянул в кошачьи глаза.       — нравлюсь? — Юнги улыбнулся.       — нарываешься на комплименты, хитрюга?       — если я смогу их так получить, то да.       — негодяй, — Чимин поцеловал ухмыляющиеся губы.       — когда ты так делаешь, Мини… — Юнги чуть запыхался и глаза его блестели, — мне приятно.       — и мне приятно, мне с тобой так хорошо, Юнги… Несмотря на то, что я сейчас не могу… — Чимин опять смутился, но продолжил, — мне нравятся твои прикосновения, я тебе доверяю.       — спасибо, мой хороший. — Юнги начал покрывать поцелуями его лицо.       — это тебе спасибо, — прошептал Чимин. — Все будет хорошо?       — да, все будет хорошо.       Чимин верил его словам.       Они еще не раз устраивали «пикник» на паркете у балконной двери. Чимин с улыбкой вспомнил их завтраки и ужины и ворчание Юнги, который вскоре устал сидеть на полу и молил разрешить подвинуть к окну диван и пожалеть его старые кости, но диван остался на прежнем месте, где сейчас и сидел Чимин в ожидании возвращения Юнги.       Он привык его ждать, и это не было трудно или обидно, потому что Юнги всегда приходил, говорил, что скучал, приносил с собой объятия и поцелуи, тепло и свет. Даже если он был не в духе, расстроен, раздражен, он не срывался на Чимина, а позволял о себе позаботиться — Юнги доверял сам и не предавал доверие.       В начале удушливого июля все его студенты, даже те, которых он называл не иначе, как бестолочи, успешно сдали экзамены и защитили проекты, и Юнги со скрываемой гордостью следил, как они поднимались на сцену, чтобы получить свои дипломы, а потом выйти из стен университета и никогда больше не вернуться. А Чимин следил только за ним, стоя в конце красивого зала со стеклянной крышей, куда тот его пригласил на торжественную церемонию, которая завершилась для них в какой-то пыльной мастерской в узком кругу преподавателей всех мастей от художников до искусствоведов.       На большом, грубо сколоченной столе, испещренном краской, стояли бутылки вина и чего-то покрепче, и каждый пришедший имел свою посуду для хмельного напитка. Закусок было мало, и все довольствовались разговорами разных видов и вкусов.       Чимин заметил Намджуна и еще нескольких знакомых, которые приходили прежде к ним домой, и оставив Юнги обсуждать выставку с какой-то крупной дамой в крупных жемчугах, стал протискиваться к другому краю стола, чтобы поздороваться. На него не обращали внимания, похоже, никого не волновало новое лицо среди присутствующих, либо про Чимина знали и не считали за чужого.       Намджун выделялся среди всех, Чимин бы даже сказал, что тот возвышался над окружающими, и не только ростом и широтой плеч — было что-то особенное в его взгляде, мягкой улыбке и речи, что текла как река. Намджун тепло относился к Чимину и, заметив его, улыбнулся так, что на щеках показались очаровательные ямочки, которые удивительным образом не нарушали его благородный образ, а наоборот дополняли.       Чимин говорил мало, но был прекрасным слушателем, которому долго можно было рассказывать об искусстве, а он всему удивлялся и восхищался. Но мысли ускользнули из его головы, стоило почувствовать руку на своей талии и теплое дыхание за ухом. Чимин не испугался и не вздрогнул, потому что сразу узнал прикосновение и запах, пусть тот был перемешан с нотками алкоголя. Юнги прижался к нему со спины и обнял — нежность сквозила в каждом движении. Чимину непривычно было такое проявление чувств на людях, но никто будто не обратил на это внимания, и он расслабился, приняв всю ласку, которой Юнги окутал его. Он взял Чимина за руку и незаметно увел, только Намджун улыбнулся им на прощание.       В коридорах старого здания было пустынно и тихо и тусклый вечерний свет из окон слабо их освещал. Юнги был умилительно пьян и чуть заплетающимся языком болтал без умолку обо всем, что видел, и Чимин не мог перестать смеяться над ним, прикрывая ладонью рот, чтобы не нарушить ночной покой обители искусства и знания. Шел Юнги уверенно и вел Чимина по галереям и малым залам, каменным лестницам и узким проходам, пока не вытащил через низкую дверь под сводчатую лестницу купольного холла, где прижал к холодной стене и начал жадно целовать, уверяя, что в этом месте точно нет камер, потому что ему не раз приходилось заставать там студентов. Чимин не выпил ни глотка вина, но чувствовал себя немного пьяным и очень счастливым.       Они целовались под лестницей, словно были студентами, пока не услышали шаги, тогда Юнги схватил его за руку и потащил к выходу, до которого они добрались бегом и выскочили на улицу громко смеясь.       Белая ночь тепло встретила их и проводила домой. Они шли, держась за руки и держась тихих и пустых в такой час улиц. Чимину казалось, будто он снова стал мальчишкой, тем самым, влюбленным в своего друга. Прошлое и настоящее встретились в том моменте, наложились друг на друга, и картина наконец стала полной — Чимин видел в глазах Юнги то, что чувствовал когда-то сам, и целовал его, целовал, целовал…       Дома, упав на кровать, Юнги мгновенно уснул, а Чимин лежал рядом, смотрел, слушал дыхание, пока не растворился в нем с первыми лучами рассвета.       А через неделю Юнги увез Чимина за город. Хотя точнее будет сказать, что вез их Чимин, потому что у Юнги не было прав, но тот все организовал: через десятые руки узнал, что у какого-то престарелого преподавателя пустует домик в деревне — не то семейное гнездо, не то неудачная покупка, — и после недолгих уговоров за символическую плату ему разрешили провести там лето, вручили ключи и номер телефона какого-то местного мужика, который за домом присматривал.       Когда Юнги рассказал об этом, Чимин, недолго думая, согласился, потому что никогда прежде не проводил лето в деревне — он помнил только своего деда, но тот жил на соседней улице, а его мать была яростным приверженцем цивилизации, потому каникулы он проводил в городе или засланным в детский лагерь, а повзрослев старался выбираться летом к морю, пока еще что-то хотел.       Юнги всю неделю воодушевленно собирал вещи, в основном для рисования, чему Чимин больше умилялся, чем был недоволен, а накануне отъезда госпожа Мин пригнала для них машину с готовой страховкой. Она попросила позвонить ей, когда они доберутся до места, тепло обняла сына, а Чимина расцеловала, нежно называя птенчиком, — он не помнил, чтобы получал столько любви от собственной матери.       Они выехали из дома рано утром, пока дороги были пустыми. Чимин давно не водил и чувствовал себя скованно, но быстро привык и вспомнил приятное ощущение скорости и контроля. Но чем дальше они уезжали от дома, тем тревожнее ему становилось. Чимин чаще необходимого смотрел в зеркало заднего вида и провожал взглядом знакомые дома и улицы, он не мог вспомнить, когда последний раз покидал город. Хотелось крутануть руль и гнать назад, останавливало только тепло руки, что гладила по колену.       Уютные улицы их района сменились широкими проспектами с однотипными многоэтажками и огромными торговыми центрами. Потом они выскочили на кольцевую, а с нее на прямое шоссе, уводящее из города. Солнце поднималось и припекало, над полями стелился еле заметный туман, который вскоре рассеялся, леса стояли стеной и выглядели нестерпимо зелеными. Юнги включал бодрую музыку, увлекал разговорами и постоянно предлагал то попить, то поесть, то остановиться и отдохнуть, видимо, ему было неловко, что он не мог сменить Чимина за рулем.       В конце пути они вынуждены были ехать медленно, потому что дорога сменилась на грунтовую и ухабистую, пыль над ней стояла столбом, благо другие машины встречались редко. Юнги следил за навигатором и проверял, что они движутся в правильном направлении. Несколько деревень они проехали краем, а в одну повернули, хотя сложно было назвать деревней десяток домов, раскиданных вокруг лесного озера на большом расстоянии друг от друга.       Они остановились у ворот маленького домика в три окна, укрывшегося зеленью яблонь и вишен. Только Чимин заглушил мотор, как из ворот вышел пожилой мужчина и поприветствовал их. Это был тот самый мужик, с которым Юнги говорил по телефону. Оказалось, что на всю деревню местных жителей было на пальцах пересчитать — он с женой да еще пара престарелых семей, остальные дома сдавались, и мужчина присматривал за ними за скромную плату.       Домик к их приезду прибрали и протопили, но выглядел он все равно не таким, как они ожидали. Широкое крыльцо вело в холодные темные сени, а за ними дверь с высоким порогом, перешагнув который, нагибая голову, можно было попасть в рубленую избу с большой печью посередине и тремя окнами на дорогу. Еще одно окно было в маленькой спаленке и выходило на задний двор, где был спуск к озеру. К дому была пристроена веранда, там же оборудована летняя кухня. Ни водопровода, ни канализации не было — удобства на улице поодаль двора, там же рукомойник рядом с кустом сирени, но от веранды тропинка вела к берегу озера, где рядом с деревянным причалом примостилась баня.       Юнги был расстроен, корил себя, что мало узнал про домик заранее, и был готов возвращаться в город, но когда Чимин спустился к озеру, сел на прогретые доски причала, прислушался к царившей там тишине, то попросил Юнги попробовать остаться хоть на пару дней.       Они остались там до конца лета. Чимин привык к домику, причалу и озеру. На самом деле он их полюбил сильно, как полюбил разномастную посуду с цветочками из старых сервизов, полюбил узкую кровать под пологом тонкого тюля, на которой они еле умещались вдвоем, полюбил умываться прохладной водой прямо на улице, слушать тишину и наслаждаться уединением — они с Юнги почти все время были наедине.       Соседей они видели изредка и издалека, только мужчина, которого они между собой прозвали смотрителем, приходил через день, приносил молоко, творог, яйца, свежие овощи и горячий домашний хлеб и топил баню. Силы мужик в свои годы был недюжинной, дрова таскал охапками, держа на руках перед собой, а воду — огромными ведрами прямо из озера. Сначала Чимин морщился, ему казалось, что озерная вода будет пахнуть тиной или еще чем, но она оказалась лучше водопроводной, была чистой и мягкой, и он привык к ней и полюбил. А еще привык мыть посуду в тазике, стирать вещи руками в бане и сушить на веревках за домом, полюбил эту рутину и нашел в ней особую прелесть, что смогла успокоить его.       Просыпался Чимин рано, тихо выскальзывал из спаленки, чтобы не потревожить сон Юнги и шел к озеру искупаться. Вода по утрам была прохладная, свежая, а тишину не нарушало ничего, кроме птичьего гомона. Накупавшись, Чимин ложился на гладкие теплые доски причала и смотрел в небо. Мысли его текли медленно, и все были близко — весь его мир ограничивался настоящим моментом, озером и домиком на берегу да ласковой улыбкой Юнги, который всегда приходил, мягко ступая голыми ступнями, наклонялся, чтобы поцеловать, шептал «доброе утро, мой хороший» и звал завтракать.       Ели они во дворике за деревянным столом в тени дерева. Юнги готовил простую еду, варил кофе в турке и щедро сдабривал его сливками. Чимину полюбилась чашка с красным петушком и потускневшей золотинкой по краю, и ни разу не заскучал он по бумажным стаканчикам с американо навынос.       Юнги много писал, и Чимин радовался, что тот взял с собой материалов целый чемодан, потому что ближайший магазин был в получасе езды на машине и художественными товарами похвастаться не мог, а почта к ним приходила раз в неделю. Хотя связь была, и интернет, на удивление, работал исправно, Чимин вспоминал о своем телефоне редко, только иногда звонил Тэхёну, обычно после десятка гневных сообщений с угрозами отправить поисковую группу, если они не дадут о себе знать.       Пока Юнги был занят, Чимин развлекал себя чтением, купанием и откровенным ничегонеделанием. Он много времени проводил на причале и вскоре стал замечать, что его кожа начала покрываться золотистым загаром — поцелуями солнца, и это ему тоже нравилось. Но в полуденный зной Чимин предпочитал прятаться в тени или даже вздремнуть пару часов, а проснувшись — обнаружить себя в объятиях сопящего Юнги, чьи сонные поцелуи нравились Чимину еще больше.       Пару раз они выходили прогуляться до кромки леса и бывали в гостях в доме смотрителя, где их кормили пышными пирогами и поили чаем из самовара. Жена смотрителя оказалась женщиной душевной, много улыбалась и взгляд имела мягкий и кроткий. Она рассказывала им о жизни, бесхитростно прожитой, о прошлом, детях, хозяйстве и доме и приглашала навещать почаще.       На смену белым ночам пришли чернильные августовские. Чимин в жизни не видел столько звезд! Они с Юнги каждый вечер лежали на прогретых досках причала и подолгу смотрели на испещренное сверкающими точками небо.       — я не знаю ни одного созвездия, кроме Медведицы, — сказал Чимин.       — я тоже. В городе это без надобности.       Они замолчали. Юнги лежал, подложив локоть под голову, а Чимин — у него на плече. Находиться наедине почти в постоянном уединении не было им в тягость.       — Мини, тебе нравится здесь? — Чимин увлекся своими мыслями и чуть вздрогнул от раздавшегося вопроса. Они не говорили о том, почему Юнги предложил приехать сюда, а Чимин предложил остаться.       — нравится, — сказал он осторожно, — а тебе?       — и мне. Ты стал чаще улыбаться, крепче спать, — Юнги наощупь нашел его руку и большим пальцем рисовал круги внутри ладони, — ты не уходишь мыслями и не оставляешь меня. Кажется, тебя больше ничего не тревожит. Хочешь переедем сюда насовсем? — в его голосе послышалась улыбка.       Чимин рассмеялся:       — Юнги, это летом здесь хорошо, а представь осень и зиму! Нет, нам место в городе, ты зачахнешь здесь, а я без тебя, — он улыбнулся и покачал головой.       — почему это я зачахну?       — что ты здесь будешь делать? Ты художник!       — буду дальше писать!       — пейзажи? Я тебя умоляю!       — а что такого? — возмутился Юнги.       — потому что ты — зеркало общества, а здесь общества нет.       Юнги надолго замолчал, а Чимин продолжил смотреть в небо. Он не мог перестать улыбаться, и в груди у него словно тоже засияли звезды — Юнги был готов ради него оставить все. Чимин чувствовал это и раньше, догадывался, но вслух об этом было сказано впервые.       — что значит — зеркало общества?       Чимин успел отвлечься от их разговора и медленно подбирал слова:       — твои картины, — начал он, — в них люди, их чувства, мысли, отношения и проблемы. Ты очень внимательный и в тебе много сострадания. Ты на мир смотришь, а потом отражаешь в своем творчестве. Но при этом твой мир лучше, намного красивее настоящего, он чуткий, небезразличный.       — мой хороший, — Юнги обнял его крепче и поцеловал волосы.       — и я здесь тоже не на месте, — продолжил Чимин. — Да, мне тут хорошо, мне спокойно, но я не перестал любить город. Я к нему привязан, там я стал тем, кто я есть, пусть и не самым лучшим, — он усмехнулся. — Моя душа в городе, затерялась меж улиц и крыш, и мне нужно ее разыскать. А еще там наши близкие и наш дом. Знаешь, Юнги, мне нравится называть твою квартиру своим домом, нигде мне не было так хорошо.       — это и есть твой дом, мой хороший, — горячо ответил Юнги, — твои и мой — наш, — он сел и потянул за собой Чимина, его бледное лицо в свете звезд казалось высеченным из мрамора и было поразительно красивым. — Мини, я бы хотел, чтобы мы всегда были вместе. Всегда, понимаешь?       Он выглядел спокойным, но дрожь в пальцах выдавала его.       — ты делаешь мне предложение, Мин Юнги? — Чимин улыбнулся, а сердечко как пташка билось о ребра. — А где мое кольцо?       Юнги усмехнулся и покачал головой:       — вот же бестия, — сказал он, опрокинул Чимина на спину и начал щекотать, — я со всей серьезностью, а ему все шуточки!       Звонкий смех разлетелся над темной гладью озера, и звезды, наверняка, улыбались, глядя на них.       — Юнги! Стой! — Чимин еле дышал от смеха. — Я хочу тебе кое-что сказать!       Юнги помог ему подняться, он улыбался, но в кошачьих глазах плескалось волнение.       — я никогда не купался ночью, — сказал Чимин заговорщически, медленно расстегивая пуговицы на рубашке.       — хочешь искупаться? — Юнги наблюдал.       — нас же никто не увидит?       — темно.       Чимин расстегнул все пуговицы, снял рубашку и бросил на причал. Он не знал, откуда в нем взялась эта игривость, да еще в такой момент, но шалить хотелось ужасно.       — ты со мной, — Чимин потянул вверх футболку Юнги. Тот фыркнул и поднял руки.       Вдоль берега озера светились редкие окна дальних домов, да лампа у них на веранде напоминала маяк. Чимин закусил губу, но глаз не опустил и снял с себя шорты вместе с трусами, оставшись перед Юнги совсем без одежды, и увидел, как кадык у того дернулся.       — тебе помочь? — спросил он.       Юнги разделся.       Они стояли обнаженными, но мало видели друг друга. Чимин коснулся широких белых плеч, провел ладонями по рукам и заметил, что Юнги било мелкой дрожью.       Подойдя к краю причала, Чимин начал спускаться по ступенькам в воду, и хотя никогда прежде он не делал этого в темноте, тело все помнило и он не оступился. Но его тело впервые не было покрыто одеждой — ощущать воду всей кожей оказалось волнующе. А может, нервы щекотало от того, что он делал что-то ненормативное, непринятое в обществе. Но как он сказал Юнги — общества там не было.       Вода приняла Чимина тихим всплеском. Дно было низко, он не доставал его ногами и собирался, как обычно, оттолкнуться от причала, чтобы поплыть, но не успел:       — стой! Чимин, подожди! — Юнги редко называл его полным именем.       — что случилось?       — не уплывай — темно, — и начал торопливо спускаться.       — я не потеряюсь, — улыбнулся Чимин.       — нет, все равно, не уплывай.       Они оба были в воде по плечи, стояли на последней ступеньке и держались за перекладины. Юнги обхватил Чимина за пояс и прижал к себе. Вода за день прогрелась и казалась теплее воздуха, отчего окунуться хотелось еще сильнее.       — Юнги, — сказал Чимин тихо, — если не хочешь отпускать, поплыли вместе.       Он почти не видел Юнги, но ему казалось, что тот неотрывно смотрел на его губы, а потом кивнул, и они вместе оттолкнулись от причала.       Постоянно оглядываясь на свет на веранде, они плавали рядом, непрестанно касаясь друг друга. Чимин дурачился и смеялся, радуясь своей забаве, а потом лег на спину и затих, глядя в глубину неба и любуясь мерцанием звезд:       — Watching the stars, they shine, — промурлыкал он слова песни, которая так ему нравилась.       Юнги потянул его к берегу. Когда они встал на нижнюю ступеньку, Чимин обвил его ногами за пояс и прильнул к груди:       — я тоже хочу, чтобы мы всегда были вместе, — прошептал, глядя в блестящие глаза, — понимаешь?       — мой хороший…       Они целовались, оставаясь в воде, пока Чимин не начал дрожать, сам точно не зная от чего.       — пойдем, — Юнги стал подниматься на причал, увлекая его за собой, — баня горячая.       Они поднялись и, подхватив одежду, пошли по тропинке. Чимин цеплялся за руку Юнги и шел позади, глядя на его белые плечи и завитки темных волос, с которых капала вода.       Баня была старая — небольшая, бревенчатая. Низкая дверь вела в холодный предбанник, Юнги щелкнул выключателем, и загорелась тусклая лампочка — они оба зажмурились и рассмеялись, бросили на лавку одежду и, пройдя через еще одну низкую дверь, зашли в маленькую комнатку с большой печью, баками холодной воды у занавешенного окошка и железными тазами, перевернутыми вверх дном.       Баню топили в тот же день и внутри было тепло. Чимин забрался на деревянный полок, а Юнги подкинул жару — вода зашипела и маленькое помещение наполнилось паром и особенным запахом. Чимин оперся на стену и закрыл глаза. Он услышал шаги Юнги, как тот сел рядом, и шумно выдохнул.       Не привыкшие к деревенской жизни, они не сразу начали ходить в баню вместе, но однажды припозднились до темноты, а день был пасмурный. С первым далеким раскатом грома Чимин выглянул в окно спаленки, поежился и понял, что возвращаться потом в одиночку страшновато, собрал чистые вещи и побежал к бане на берегу. Когда он заскочил в предбанник, первые тяжелые капли застучали по крыше. Чимин крикнул Юнги, что это он пришел, и тот сразу велел раздеваться и заходить внутрь. Там было жарко натоплено, пар стоял столбом и пахло кедровым маслом. Гроза прошла быстро, и они, с трудом натянув одежду на влажную кожу, вернулись домой, поскальзываясь на размытой тропинке, а потом всегда мыться ходили вместе.              Чимин чувствовал, как от жара его тело покрывалось потом и капельки стекали по шее и груди. Он расслабился и растворился в моменте, ни о чем не думая, а только ощущая, — слушал шипение камней и дыхание рядом.       Вскоре Юнги поднялся, мягко ступая по деревянным доскам, раздался стук таза по лавке, а потом звук наливаемой воды. Чимин открыл глаза и в тусклом свете увидел, как Юнги зачерпнул ковшом горячую воду из бака и плеснул в таз, потом добавил из другого бака холодной и проверил рукой. Его кожа блестела потом, все мышцы, изгибы и складочки были видны, влажные волосы липли ко лбу и шее. Юнги положил ковш рядом, сел и потянулся за мылом.       — давай я, — Чимин встал с полка, подошел и забрал мочалку.       Он зашел Юнги за спину, зачерпнул воды и осторожно вылил тому на плечи, потом намылил мочалку и начал водить ей по коже, оставляя душистую пену. Юнги молчал и доверчиво поддавался. Чимин потер ему шею, надавил ладонью между лопаток, заставляя чуть наклониться вперед, и растер это место, медленно спускаясь к пояснице, потом вернулся к плечам. Он все делал медленно, полностью отдаваясь процессу, сам чувствуя негу от тепла и простых действий, а потом обошел лавку и увидел, что Юнги сидел с закрытыми глазами и чуть улыбался уголками губ.       — поднимись, — сказал Чимин и потянул его за руку.       Юнги встал. Чимин почувствовал его взгляд на своем лице, но сам смотрел только, как пена покрывает порозовевшую кожу. Он обхватил запястье Юнги, приподнял его руку и провел мочалкой от плеча до кончиков пальцев, а потом сделал то же с другой рукой. Грудь Юнги вздымалась и опускалась от глубоких вдохов и выдохов.       Круговыми движениями от солнечного сплетения Чимин растер ему грудь, потом бока и живот, вернулся к плечам и, не удержавшись, заглянул в глаза — под полуприкрытыми веками зрачки затопили радужку. Юнги разомкнул губы, и были они такими яркими, как спелая малина на кусту, сладкая и сочная. Чимин потянулся попробовать, коснулся едва-едва и услышал тихий вздох, сорвавшийся с этих малиновых губ. Мочалка упала на пол, Чимин зашел Юнги за спину и начал ладонями гладить по плечам и груди, животу и бокам, опускаясь все ниже и ниже.       — что ты делаешь?       — тебе приятно?       — да, — Юнги хрипло выдохнул это слово, когда Чимин коснулся его бедер, кончиками пальцев ощущая легкую дрожь, — но ты же не хочешь этого…       — хочу, — Чимин сказал это на самое ушко, убрав непослушные темные пряди, — хочу сделать тебе хорошо и увидеть, как тебе хорошо. Мне это нравится. Можно, Юнги?       В маленькой комнате, наполненной горячим паром, влажным запахом мыла и дерева будто стало еще жарче. Чимин продолжал гладить горячую кожу, зная, как это, должно быть, приятно, но устав ждать разрешения, чуть прикусил за ухом. Юнги крупно вздрогнул и низко простонал:       — да, можно…       Чимин одной рукой обхватил Юнги поперек пояса и прижал к себе, почувствовал грудью его спину, бедрами ягодицы, а другую руку опустил к паху. Юнги был возбужден, и стоило Чимину коснуться его, дернулся и тяжело вздохнул.       — тише, тише.       — Мини…       — дыши, просто дыши и расслабься.       — я не могу…       — конечно, можешь.       — это неправильно…       — Юнги, все правильно, я тоже получу удовольствие.       — как?       — доставив его тебе. Мне захотелось, понимаешь? Не совсем как надо, но захотелось.       Чимин говорил, уговаривал, гладил. Он сам не знал, что с ним происходило, томление внутри было слабым, но таким манящим, а Юнги так сильно желал и так горячо откликался. Чимину было за что искренне благодарить его каждый день, что он и делал своей лаской и нежностью. Так почему это неправильно?       Юнги сдался, откинул голову Чимину на плечо и сам толкнулся в сжатую ладонь с несдержанным громким стоном. Чимин шептал ему всякую милую бессмыслицу, гладил другой рукой по груди и льнул всем телом.       Юнги кончил быстро, его трясло, и Чимин почти держал его на себе, а потом усадил на лавку, встал перед ним и начал осторожно поливать водой, чтобы смыть мыльную пену и пот. Когда Юнги отдышался, то притянул Чимина к себе и уткнулся лицом ему в живот. Он ластился как кот, целовал руки, заставляя улыбаться и испытывать столько нежности, что не могла поместиться в этой маленькой бревенчатой бане на берегу забытого озера.       Юнги помог Чимину вымыться, закутал в мягкое полотенце и был готов нести домой на руках, но Чимин запротестовал и сказал, что может дойти сам, тем более на улице темно, а берег крутой. Они вернулись в свою спаленку, где окно было распахнуто и тонкая занавеска раздувалась парусом внутрь. Юнги откинул тюлевый полог над кроватью, пропуская Чимина, а потом лег рядом и сразу обнял, будто ему нестерпимо было не чувствовать прикосновений.       Утром Чимин проснулся от щекочущего чувства: оказалось, Юнги лежал, уткнувшись носом ему в ладонь, и мирно посапывал. Чимин заправил ему за ухо непослушную прядь. Волосы у Юнги сильно отросли за лето, от озерной воды стали еще мягче, и касаться их и наматывать завитки на пальцы стало еще приятнее. Чимин улыбнулся и поцеловал его в щеку:       — доброе утро, — прошептал он и услышал недовольное ворчание, — солнце встало, пора завтракать. — Этот сонный вид всегда неимоверно его умилял.       — ты голодный? — прохрипел Юнги, не открывая глаз.       — ладно, могу потерпеть еще немного, — сжалился Чимин и снова поцеловал, и потерся носом о щеку.       Юнги тут же сгреб его в охапку, прижал к себе и затих. Чимин уже начал дремать, когда тот тихо спросил:       — почему ты вчера сразу мне не ответил, а потащил купаться? Ты не уверен, что хочешь со мной быть?       — что? Нет! — Чимин завозился, забрался на Юнги сверху и обхватил ладонями его щеки. — Это, возможно, единственное, в чем я вообще уверен в своей жизни, — горячо сказал он, наклонился и принялся методично расцеловывать Юнги лицо, пока тот не улыбнулся.       — тогда почему, Мини?       — не знаю… Мне вчера хотелось шалить, — хихикнул Чимин и цапнул зубами за челюсть.       — что? Так тебе весело было, когда я чуть ума не лишился?! Прокатил меня на эмоциональных качелях и доволен! Маленький негодяй! Да я такие аттракционы терпеть не могу! — возмущение Юнги было заметно наигранным, но шлепок по заднице довольно чувствительным.       — больно, Юнги! — Чимин смеясь толкнул того в грудь, но был пойман за запястья. — Неужели я недостаточно хорошо извинился потом? — прошептал он заискивающе, наклонившись к самому уху.       Юнги покраснел. Румянец покрыл его скулы и спустился по шее.       — тебе не понравилось? — спросил Чимин.       — неужели я недостаточно хорошо показал, как сильно мне понравилось? — Юнги метнул в него колкий взгляд, а потом вздохнул: — Ты не обязан делать это для меня, если не хочешь.       — да сколько можно повторять, Юнги? — Чимин начал терять терпение и опять куснул его, но теперь за ухо. — Я захотел! Просто мое желание пока такое, понимаешь? — и чтобы загладить свою резкость, начал зацеловывать покрасневшую шею. — А на причале я не сразу ответил, потому что растерялся! Но когда смотрел на звезды, лежа на воде, то понял, что твои глаза сверкают еще ярче, когда ты на меня смотришь… И даже в городе, даже при свете дня я могу наслаждаться сиянием звезд… Вот такая сладкая романтическая ерунда, — закончил он неловко, чувствуя, что тоже начал краснеть.       — ох, Мини, — Юнги улыбнулся и долго его целовал.       Чимин всегда с теплотой вспоминал их лето в деревне. Больше они туда не возвращались, но те несколько недель, проведенные ими в уединении, во многом помогли им обоим, сблизили их и научили наслаждаться без смущения — баня на берегу многое повидала в тот год. Яркие образы промелькнули у Чимина перед глазами, он усмехнулся и покачал головой — Юнги краснел каждый раз, а потом целовал Чимину руки и шептал милые нежности.       Но за неделю до начала осени им пришлось собрать вещи, попрощаться с озером, причалом и маленьким домиком, оставить подарки семье смотрителя и покинуть парадиз их тихой любви. Скорые перемены в устоявшемся порядке жизни, несмотря на то, что ехали они домой, опять всколыхнули в Чимине долго дремавшую тревогу. Но он понимал, что жизнь без перемен невозможна, а пока с ним рядом Юнги, то все перемены преодолимы.       Город встретил их приветливо и сразу затянул в круговорот дел, событий и встреч, телефон Юнги разрывался от звонков и сообщений, и уже на следующий день после возвращения они с Чимином были приглашены на открытие какой-то выставки, потом ходили на премьеру спектакля, а потом — на день рождения художника, очень известного в узких кругах. Госпожа Мин пригласила их на дегустацию нового меню, Намджун — на презентацию своей книги, а Хосок — на танцевальный фестиваль. Дней десять они почти не были дома. Лето из города не собиралось уходить, дни стояли солнечные и теплые, но ощущение его скорого и неминуемого конца наполняло всех вокруг и напоминало какую-то лихорадку, которой Чимин заразился, сам того не желая.       Отпуск Юнги закончился, и по утрам он снова начал уходить в университет, а Чимин вдруг понял, что разучился оставаться один. Почти два месяца они не разлучались, все время были вместе, и он настолько привык к постоянному присутствию Юнги рядом, что не знал куда себя девать в его отсутствие, и даже не мог вспомнить, чем раньше заполнял эти одинокие часы. Он много ходил по городу, совершал импульсивные покупки, постоянно что-то искал, но никак не мог найти. Ему заново приходилось учиться жить, и это выматывало, он опять лишился покоя и сна.       В одно тягучее осеннее утро, когда Юнги ушел на работу, а Чимин беспокойно дремал, тишину комнаты нарушил телефонный звонок — Тэхён радостно объявил, что у него есть пара свободных часов, он неподалеку и жаждет встречи. Так как Чимин еще не встал с кровати, было решено, что Тэхён просто зайдет к нему, они выпьют кофе и «все наконец-то обсудят», как тот выразился. Возражать Чимин не стал, потому что возражать Тэхёну имел смелость только Хосок, так как имел некоторые привилегии за определенные заслуги, о которых Тэхён иногда рассказывал, играя бровями.       К тому моменту, как он вихрем ворвался в квартиру с коробкой пирожных, Чимин успел сходить в душ, почистить зубы и нацепить шорты и растянутую футболку Юнги.       — тебе пора возвращаться на работу, — вместо приветствия сообщил Тэхён, окинув его скептическим взглядом, но не преминув крепко обнять.       — и тебе доброе утро, — зевнул Чимин.       — какое утро, детка?! Уже почти полдень!       Тэхён скинул свои кожаные туфли со смятыми задниками и по-хозяйски направился к кофеварке. Он приготовил кофе, разлил по чашкам, красиво разложил пирожные на тарелку и принес это все на столик у дивана, не переставая при этом о чем-то болтать, но Чимин слушал вполуха, хотя прилежно кивал и со всем соглашался.       — ну, рассказывай, — Тэхён уселся в кресло, грациозно закинув ногу на ногу.       — что рассказывать? — Чимин отпил кофе и посмотрел в окно, хотя отвести взгляд от человека, которого смело можно назвать произведением искусства, было не просто.       — как дела у тебя, — тот сделал драматичную паузу, — с этим?       — с Юнги? — уточнил Чимин, его все еще удивляло, но уже больше веселило их странное противостояние и обоюдная, ярко демонстрируемая нелюбовь.       — а у тебя еще кто-то есть? — поднял брови Тэхён.       — конечно нет!       — да почему конечно?! У него там медом намазано, что ли?!       Тэхён опустил глаза к паху, а Чимин тут же густо покраснел, сдвинул колени и оттянул футболку:       — Тэхён…       — что Тэхён? Ну вот что Тэхён? Я не понимаю!       — я на таблетках…       — ох, черт!.. Прости, малыш, прости, прости, прости! — он рванул к Чимину, сел рядом и обнял, осознав свою ошибку. — Я дурак! Я не подумал! — и несколько раз ударил себя ладонью по лбу.       — все нормально Тэ, я не сержусь, — Чимин взял его за руки, чтобы прекратить приступ самобичевания.       — ты просто ангел! — он чмокнул Чимина в щеку, чем заставил скривиться, но потом улыбнуться.       — почему ты так не любишь Юнги?       Тэхён откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди и надулся как воробей:       — с чего ты взял?       Чимин закатил глаза:       — серьезно?! Я прошу тебя, прекрати ломать комедию! Дурак поймет, что ты его постоянно поддеваешь!       — комедию?! — Тэхён встал и, заломив брови, посмотрел на Чимина — режиссер каждого драматического кусал бы локти, желая заполучить этого актера себе. — Мои помыслы чисты и невинны, а действия продиктованы любовью к тебе!       Чимин улыбнулся и усадил горе-артиста обратно, взяв его за руку и успокаивающе поглаживая. Пальцы у того были длинные, красивые, а ладонь узкая, от чего его собственная казалась еще меньше.       — я тоже тебя люблю, — его друг был человеком, который просто говорил о своих чувствах и ожидал такого же отношения к себе. — И люблю Юнги, так что, пожалуйста, будь с ним помягче.       — то, что ты его любишь, я знаю и уже давно! Но что сделал он? Он тебя растоптал! От тебя же ничего почти не осталось, тень одна! — напускная театральность спала, Тэхён говорил серьезно и с жаром. — Я тебе вот что скажу — я ему не верю! Нет! И не проси! И как только мне покажется, что этот бледный делает тебе плохо!.. — он недоговорил, фыркнул и сжал кулаки.       — но он делает хорошо, — тихо сказал Чимин, — он обо мне заботится. Любит. Он сделал мне предложение…       Эта последняя фраза звучала нелепо в их мире, когда касалась двоих мужчин, и Чимин произнес ее еще тише, чем предыдущие, и ему самому было от этого тошно, потому что говорить о таком нужно радостно, гордо и смело, ведь все в этих словах было правильно — Юнги предложил ему всегда быть вместе.       — что ты ответил? — Тэхён, конечно, понял, о каком предложении Чимин шептал, опустив глаза. Его голос изменился, раздражение и злость совсем пропали и осталась только мягкость. Они были лучшими друзьями.       — что хочу быть с ним. Я правда хочу, Тэхён, — Чимин поднял голову, — я не сомневаюсь!       Тэхён улыбнулся, покачал головой и снова обнял его:       — я очень рад за тебя, малыш, рад, что тебе лучше и ты счастлив. Даже если счастливым тебя делает этот бледный!.. — Чимин рассмеялся. — Но я все равно буду следить за ним! — Тэхён двумя пальцами показал себе на глаза. — И если он облажается, так ему яйца накручу, что покраснеет!       — почему ты только и ждешь, что Юнги облажается? — Чимин пихнул друга в плечо, он понимал, что Тэхён только болтает, но стало обидно.       — потому что это уже было!       — Тэ, люди ошибаются, мы оба наворотили дел и стараемся все исправить. И у нас получается, пусть медленно и сложно. Тем более тогда у него были причины и обстоятельства…       — какую сказочку он тебе рассказал? — Тэхён закатил глаза.       — ты знаешь, кто его отец?       — вероятно, какой-то Мин.       — помнишь, несколько лет назад у Юнги была выставка? Мы все ходили на открытие, — Тэхён задумался, но кивнул, припомнив. — А помнишь, как Юнги поругался с одним мужчиной и чуть не случился скандал?       — мужик такой с бычьей челюстью? Пиджак еще яркий? На бандита похож, — хмыкнул Тэхён.       — это отец Юнги. Не зря похож, — Тэхён нахмурился, а Чимин кивнул. — Он угрожал.       — да ты гонишь… Мы что в сериале?       Тэхён сидел что-то соображая, а потом выпил кофе залпом и вскочил:       — ничего мне больше не рассказывай! Мне не нужны эти проблемы! А ты совсем сдурел? От этого бледного точно надо держаться подальше! Где твой чемодан? — он заметался по комнате.       — Тэхён! Прекрати истерику! — Чимину стало так смешно, он расхохотался и чуть не упал с дивана. — Все в порядке! Они не общаются! Папаша решил, что «порченый» сын ему не нужен…       И стало вдруг совсем не смешно. Чимин замолчал и посмотрел в окно — желтеющие листики шевелились на верхушках деревьев в саду. Октябрь наступил, скоро его день рождения. Год миновал.       — ох, малыш, — Тэхён сел рядом и опять обнял.       Они сидели молча, кофе остыл, тени облаков двигались по паркету.       — Чимин, как ты себя чувствуешь?       — нормально, — голос звучал отстраненно, как в не самые лучшие времена. — Почему ты спрашиваешь?       — год прошел, — Тэхён сказал то, о чем он сам только что подумал. — Знаешь, я готов принять этого бледного, потому что вижу, как ты изменился, мне кажется, тебе лучше, — Чимин слабо улыбнулся и кивнул. — Но после того, как долго тебе удавалось дурить меня и все скрывать, я не могу не сомневаться.       — прости, Тэ, — Чимин вздохнул, — тогда… я был сам не свой. Но сейчас все иначе! Я лечусь, Юнги помогает мне. С ним мне снова начинается хотеться, понимаешь?       — этого самого? — Тэхён ухмыльнулся.       — ты озабоченный! — Чимин пихнул своего невыносимого друга в плечо, и тот рассмеялся. — Мне жить хочется, Тэхён, — он помолчал, а потом, улыбнувшись, добавил: — Хотя, кажется, начинает хотеться и этого самого.       — так! А вот теперь поподробнее!       — не буду я тебе ничего подробнее рассказывать! У тебя язык что помело! Ты сразу разболтаешь Хосоку, а тот — Юнги! Знаем, проходили!       — ну Чимин~и, — начал канючить Тэхён, сложил руки в умоляющем жесте и сделал жалостливые глаза, — я ничего не расскажу, буду нем как могила!       — нет, и не проси. Ты и в могилу с Хосоком ляжешь, и там не дашь ему покоя. Как он тебя терпит, ума не приложу…       — эй! Он меня любит! И тоже предложил мне кое-что!       — что? — с сомнением спросил Чимин, прекрасно зная, что эти двое та еще сумасшедшая парочка.       — вот это! — Тэхён указал на свой палец, на котором ничего не было. — Ой, забыл надеть… Короче, он мне тоже предложение сделал! С бабулей, похоже, сговорились, та все причитала, что до смерти хочет нас вместе увидеть, — он фыркнул, — будто мы к ней не каждый день заходим. Да и вообще, ей всего восемьдесят два! — Тэхён развел руками.       — и что ты сказал? — нетерпеливо спросил Чимин.       — чтобы бабуля не прибеднялась, она еще нас всех переживет!       — Хосоку! Что ты сказал Хосоку!       — ничего я ему еще не сказал, — повел плечами Тэхён и вздернул подбородок.       — ты не хочешь?.. — Чимин недоумевал, вспоминая, что эти двое друг без друга жить не могли.       — хочу, конечно! Но нельзя же так сразу соглашаться! — Тэхён сказал это как само собой разумеющееся.       Чимин рассмеялся:       — вы живете вместе уже много лет!       — ну и что?! Пусть понервничает! Он сейчас такой внимательный, ты бы знал!       — да он всегда такой! Хосок в тебе души не чает и знает как облупленного, чтобы догадаться, что ты просто выпендриваешься.       — ой все! Ты эксперт в отношениях, что ли? — Тэхён надулся.       — нет, — покачал головой Чимин, — боюсь, что Юнги со мной совсем не повезло.       — этому бледному очень даже повезло! И я донесу до него эту истину!       — прошу тебя, не надо! — Чимин улыбнулся, взял грязные чашки и понес в раковину. — Но, Тэхён… как мы можем согласиться на то, чего не существует в нашем мире?       — ты о чем?       — мы не можем стать семьей.       Тэхён помолчал, а потом ответил совершенно серьезно, будто не он только что разыгрывал эмоциональный фарс по ролям:       — да, у нас не будет документов и прав, которые они дают, но это не значит, что мы не можем дать клятвы друг другу и соблюдать их. Не мы виноваты в том, что являемся исключением из ущербных правил, и мы не становимся от этого хуже. Я не собираюсь лишать себя счастья, только потому что кто-то считает меня и мои чувства неправильными.       — это будет сложно…       — будет. Но мы справимся, — он улыбнулся квадратной улыбкой.       Прошел еще один год и скоро снова его день рождения. Оглядываясь назад, Чимин с теплом вспоминал их разговор с Тэхёном. Тот сдержал свое слово и стал с Юнги мягче, хотя все равно не мог иногда удержаться от колких и порой язвительных шуток, Юнги же, заметив перемену, насторожился, и их конфронтация никуда не делась, лишь только снизила накал.       Но Чимин смог осознать это много позже, потому что с каждым днем струна внутри него натягивалась все сильнее, спал он все меньше, и часто казалось, что мир по краям его зрения расплывался, словно затянутый туманом, и погружался в мутный кисель. Тогда он закрывал глаза, дышал глубже, прижимался к Юнги все крепче и ласкал того все отчаяннее.       Однажды вечером, вернувшись с работы, Юнги оказался прижатым к стене. Он опешил, но когда пряжка его ремня звякнула, решительно поднял Чимина с колен и заставил посмотреть на себя:       — Мини, что происходит?       — я хотел сделать тебе приятно, — улыбнулся Чимин, сам понимая, что улыбка у него натянутая.       — тебя трясет, — Юнги погладил его по щеке. — Ты заболел?       — со мной все в порядке, просто соскучился, — и прильнул к руке, всегда его успокаивающей.       — я тоже скучал, мой хороший, — привычные слова, почему-то больно резанули где-то внутри, и Чимин скривился, — но ты в последние дни сам не свой. Что тебя беспокоит, Мини?       Губы изогнулись, подбородок затрясся, Чимин всхлипнул и понял, что не сможет еще раз сказать, что все в порядке.       — не знаю, я не знаю… — он спрятался в теплых объятиях. — Год прошел, Юнги, год назад я пришел к тебе, и я помню, каким тогда был, и мне страшно. Страшно, что все вернется и повторится. Недавно я достал осколки моей чашки с птенчиком — я не смог их тогда выбросить и просто запрятал на дно ящика. Когда я взял их в руки, мне показалось, что я вижу на них кровь и подумал: «А ведь одну и ту же вещь можно разбить дважды». Понимаешь?       — не бойся, мой хороший, я с тобой, — шептал Юнги ему на ухо, и обнимал, и гладил по спине, как Чимин любил, — я не дам тебе разбиться и никому не позволю это сделать. Ты мне веришь?       Чимин кивнул. Он хотел верить. Он хотел.       Они все еще стояли в прихожей, вечерние сумерки затаились по углам и глазели оттуда. У Юнги зазвонил телефон, он достал его из кармана и нахмурился — номер был незнакомый, но он решил ответить:       — алло? — его лицо окаменело, когда он услышал ответ. Юнги поджал губы, а Чимина прижал к себе крепче. — Да, это я. Что вам нужно? — Чимин слышал тонкий голос, доносящийся из трубки, похожий на комариный писк, но слов разобрать не мог. — Хорошо, — ответил он наконец, — но я поставлю вызов на громкую связь и буду рядом, — Чимин потянул его за рукав и одними губами спросил: «Кто это?»       Юнги зажал микрофон, чтобы их разговор было не слышно:       — это твоя мама. Она хочет поговорить.       Чимин вдохнул и никак не мог выдохнуть. Он не общался с матерью с той осени. Ее номер он давно разблокировал, но она не звонила. Несколько раз он сам порывался набрать, но каждый раз сбрасывал, неуверенный в том, чем их разговор может для него обернуться.       — что ей нужно? — прошептал Чимин.       — она мне не сказала. Если не хочешь с ней говорить, я сброшу вызов.       — нет, — он покачал головой, ощутив вдруг странное спокойствие и собранность, — я поговорю.       — хорошо, — Юнги вздохнул и включил громкую связь.       Чимин не стал брать трубку в руки, постарался только, чтобы голос его не дрогнул, когда он сказала:       — привет, мама.       — милый, — защебетала она, — как я рада тебя слышать! Надеюсь, у тебя все хорошо? — ответа она дожидаться не стала и продолжила: — Скоро твой день рождения и я надеялась увидеться! Я так соскучилась! Давай сходим вместе в наше любимое кафе, дорогой?       Он посмотрел на Юнги — тот не покачал головой и не кивнул, давая ему возможность принять решение самостоятельно. Чимин сомневался, что его мама могла сильно измениться за год, она, как и прежде, даже не назвала его по имени, но что-то внутри толкало на встречу с ней.       — хорошо. Могу завтра вечером.       — чудесно! Я как раз хотела предложить именно это время! Тогда завтра в пять в нашем месте! Целую! — и сбросила вызов.       — ты уверен? — Юнги положил телефон на полку у дверей и взял Чимина за руку.       — нет. Но она моя мама. Может быть, мы сможем нормально поговорить, может, меня перестанет тяготить это, — Чимин понял, что все равно ждал ее внимания, несмотря на то, что между ними произошло, — или я окончательно разочаруюсь.       — хорошо, Мини, я понимаю, — Юнги поцеловал его в лоб и Чимин улыбнулся. — О каком месте она говорила? Ты можешь позвонить мне, и я сразу тебя заберу.       — это просто пекарня рядом с той квартирой, где мы еще жили вдвоем, она иногда водила меня туда после школы. Ничего особенного, чтобы называть это «нашим местом», — он пожал плечами.       На следующий день Чимин был на удивление спокоен. Хорошо выспался, проснулся вместе с Юнги и выпил с ним кофе, получил поцелуй на прощание и дал обещание позвонить, поработал над проектом, который подкинул Тэхён, и в пятом часу вышел из дома.       Погода стояла хорошая, хотя было уже довольно прохладно — время пальто и пушистых шарфов. Чимину нравилось, что его день рождения выпадал на середину осени: цвета были такие яркие и солнце все еще радовало их город, а впереди маячило предвкушение зимнего волшебства. Он миновал парк, почти никого не встретив, и чувствовал себя особенным, имея возможность праздно гулять в будний день.       Его мама, как всегда, опаздывала, он сидел в пекарне и пил дрянной кофе. Из щелей в окнах сквозило, он замерз и накинул пальто, его пальцы дрожали, а щеки горели. Было людно и шумно, места мало, и стул, на котором он сидел, задевал каждый, кто проходил мимо. Чимин подумал, что она нарочно могла заставить его ждать, но отогнал эту мысль, отказываясь верить в подобный поступок со стороны родного человека. На самом деле он не любил это место — обычно мама приводила его сюда, когда чувствовала себя виноватой после очередной ссоры.       Чимин прождал полчаса, перебирая воспоминания детства, связанные с этим местом. Его стул снова толкнули, и он поднялся, чтобы уйти, но его мать показалась в дверях, улыбнулась и, цокая каблуками подошла, огибая столики.       — милый! — она обняла его. Они были почти одного роста, когда она была на каблуках, а на каблуках она была почти всегда. — Я совершенно забыла, что такое городские пробки! Жить в центре — сущий кошмар!       Извинений за опоздание Чимин не дождался и предложил ей сесть, проглотив обиду за место, которое искренне любил. Он купил ей кофе и булочки, сам же сел перед пустой чашкой, спрятав дрожащие руки под стол.       — ты выглядишь намного лучше, дорогой, — мама с улыбкой протянула к нему руку, на каждом пальце которой блестело колечко.       — спасибо, я прохожу лечение, — кивнул Чимин, вцепившись в край своего свитера. — Как у тебя дела? — сразу спросил он, не дав ей возможности развить щекотливую тему.       — ах, все прекрасно! — она невозмутимо улыбнулась, словно не заметила, что он не подал ей руки. — Весной Джихён получил повышение, и летом мы летали в Италию. Там так красиво! Не то что у нас! Я была в полном восторге, и Джихён намекнул, что купит нам домик у моря! — Чимин натянуто улыбнулся. — А твой брат ждет третьего ребенка! Какая радость! Еще один славный ангелочек!       Она продолжала говорить о своем муже, любимом сыне, внуках, о том, где они были и что купили. Чимин слушал ее, кивал головой и чувствовал, как медленно от нее отстранялся и голос ее звучал все тише. Он смотрел на ее маленькую сумочку на краю стола, куда вряд ли мог поместиться его деньрожденный подарок, который, похоже, был только предлогом их встречи. Чимин просто ждал, когда его мама скажет о том, зачем действительно пришла.       — кстати, об этом, милый, — она улыбнулась и снова взяла его за руку, — я решила отдать твоему брату свою квартиру, сам понимаешь, у него большая семья и скоро будет еще больше.       — но у него есть квартира…       — они хотят купить побольше, им нужны деньги, сам понимаешь, — повторила она, продолжая улыбаться, но улыбка ее похолодела.       — но ты говорила, что оставишь ее мне, когда я отказался в твою пользу от наследства дедушки.       Дедушка умер давно, но оставил о себе теплые воспоминания. Он был добрым человеком и хорошо относился к Чимину, много с ним разговаривал и баловал, насколько мог.       — ты же там все равно не живешь, чего ей простаивать! — уголки ее губ дрогнули в раздражении и, как показалось Чимину, в отвращении.       — хочешь оставить меня ни с чем? — он не язвил и не сердился, просто спрашивал.       — с отпрыском Мин по миру не пойдешь! А твоему брату надо самому семью содержать! — наконец-то Чимин узнал свою мать. Она умела перевернуть все с ног на голову и убедить себя и других в правильности и праведности собственного вероломства.       — но ведь я тоже твой сын, мама, — у Чимина дрогнул голос.       — чего ты сразу нюни распустил?! Вылитый отец!       Он отпрянул от нее и захотел уйти, но решил, что лучше разобраться со всем здесь и сейчас, зная, что его мама всегда добивалась своего.       — я не владелец квартиры, тебе не нужно мое согласие.       — но ты там прописан.       — ясно, — Чимин усмехнулся. — Хорошо, мама, я приду куда нужно, когда скажешь, и все подпишу. Можешь позвонить мне лично, я давно разблокировал твой номер, — он поднялся. — Думаю, нам больше не о чем разговаривать, хотя по глупости я решил, что ты и правда хотела наладить со мной отношения, даже вспомнила про день рождения, — он накинул пальто, собираясь уходить.       — об этом дне невозможно забыть, — она не посмотрела на него.       — но можно забыть о многом другом, например, что у тебя два сына, а не один.       Чимин ушел. В городе зажглись фонари, и их теплый свет освещал ему дорогу домой, в его настоящий дом к по-настоящему родному человеку.       Он не спешил. Прошелся по улицам, глубоко вдыхая прохладный воздух, наполненный запахом опавшей листвы, и подумал, что надо сходить с Юнги погулять в сад и пошуршать листьями — в детстве ему нравилось это делать.       Он начал вспоминать детство и подумал, что на самом деле было в нем много хороших моментов, больше, чем плохих. А может быть, просто его память от последних решила избавиться, за что ей стоило быть благодарным. Но стало немного грустно, когда Чимин понял, что из детства у него ничего не сохранилось, может быть, только фотографии, если мама не выбросила их. А детская одежда, книги и игрушки — все это было отдано, когда он подрос, потому что мама не любила копить хлам, ровно до того момента, как родился его младший брат.       У них была большая разница в возрасте. Чимин помнил, как в их с мамой жизни появился отчим и они вместе стали жить в их крохотной квартирке и его переселили спать на диванчик на кухне. Потом мама начала округляться и объяснила, что у него скоро появится братик, и когда тот появился, Чимин его полюбил, ведь нельзя было не полюбить то крошечное сморщенное существо, пусть оно и не давало спать по ночам даже на кухне. Когда существо подросло и стало похоже на человека, встало и начало неуверенно шагать на своих ногах, Чимин полюбил его еще больше и часто просил маму разрешить братику спать с ним на диванчике. Но этого не случилось, потому что они переехали в квартиру побольше, а их маленькую сдали внаем.       Братишка тоже его любил, но пока был маленьким, а когда подрос и заговорил, то Чимин начал слышать от него слова человека, которого называл отчимом. С годами малыш забыл, что любил своего старшего брата, а когда Чимин вырос и вернулся в ту самую квартиру, где когда-то спал на кухне, они вовсе перестали общаться.       Вспомнив свои детские чувства к брату, Чимин подумал, что квартиру ему совсем не жаль, потому что грустил он о другой утрате, и чем больше думал о ней, тем тяжелее становилось его сердце. Он с трудом дотащил его, тяжелое, до знакомой арки и поднял на верхний этаж, а зайдя домой кинул в угол у дверей рядом с крошечными кожаными сапожками госпожи Мин.       — привет, птенчик! — она улыбнулась, когда увидела его. — Как твои дела?       — здравствуйте, госпожа Мин! — Чимин окинул взглядом комнату. — А где Юнги?       — похоже, вы разминулись. Он только что вышел, сказал, что пошел встретить тебя.       — я вернулся другой дорогой, — Чимин потер лицо ладонями, — надо позвонить ему.       — я сама, — сказала она, — а ты лучше сделай нам чай, — и тепло улыбнулась.       Чимин кивнул и пошел заваривать чай. Он не слышал, как госпожа Мин разговаривала по телефону, но почему-то слышал свое сердце, которое оставил в углу у дверей.       — Чимин~и, а что случилось? Юнги такой взволнованный, но ничего мне не рассказывает.       Он повернулся и увидел, как она похлопала ладонью по дивану рядом с собой. Его мама на него так тепло не смотрела. Чимин всхлипнул:       — я виделся с мамой. Мы год не встречались, а вчера она позвонила и попросила встретиться. Сказала, что скоро мой день рождения и она соскучилась. Я пришел, она опоздала, — предложения, которые он произносил становились все короче и короче, потому что связки сдавило и голос не шел. — Рассказывала о семье. У брата будет еще ребенок. Хочет отдать ему квартиру. В которой я жил. Что ему нужнее. Чем мне. Ведь он… Ведь я… я…       — ох, птенчик, — она подошла и обняла его, привстав на носочках.       — мне не нужна квартира, правда, мне не жалко, — Чимин почувствовал, как слезы потекли по щекам.       — я понимаю, маленький, я понимаю.       Он обнял ее, хрупкую, и уткнулся в шею. Его плечи тряслись, а она гладила их. Она была похожа на своего сына, а он на нее. Между ними было то, чего у Чимина не было никогда. Не было и не будет.       — я будто предчувствовал, что что-то случится, ждал, — они сели на диван и Чимин утирал слезы салфеткой. — За хорошими временами, всегда наступают плохие.       — радости и горести идут рука об руку. Они постоянно в нашей жизни и всегда одновременно. Просто помни об этом, и, может быть, жить станет чуточку легче, — она взяла его за руку и улыбнулась.       — спасибо, госпожа Мин, — он шмыгнул носом и тоже улыбнулся. В ушах больше не шумело, и сердце будто бы успокоилось, словно добрыми руками его вернули на положенное место. — Я рад, что у Юнги такая замечательная мама.       — повезло же ему! — она подмигнула, и Чимин рассмеялся. — Да еще такой птенчик его полюбил.       Чимин потупился, но тихо добавил:       — я очень его люблю, но больше у меня ничего нет.       — что за вздор! Ты же не девица на выданье! — она закатила глаза в только ей свойственной манере. — Я о вас позабочусь, детишки.       Щелкнул замок, и открылась входная дверь.       — Мини? — Юнги подошел к нему и сел рядом. — Ты плакал.       — мне пора, мальчики, — госпожа Мин встала и направилась к выходу. — Птенчик, не забудь, что я тебе сказала, и не грусти сильно.       — я сейчас, — шепнул Юнги и пошел ее проводить.       Чимин слышал их голоса, стук каблуков, звон ключей. Он смотрел в окно и думал, что в этой квартире, в каждом углу, в каждой щели паркета, в ворохе белья на кровати и между посудой в шкафу затаились и радость, и горе, и этот город также был ими наполнен, как и весь мир. Нельзя отделить их и ждать, что жизнь принесет только радость, или бояться, что только печаль. Жизнь существовала, чтобы ее жить — искать радость, принимать горе. Не все можно осмыслить, но не все осмыслять необходимо.       Хлопнула дверь, Юнги вернулся в комнату.       — ты — моя радость, — сказал Чимин, — я тебя нашел.       Его мама быстро подсуетилась и через пару дней позвонила, а вот как она раздобыла номер Юнги, Чимин так и не спросил. Он пришел по указанному адресу в указанное время, и на этот раз она не опоздала, наоборот, ждала его. Сидя в очереди, они не разговаривали, пока механический голос и оповещение на экране не пригласили их к окошку, где девушка с выученной улыбкой оформила все бумаги. Чимин попрощался с мамой, в уме держа, что, скорее всего, эта была их последняя встреча. По дороге домой он зашел перекусить в место, которое ему действительно нравилось, написал Юнги, что у него все в порядке, и долго сидел у окна кафе, разглядывая улицу, потому что заморосил дождь.       А дальше все пошло своим чередом: теплые посиделки на день рождения в кругу друзей, встреча в ресторане с госпожой Мин, а в последний день месяца Хосок, уж точно с подачи своего парня, уговорили их сходить на костюмированную вечеринку по случаю Хэллоуина, где Тэхён, увидев Юнги, с удивлением отвесил комплимент его костюму, добавив, что тому, впрочем, не стоило напрягаться, ведь каждый день он страшен как черт, на что Юнги улыбнулся так, что Тэхён потом обходил его боком.       Яркость осени угасла внезапно. Однажды утром Чимин вышел из дома и не увидел ни одного яркого пятна — голые ветви деревьев покачивались на ветру, асфальт посерел, тяжелые тучи лежали на крышах домов. Он вздохнул, затянул шарф потуже и достал из кармана шапку, потому что ветер, налетевший с реки, тут же пробрался к телу.       Выходить из дома совсем не хотелось, а хотелось сделать свой дом еще уютнее и теплее. По вечерам Чимин все чаще включал пластинки, зажигал свечи, заваривал душистый чай. Юнги писал или валялся на диване с ним вместе, слушал музыку и чтение вслух и даже полюбил этот самый чай. Он часто готовил, чтобы побаловать их, повторяя при этом слова одного приятеля — «если еда вкусная, в ней нет калорий», а когда они ложились в кровать ласково гладил Чимина и убаюкивал, а Чимин прижимался к нему и засыпал быстро, и спал спокойно. Они спасались от темноты собственным светом. Чимин искал радость среди обычных вещей, как сказала ему мама Юнги, и их оказалось немало, пусть грусти в жизни тоже было достаточно.       За серостью осени пришла белизна зимы. Снег выпал рано, и морозы пришли неожиданно скоро. Чимин смотрел на медленно опускающиеся с неба пушистые хлопья и вспоминал, какой страх они на него наводили всего каких-то полгода назад. Но и это прошло — он чувствовал спокойствие, приняв неизбежность происходящего, и, по сложившейся привычке, попытался разглядеть свет или разжечь его сам.       Так миновал Новый год, каникулы и затяжная зима. День за днем они переживали радости и печали.       В первый день весны врач сказал, что пора начинать постепенную отмену препаратов, рассказал о синдроме отмены, дал рекомендации и попросил оповестить близких.       Отмена проходила тяжело. Больше месяца Чимин страдал от частых головных болей и тошноты, с трудом засыпал вечером и не мог проснуться утром. Вернулась тревожность, о которой он почти забыл. Пришлось оставить работу, потому что он не мог на ней сконцентрироваться. Его все раздражало, из-за чего он злился, а потом плакал, не хотел есть, мыться и вылезать из кровати, снова плакал, уже от страха, что все вернулось обратно, злился и опять плакал.       Когда Юнги понял, что отмена проходила хуже, чем они рассчитывали, то взял больничный и терпеливо ухаживал за Чимином. Он заставлял его вставать по утрам, ходить в душ и есть, водил к врачу, ждал в приемной, а потом они шли домой длинной дорогой, чтобы Чимин больше времени проводил на воздухе и двигался. Юнги предложил вместе заняться фитнесом или йогой, медитировать, да хоть маткой дышать или чем там еще — только бы стало легче. А Чимин на него кричал и срывался, а потом плакал и просил прощения. Ему хотелось вернуться к прежней дозировке таблеток, только чтобы все это уже прекратилось, и он долго смеялся, когда вспомнил, как полтора года назад вообще не хотел их принимать.       Легче становилось по вечерам. Они лежали в кровати обнявшись, и Юнги ласково гладил его по спине, мурча на ухо всякую ерунду. Чимин расслаблялся, улыбка появлялась на губах, мысли успокаивались, и он верил, что среди горя затаилась и радость, что она совсем рядом, в этой самой комнате, в этих самых объятиях.       Постепенно симптомы отмены начали отпускать — Чимин почувствовал это так, будто ему снова позволили дышать. Прекратились перепады настроения, он перестал быть агрессивным, тревога посещала все реже. Когда к нему вернулся сон и аппетит, он убедил Юнги, что не нуждается больше в постоянном присмотре, и отправил того в университет, пообещав часто писать и звонить. Чимин начал работать и даже иногда задумывался о словах Тэхёна на счет возвращения в офис, хотя успел отвыкнуть от всей этой корпоративной культуры и совсем по ней не скучал.       Чимин поднялся с пола и решил сделать чай, надеясь, что Юнги скоро придет и они успеют выпить его вместе, хотя время уже поджимало. Он подошел к полке и вспомнил, сколько посуды перебил за те несколько недель отмены лекарств. Юнги всегда терпеливо ждал, когда приступ минует, потом за руку уводил его, плачущего, подальше от осколков и обнимал, а когда Чимин успокаивался, то брал совок и щетку и убирал осколки. Потом им пришлось купить новую посуду, но в печали утраты они нашли радость обретения, с любовью выбирая новые чашки и тарелки. Радости и горести идут по жизни рука об руку, и бывает отличить одно от другого по-настоящему сложно.       Он заварил чай, но Юнги все не приходил. Может, стоило сделать кофе? Чимин улыбнулся. Иногда жизнь тоже улыбается, подшучивая над нами, и те, кого мы ждем, не приходят, а те, кого совсем не ожидаем, оказываются у дверей.       В тот год в их город пришло невыносимо жаркое лето. Чимин не спеша возвращался домой с пакетом из ближайшего магазина. Юнги опять пропадал в университете, готовя очередных выпускников, но старался приходить к ужину, а Чимин старался готовить что-нибудь сносное. Они снова устраивали пикники на полу у балконных дверей и даже однажды в саду. Чимину казалось, что с каждым днем все его органы чувств раскрывались и он ощущал мир ярче, острее, вкуснее и громче, и это не раздражало. Он прислушивался к себе и отмечал происходящее, но не осмеливался еще радоваться.       Он миновал арку, слушая эхо собственных шагов и преувеличенное шуршание целлофана, и вышел во двор.       — Чимин?       Рядом с цветущим кустом сирени у дверей парадной стоял молодой человек в деловом костюме.       — Мёнсу?..       Чимин не видел младшего брата года три. Свежесть его юности потускнела, а ведь тому не было и двадцати пяти. Но было уже двое детей и третий, вероятно, на подходе.       — привет.       — привет, — Чимин вглядывался в лицо молодого человека и не мог разглядеть черт своего братишки. — А ты как тут?..       Адрес Юнги он никому из семьи не давал. Точнее, ни с кем из семьи он не общался. Или никто не общался с ним? Хотя имело ли это значение, когда семья стала лишь словом за неимением других подходящих. Настоящей семьей Чимина была семья обретенная — Юнги, госпожа Мин, друзья. Он не ссорился с Мёнсу, вспоминал его и все еще любил того мальчика из своих воспоминаний, просто когда мальчик вырос, то не захотел, чтобы Чимин остался его семьей.       — поспрашивал, — Мёнсу неопределенно махнул рукой.       Он знал Юнги и Хосока, видел их с Чимином, когда те учились в старших классах, а сам Мёнсу был в началке. И если Чимин и Юнги не вели социальные сети, то найти Хосока было не сложно.       — Хосок?       Мёнсу кивнул:       — мне пришлось долго его уговаривать, но он все равно только примерный адрес назвал. Шутки у него всегда дурацкие были…       Хосок и правда подшучивал над ним, когда тот был еще совсем малявкой и лез в их компанию. Чимину было жалко братишку, и он просил Хосока не донимать мальчика, хотя к тому времени Мёнсу только и делал, что пакостил и жаловался маме и отчиму.       — но зачем? — недоумевал Чимин. — У мамы есть мой номер.       — мама не знает, — сказал он резко, — не знает, что я здесь…       — что происходит, Мёнсу?..       Чимин поставил пакет на землю, потому что пластиковые ручки больно впивались в кожу. Мужчина перед ним стоял, опустив голову и заламывал пальцы, и Чимин вдруг увидел своего маленького брата, и сердце у него сжалось:       — давай поднимемся и ты все мне расскажешь, — и осторожно добавил: — Как раньше…       — нет, я не буду заходить, — Мёнсу помотал головой, все еще глядя куда угодно, только не на Чимина. — Я просто хотел извиниться. Я понимаю, что это ничего не стоит! Но пока не могу сделать ничего больше!       — за что тебе извиняться? — не понял Чимин.       — ты остался без дома! Прости, Чимин, я не знал! Мама ничего мне не рассказывала! Да, деньги нужны… Мики скоро родит, расходов будет еще больше, а у нас и так двое, — он вздохнул и потер глаза. — Но я не хотел отбирать у тебя последнее, правда!       — Мёнсу, — Чимин осторожно подошел ближе и положил ему руку на плечо, — не выдумывай, ты ничего у меня не отбирал.       — я отнял у тебя мать! — он вскинул голову, и Чимин увидел слезы, которые Мёнсу тут же смахнул.       — нет, — твердо сказал Чимин, — она сама от меня отказалась.       — я тоже…       — ты был маленьким.       — я был дураком, — усмехнулся он, — ревновал, завидовал, слушал других и не думал своей головой. Но я о другом — она рассказала о тебе, какой ты…       Чимин опустил глаза, но тут же снова посмотрел прямо — он не должен стыдиться себя.       — а когда я узнал, что она выселила тебя из квартиры, то меня такая злость взяла! — продолжил Мёнсу, — Представь себе, она сказала, что это ради меня и детей! Да неужели бы я пожертвовал одним своим ребенком ради другого! Уму непостижимо! — Шея у него пошла красными пятнами, он начал чуть заикаться и стал говорить коротко: — В общем, она не дала твой номер. Мы крупно повздорили.       — зря ты это, малыш, — детское прозвище вырвалось само собой, и Чимин вспомнил, как утешал горючие слезы, когда Мёнсу еще приходил к нему за утешением, — мама любит тебя.       — а тебя? Она ведь должна любить и тебя тоже! — его запальчивость была такой искренней.       — ты не должен винить себя за чужие поступки. Тем более дом у меня есть, — Чимин взял Мёнсу за руку.       — ты не один, да? — спросил он тихо.       — не один.       — тебе хорошо с ним? — последнее слово Мёнсу сказал совсем тихо.       — он моя семья, — Чимин сжал пальцы брата, — и, я надеюсь, ты тоже.       — а мне можно?..       — что за глупости? — он улыбнулся. — Ты мой младший братишка, я всегда любил тебя и буду любить.       Мёнсу поднял голову. Глаза и нос у него покраснели, тяготы отцовства отразились на молодом лице темными кругами, а внутренние противоречия заставили его губы болезненно сжаться. Перед Чимином стоял не мальчик — мужчина, который не успел побыть беззаботным. Почему Мёнсу выбрал себе такой путь и выбирал ли он, Чимин не знал, но почувствовал уважение и почему-то сострадание, хотя, кажется, за молодых родителей принято испытывать радость. Ему хватило одного взгляда на брата, чтобы перестать верить словам матери и убедиться, что у того не все в жизни гладко и радостно. Она всегда пускала пыль в глаза, но, кажется, в этот раз сама себя обманула.       Из арки донеслись шаги:       — Мини?       Чимин обернулся. Юнги смотрел на них, остановившись в нерешительности.       — Юнги, привет! Это мой младший брат — Мёнсу.       Оба мужчины замерли на мгновение, вероятно, осмысливая сказанное, потом Юнги подошел ближе и поздоровался:       — здравствуйте, я Юнги, — и замялся, посмотрев на Чимина, не зная, что добавить и кем себя назвать.       — мы вместе, — Чимин взял Юнги за руку, глядя на брата.       — здравствуйте, — тот кивнул, а потом шагнул вперед для рукопожатия, — приятно познакомиться!       — мне тоже, — Юнги ответил ему с улыбкой, — поужинаете с нами?       — нет-нет! Я пришел без приглашения! Да и времени совсем нет, Мики, наверное, уже заждалась, ей сейчас тяжело одной! Так что я пойду!.. — он частил и опять начал заикаться, весь покраснел и нервно поджал губы.       — тогда мы вас приглашаем, — улыбнулся Юнги, — приходите, когда будет время.       — спасибо! Да, обязательно, да!..       Мёнсу переминался с ноги на ногу, порываясь уйти, если не сбежать.       — возьми мой номер! — Чимин нацарапал цифры на листочке, который Юнги вырвал из своей записной книжки. — Я был рад тебя увидеть, правда, очень рад. Не пропадай, пожалуйста, малыш, — он порывисто обнял своего младшего братишку и быстро отпустил.       — хорошо, Чимин~и, я позвоню, обязательно. Спасибо!       Мёнсу кивнул и быстро скрылся в арке.       — это тот самый мелкий пацан, который жаловался на тебя маме?       — ага, — протянул Чимин, — только у него уже своих двое и третий на подходе.       — что? Как?! Он же младше тебя!       — его подружка залетела перед выпускными из школы, — Чимин поднял пакет и направился к двери, — и в универ Мёнсу пошел учиться женатым человеком. На втором курсе перевелся на заочку и пошел работать, а на третьем — снова стал отцом.       — ого…       — да, мама очень гордится им, серьезный человек, высшее образование, работает, семью обеспечивает — идеальный сын.       — но его вид кричит о том, что парню нужен отдых, — они поднимались по лестнице и их слова гулко отскакивали от каменных стен. — Зачем он пришел? Вы, кажется, давно не общались, — спросил Юнги осторожно.       — давно, — Чимин вздохнул. — Он извинился. Мёнсу сказал, что не знал про квартиру. Как я понял, они с мамой сильно поссорились на этой почве, — и покачал головой.       Юнги достал ключ и открыл дверь. Они зашли домой, Чимин скинул тапки, в которых ходил в магазин, и прошел в комнату, чтобы разложить покупки.       — кажется, твой брат неплохой парень, по крайней мере, совесть у него есть, — проворчал Юнги, переодеваясь у шкафа. — Извини, если прозвучало грубо.       — он еще говорил про наше детство, — Чимин сел и уставился на пачку молока, — просил прощения за то, что отнял у меня мать, ерунда какая… — он тряхнул головой, встал и начал убирать продукты в холодильник.       — кажется, ваша мамаша и любимому сыну психику попортила. Еще раз извини, если прозвучало грубо! — Юнги подошел и обнял его.       Чимин повернулся:       — знаешь, я так разволновался! Я был совсем не готов встретить Мёнсу у нас во дворе, да и где-то еще, на самом деле, тоже!.. Но сейчас понимаю, что очень рад. Я скучал по нему…       — я понимаю, мой хороший, — Юнги гладил его по спине, — надеюсь, вы встретитесь еще не раз.       Уже тогда Чимин понимал, что их общение никогда не станет прежним, потому что и они не были больше прежними, но надеялся, что им удастся найти хоть что-то общее, что свяжет их жизни снова.       Мёнсу не приходил больше и встреч не предлагал, а Чимин не навязывался, но вскоре Мёнсу прислал фотографию бирочки новорожденного с указанием имени, веса и роста, повязанную на запястье малюсенькой ручки. Чимин не мог насмотреться на этот крошечный кулачок и пищал от умиления. Мёнсу довольно часто стал отправлять ему фотографии своих малышей, они перекидывались короткими сообщениями, и Чимин был этому очень рад — маленькими шажками, такими же маленькими, какие будут делать эти маленькие ножки, фотографию которых Чимин распечатал и повесил на холодильник, они с братом снова шли навстречу друг другу или рядом, где-то неподалеку, что тоже было неплохо.       Чимин улыбнулся и пощекотал изображение пяточки, представив, какой смех мог бы услышать. У него было уже трое племянников, и он надеялся познакомиться с каждым из них и стать, может быть, не самым лучшим дядей на свете, но хотя бы просто дядей. Но напрашиваться на встречу было неудобно, а когда у Юнги начался отпуск, они уехали из города, правда на этот раз не в деревню. Хосок и Тэхён уговорили их на пару недель снять домик у моря и пожить в тепле, наслаждаясь солнцем и соленым воздухом.       Пара недель растянулась почти на два месяца. Оказалось, у бабули Ким жила там подружка, и когда Тэхён случайным образом узнал об этом, то настоятельно попросил бабушку найти адрес и номер телефона, сам связался со старушкой, все организовал и даже забронировал билеты на самолет, лишив Юнги, изменившегося в лице при этой новости, возможности отказаться. Чимин не собирался покидать летом город, но обрадовался идее спустя много лет снова увидеть море, потому Юнги вздыхал совсем тихо, предвкушая круглосуточное соседство с Тэхёном.       Но оказалось, что у домика, который милейшая старушка придержала для них, памятуя о прежней дружбе с бабулей Ким, было два крыла и два разных входа, пусть и с общей веранды. Тэхён, очаровавший пожилую женщину еще по телефону, полностью завладел ее сердцем по приезде, и та была так мила, что отказывала всем желающим снять домик, чтобы он и его друзья могли задержаться подольше.       Домик был далеко от моря, точнее высоко — боком он прилепился к скале, один скат крыши нависал над узкой дорогой, ведущей на побережье, а фасадные окна смотрели в сад, укрывающий его от палящего солнца. Самое же чудесное и волнительное было за садом — море расстилалось внизу переменчивым лазурным простором, блестело на солнце и переливалось в свете луны и звезд, у Чимина перехватило дыхание, когда он увидел его впервые. Тогда он сразу понял, что никогда не забудет это место и этот вид, оставив за каждым листочком, в каждой трещине скалы и между черепицами крыши частичку своей души.       Обычно вместе с Тэхёном и Хосоком они проводили на веранде поздние завтраки, плавно перетекающие в обеды, хотя, бывало, засиживались до темноты — иначе говоря, предавались праздной лени, разморенные солнцем и разнеженные ласковым морем. Даже Тэхён настолько расслабился, что перестал цеплять Юнги, а когда все-таки делал это, то скорее в силу привычки, а тот не обращал внимания и как кот прикрывал глаза.       Купаться они ходили каждый день — Юнги и Чимин предпочитали ранним утром, а Хосоку с Тэхёном нравилось ближе к закату. Временами выбирались на набережную за местными развлечениями, но чаще бывали на рынке, чтобы купить свежих овощей и морепродуктов, которые Юнги изумительно готовил. Тэхён каждый вечер откупоривал бутылку вина, а то и не одну, исключительно ради того, как он сам говорил, чтобы продегустировать. Чимин перестал принимать лекарства несколько недель назад, но отвыкший от алкоголя, пить не хотел, лишь пробовал из бокала Юнги то терпкое красное, то кислое белое, то игристое розовое — он и без вина ощущал себя опьяненным от чувства всеобъемлющего счастья.       Через некоторое время Чимин заметил, что его кожа покрылась золотистым загаром. Это было красиво, но немного смешно из-за ровной линии внизу живота и на бедрах, за которой кожа оставалась прежнего светлого оттенка, будто трусы на нем оставались, даже когда он их снимал. Но ему перестало быть смешно, когда он заметил этот контраст на коже Юнги…       Они отдыхали в прохладе комнаты, валяясь на кровати, время было после обеда, но еще задолго до ужина. Юнги лежал на спине в одних трусах и, кажется, дремал, а Чимин читал, откинувшись спиной на подушки. Шаловливый луч закатного солнца пробрался через неплотно задернутые занавески и улегся Юнги на живот. Чимин отвлекся, заметив это, улыбнулся и отложил книгу. Он сполз на подушках и, еле касаясь, провел пальцем по выступающей косточке бедра спящего Юнги, а потом замер, затаив дыхание. Ниже резинки трусов была полосочка, явно делившая кожу на светлую и загоревшую — солнце поцеловало Юнги. Эта мысль, такая же шаловливая, как сбежавший уже закатный лучик, промелькнула в голове Чимина и яркой вспышкой опустилась вниз живота. Ему, как солнцу, захотелось поцеловать, коснуться кожи, коснуться той самой границы, того рубежа, сулившего что-то волнующее.       Чимин наклонился и губами дотронулся теплой кожи и не мог перестать и остановиться, как алчущий, вкусивший желаемое.       — Мини? — хриплый голос вывел его из наваждения.       — ммм? — но не заставил прекратить.       — что ты делаешь?       — целую тебя.       Чимин любил простые вопросы и простые ответы.       — я понял, — Юнги опустил руку и нежно погладил его за ухом, — но почему так внезапно и именно там?       — мне захотелось.       Он чувствовал, как тянущее желание пробудилось внутри, нарастало и ширилось. Чимин поднялся и, забравшись Юнги на бедра, наклонился к губам, и начал целовать глубоко и настойчиво, получая в ответ соразмерную ласку.       — Мини? — Юнги взял его лицо в ладони и заглянул в глаза. — Что происходит?       Чимин любовался — темные волосы Юнги разметались по подушке, скулы порозовели и губы блестели влажно.       — ты такой красивый, — сказал он и снова поцеловал.       Юнги больше не задавал вопросов, он обнимал, гладил и отвечал на прикосновения. Чимину стало жарко, сердце колотилось в груди, а дыхание сбилось. Он изнывал от чего-то забытого, ерзал и ластился, и не знал куда себя деть, пока Юнги не опустил ладони ему на ягодицы, прижимая к себе крепче.       Чимин всхлипнул, и его глаза стали влажными.       — ты возбужден, мой хороший, — Юнги прошептал это ему на ухо, а потом пососал мочку, запустив волну дрожи по телу Чимина, — у тебя стоит.       В его голосе звучало неприкрытое довольство.       — помоги мне, пожалуйста…       Уговаривать не пришлось. Юнги запустил руку под резинку его шортов, но когда дотронулся до члена, Чимин вздрогнул и дернулся назад — он почти забыл это ощущение, хотел его, но готов не был.       — тише, мой хороший, тише, — Юнги снова начал гладить его по спине, — я буду нежным, обещаю. — И начал осыпать лицо Чимина маленькими поцелуями, а потом опрокинул на спину.       Юнги ласкал, целовал, шептал всякие милые глупости, а Чимин хватался за него пальцами, метался по кровати и стонал в голос. Руки Юнги, родные, любимые, нежные, доводили его до исступления, а мысль на краю сознания, что он больше не дефектный, вышибала слезы.       — давай, мой хороший, отпусти все, я с тобой, — услышал Чимин, натужно застонал, кончил и разрыдался.       Юнги лег, обнял его со спины, прижал к себе и целовал шею и плечи.       Чимин успокоился быстро, но южные сумерки были еще быстрее — темнота наполнила комнату.       — Юнги?       — я здесь.       — я хочу еще, — Чимин прижался задом к его паху и почувствовал то, что и ожидал, — и ты тоже.       Юнги усмехнулся:       — неугомонный, — и толкнулся вперед, — мне нравится. Но ты уверен, Мини?       — я хочу. Хочу не только руками.       Руки Юнги, гладившие его замерли и сжали кожу:       — прости, мой хороший, но у нас нет ни смазки, ни презервативов, а ближайшая аптека на набережной и, скорее всего, уже закрылась…       С веранды донеслись голоса Хосока и Тэхёна и звук хлопнувшей двери.       — у них есть, — Чимин повернулся к Юнги лицом, хотя не мог видеть его в темноте.       — предлагаешь мне сходить к Тэхёну и попросить презервативы? — явное страдание в его голосе заставило Чимина рассмеяться.       — могу сходить сам, но одеваться не собираюсь, потому что мне будет больно, — он повернулся и осторожно прильнул пахом к бедру Юнги и потерся с тихим стоном.       — еще чего, — Юнги развязно его поцеловал и поднялся, — не вставай.       Шуршание ткани подсказало Чимину, что тот надел футболку, темный силуэт на мгновение показался в проеме открывшейся двери, а потом остался только стук шагов по деревянным доскам, скрип петель, неразборчивый шум голосов.       Чимин ждал, думал о случившемся и медленно ласкал себя. Это сладкое забытое чувство переполняло его и рвалось наружу. Он наконец решился довериться своему телу и желаниям, когда Юнги доверял полностью и уже давно.       Дверь приоткрылась, и снова знакомый силуэт показался в проеме в слабом свете с веранды. Чимин протянул к Юнги руки и, хотя тот не мог видеть его, коснулся ладоней и прижал к губам, расцеловывая пальцы и запястья, двигаясь все выше к плечам, шее, груди.       — у тебя лицо горячее, — Чимин почти обжегся, прикоснувшись к щеке Юнги.       — мы не будем об этом сейчас говорить, умоляю, — прошептал он, — тем более завтра Тэхён сам расскажет тебе в красках. Но я принес все, что нужно. Позволишь позаботиться о тебе, мой хороший?       Чимин ничего не ответил, только развел ноги в стороны и откинулся на подушки. Он услышал щелчок колпачка тюбика дважды, когда тот открылся и снова закрылся, но Юнги не сразу прикоснулся к нему, показалось, что ждать пришлось невыносимо долго, Чимин в нетерпении кусал губы и сжимал кулаки. А потом Юнги оказался везде, он целовал, гладил и трогал там, где не касался еще никогда. Он растягивал Чимина долго, возбуждая не только пальцами, но и словами. Еще никогда Чимин не чувствовал себя настолько желанным, не ощущал себя таким драгоценным.       Когда зашуршала обертка презерватива, Чимин поднялся на локтях:       — я хочу быть сверху.       На этот раз Юнги ничего не ответил, просто усадил его на себя и помог медленно опуститься.       — мой хороший, — шептал он, прижимая к себе, давая привыкнуть, — мой хороший…       Чимин начал двигаться медленно, ощущения были знакомыми, но оказались поразительно новы. Он хватал ртом воздух и не мог надышаться. Не мог надышаться Юнги, их близостью, их чувствами.       На следующий день ближе к обеду они вышли на веранду, где их уже ждали две пары любопытных глаз, и, в отличие от Хосока, Тэхён не собирался молчать:       — до трех утра! Вы серьезно?!       Юнги опять вспыхнул, а Чимин вздернул бровь и, ткнув друга пальцем в грудь, с вызовом сказал:       — чья бы корова мычала! Мы ваши вздохи и до четырех слушали и не жаловались!       — это было невыносимо, — пробормотал Юнги.       — не более невыносимо, чем мне созерцать твою бледную рожу! — Тэхён бросил колкий взгляд из-за плеча Чимина.       — он не плохо так загорел, Тэ, прекрати уже! — хохотнул Хосок.       — а ты не лезь! — Тэхён наградил таким же взглядом и своего парня, на что тот послал ему поцелуйчик. — Пойдем, — это уже было сказано схваченному за руку Чимину, Тэхён увел его подальше от дома, смеющегося Хосока и блаженно улыбающегося Юнги. — Чимин~и, то, что мы слышали ночью…       — прости, Тэ, мне жаль, что я не дал вам спать, — Чимин оставил свою браваду и опустил глаза.       — а мне не жаль! Вот совсем ни капельки не жаль! Да я хоть каждую ночь до конца отпуска буду рад это слушать, эй-богу!       — это немного странно, — усмехнулся Чимин, глянув на друга из-под выгоревшей челки.       — почему? Да ну тебя! — тот пихнул его в плечо. — Я о тех твоих словах, что ты вроде как не можешь… А теперь, получается, можешь. Это же хорошо! Да?       — кажется, да, — улыбнулся Чимин и посмотрел на синеву моря сквозь зелень листвы. — Он ведь спас меня…       — этот бледный? — Тэхён скривился. — Ну, может быть. Если не вспоминать, что он сначала с тобой сделал!       — не вспоминай. Все прошло, все неправда, — Чимин говорил будто сам себе, — а только то правда, что он меня за руку взял и из мутного киселя вытащил, рискуя сам утонуть. Знаешь, я его люблю очень, только почти не говорю этого. А ведь надо говорить, надо говорить, что любишь. Да?       — да, Чимин~и, надо, — Тэхён смягчился и обнял его, — обязательно надо. Вот пойди сейчас обратно и обязательно скажи Юнги, что любишь его.       Он назвал Юнги по имени. Чимин крепко-крепко обнял своего доброго друга:       — спасибо, Тэ.       — Мини?       Чимин улыбнулся. Юнги пришел сам.       — ладно, милуйтесь, голубки, — Тэхён направился по тропинке к дому, — только в аптеку сходите, наши запасы не бесконечны.       — черт бы его побрал, — пробормотал Юнги, — он не даст мне покоя.       — он держится из чистой вредности, — Чимин подошел ближе, — на самом деле он уже в тебя влюблен.       — боже меня упаси! Хосоку при жизни памятник поставить надо за то, что он терпит этого засранца!       Чимин рассмеялся:       — Хосок любит его, а не терпит. Хотя, может, и терпит, потому что сильно любит.       Они оперлись на каменную невысокую стену, ограждающую сад. Юнги уже словно по привычке гладил Чимина по спине, а он отдал взор морю и думал, как сильно любил этого доброго и нежного человека.       — Юнги?       — что, мой хороший?       — море очень красивое, — вздохнул Чимин, — я буду скучать по нему.       — я тоже буду скучать, но я счастлив. Знаешь, Мини, я хотел сказать, что люблю тебя сильно очень, — Юнги говорил то, о чем Чимин молчал, и в этом был лучше него, — и так же сильно любил до этой ночи, понимаешь? Я рад, что ты теперь можешь получить удовольствие и ты теперь этого хочешь! Я очень хотел заниматься с тобой любовью, — Чимин улыбнулся этой фразе. — Не буду отрицать… Но это не главное для меня, понимаешь?       — понимаю, — Чимин набрался силы у всесильного моря и посмотрел Юнги в глаза, — я ведь тебя тоже очень сильно люблю. Люблю здраво и ясно, отдавая своему чувству полный отчет и уже давно, намного ранее этой ночи.       Они так были счастливы в те дни на берегу всесильного моря, потому что понимали друг друга и друг друга любили в тот самый момент сильно и искренне, по-настоящему, и Чимин вспомнил слова песни с одной из своих пластинок:              I think I might stay for a while       Ooh, ooh, ooh, ooh       Ведь в этом добром и сильном человеке он обрел долгожданный дом.       Чимин услышал, как повернулся ключ в замке, вышел в прихожую и увидел Юнги.       — привет, мой хороший. Я скучал.       — привет! Ты задержался. Мы не опоздаем?       — мама сказала, что без меня не начнут, — Юнги снял пальто и обувь, — привезла в какой-то салон, где мне два часа делали укладку и, прости господи, макияж, — он указал на свое лицо, где едва заметные тени подчеркивали его кошачьи глаза, делая выразительнее, а непослушные волосы были красиво уложены локонами.       — ты очень красивый.       Чимин улыбнулся и подошел ближе.       — Мини, — Юнги порывисто обнял его и тяжело выдохнул, — не хочу никуда идти, пожалуйста, давай останемся дома, заварим чай и весь вечер будем слушать пластинки и валяться на диване.       — мой любимы план, — Чимин ласково гладил его, утешая и успокаивая, — и я всегда готов тебя поддержать, но неужели ты не хочешь наконец открыть свою выставку?       Юнги прижался к Чимину еще теснее:       — мне страшно. А вдруг все будет как в прошлый раз?       — даже если так, хотя я уверен, что этого не случится, ты не останешься один. Я буду с тобой. И твоя мама, и твои друзья. Мы все поддержим тебя, и не потому что любим, а потому что ты прекрасный художник.       — Мини…       — одевайся, — Чимин улыбнулся, поправил ему волосы и поцеловал в висок, — я отпарил твою рубашку, висит на дверце шкафа.       Юнги еще раз тяжело вздохнул, но кивнул и пошел переодеваться:       — спасибо, мой хороший. Если бы не ты, я бы точно заперся в квартире и выключил телефон.       — это все равно бы не помогло, твоя мама кого угодно из-под земли достанет, если ей это понадобится, — рассмеялся Чимин.       — это точно…       — а где она?       — уехала в галерею. Ей позвонили, там что-то случилось. Может быть, открытие отменят? — надежда в голосе Юнги была такой неподдельной.       — сомневаюсь, — Чимин улыбнулся и покачал головой. — Заказать нам такси?       — не надо, давай пройдемся, а то у меня поджилки трясутся.       — хочешь чаю? — Юнги заправил рубашку в брюки и застегнул ремень — по мнению Чимина, он выглядел потрясающе.       Они задержались дома еще на полчаса, потому что Юнги капризно попросил свежий чай, а потом ему захотелось еще чашечку кофе, и все это время он отвлекал Чимина — обнимал и целовал шею, отчего еще больше хотелось остаться дома. Но телефонный звонок от госпожи Мин заставил их поторопиться, хотя та не сказала ничего резкого, а лишь мягким голосом поинтересовалась, когда ее сын обрадует ожидающих гостей своим присутствием.       Они накинули пальто, сбежали вниз по ступеням, нарушив тишину парадной, выскочили во двор, утопающий в желтых листьях, и, перебежав дорогу, через сад поспешили в галерею, а закатное солнце, направляющееся к горизонту, сопровождало их.       Место для выставки выбирала госпожа Мин, она же все организовала. Галерея находилась в здании бывшего особняка, но внутри была современной и поражала белизной стен и обилием света. Через тяжелые деревянные двери они вошли в холл с каменным полом и зеркалами до потолка. Их встретил молодой человек с профессиональной улыбкой, забрал пальто и указал рукой в перчатке на распахнутые двери второго этажа, откуда доносилась приятная музыка.       По широкой лестнице, устланной ковром, они поднялись, мягко ступая, и наверху встретили госпожу Мин, одетую в изящное вечернее платье и сверкающие бриллианты, вероятно, неприлично дорогие.       — Юнги, наконец-то, — она улыбнулась и обняла сына. — Привет, птенчик!       — я не хотел приходить, — Юнги не отпускал ее руку, а Чимин не мог не отметить какими красивыми они с матерью были.       — что за глупости! — легко ответила женщина, зная, что ее сын не шутит, но все равно обернув его слова именно в шутку. — Гости уже угостились шампанским, и никто не злится, — подмигнула она, — зато пресса ждет с нетерпением. Намджун уже тут, ваши друзья тоже. Я готова начать, а позже передам слово тебе, дорогой. Ты подготовил речь?       — подготовил, — Юнги снова вздохнул, — но не берусь утверждать, что она будет увлекательной.       — не думай об этом, — отмахнулась госпожа Мин, уверенная, что все происходящее не достойно сомнений ее ребенка, и повернулась, готовая проследовать в зал.       — мама, — остановил ее Юнги.       — что, милый?       — он знает?..       Она покачала головой и улыбнулась:       — нет, котенок, не знает, — Чимин почувствовал, как Юнги крепко сжал его руку. — Я не говорила, светские хроники он не читает. Не волнуйся, с вами все будет в порядке.       Чимин посмотрел на Юнги — тот был бледен.       — хорошо, — он тяжело сглотнул. — Спасибо, мама, я очень тебе благодарен за все!       — еще бы! — та подмигнула и рассмеялась. — А я очень тобой горжусь!       Они вошли в зал и направились к подиуму между двумя высокими окнами, на котором стоял микрофон. Их заметили, гул голосов стал тише. Чимин оглянулся.       На всех стенах, кроме той, что с окнами, висели знакомые ему полотна — раньше они были у них дома, но, помещенные в яркий свет прожекторов, стали казаться совершенно другими. Он обвел взглядом все картины и почувствовал необъяснимое волнение. Прежде ему не доводилось видеть их все разом, только по одной, когда они стояли на мольберте или были прислонены к стене для просушки.       Госпожа Мин поднялась на подиум и поприветствовала гостей, сказала пару вступительных слов и пригласила на сцену Юнги, представив его в первую очередь своим сыном, а потом уже создателем полотен, которые так сильно всех поразили. Чимин, стоявший чуть в стороне с Хосоком и Тэхёном, оглянулся и заметил на лицах присутствующих одобрительные улыбки. Юнги поблагодарил ее и быстро обнял, а она, как обычно, что-то шепнула ему на ухо, что заставило его лицо просветлеть. Он подошел к микрофону и огромный зал наполнился звуком его мягкого голоса. Юнги говорил о том, что выставка представляет собой пройденный путь, отраженный в полотнах, — он указал на картину, которая обозначала начало, и обвел рукой все до конца.       Чимин замер, увидев то полотно. Оно было расположено рядом с дверью, и заметить его при входе было сложно, если не обратить на него внимания намеренно. Это была та самая картина, которую Юнги писал, когда Чимин пришел к нему той ночью два года назад, — темно-синий фон, разделенный растекающимся горизонтом света. Чимин направился к ней, обходя присутствующих, слушая голос Юнги, но не понимая, что тот говорил.       Картины сами повели Чимина дальше по пути, который был ему знаком. Только он не знал, что этот путь был так страшен, но вместе с тем, воплощенный рукой Юнги, так красив.       Все полотна одно за другим были портретами. В блеклых образах с пустыми глазами Чимин узнавал себя. В носу защипало и расплывалось в глазах, но он медленно шел вдоль картин и смотрел глазами Юнги, слушая его голос, который будто бы повторял лишь одно — мой хороший, мой хороший, мой хороший…       Чимин потряс головой, отгоняя от себя мутный кисель, что сочился из каждого полотна, капал с рам, растекался лужами по полу и лип к подошвам. Он поспешил, боясь увязнуть, он цеплялся за голос Юнги, не видя ничего, кроме картин, ничего, кроме себя на них, ничего кроме апатии. Своей апатии.       Но вдруг он остановился, убежденный, что не сможет больше сдвинуться с места — на него смотрел он сам зрячими глазами, но лицо и тело было расколоты, а между осколками струился свет. Чимин сжал кулаки, борясь с желанием подойти и сдвинуть части, сложить воедино, но лишь приложил руки к груди, чувствуя, как его настоящее живое сердце билось внутри.       Официант с подносом шампанского прошел мимо, Чимин моргнул и отвел глаза от своих осколков и медленно двинулся дальше.       Цвета в полотнах не было, но одно за другим они становились светлее. Он стал замечать вещи, которые только для них с Юнги имели значение, узнавал места, которые только им были знакомы. Его образ перестал быть слепым, глаза смотрели вокруг и часто смотрели на своего создателя — на Юнги. В этих глазах появилась яркость, расцветали цветы, облака бежали по лазурному небу, свежая зелень распускалась из набухших почек, сверкали созвездия. Чимин узнал в своих глазах звездное небо, на которое они вместе смотрели, лежа на причале у озера. Юнги видел небо отраженным в его глазах.       Чимин судорожно вдохнул и почувствовал, что все звезды, которые Юнги в него поселил любовью своей, рвались наружу нестерпимо сильно, желая осветить ею весь мир с небосвода над ними.       Последняя картина, как и первая, портретом не была. Все полотно заполняли слова, что плавали на искрящейся глади всесильного моря под светом мерцающих звезд:              I think I might stay for a while              И Чимин снова вспомнил и внутри себя услышал тихую песню со старой пластинки:              We finally found our home       A place where we both belong       Somewhere we can be alone       And dive into each other's worlds       We'll fade away       Out of the blue       We can stay       It's up to you       Watching the stars, they shine       I think I might stay for a while              Остаться       Остаться ненадолго       Остаться хоть ненадолго       Остаться хоть ненадолго, Мини              — Мини!       — Чимин! — Тэхён взял его за руку и заставил вздрогнуть. — Куда ты запропастился? Юнги зовет тебя, — и потащил к подиуму.       На них смотрели, или только на него. Чимин чувствовал себя странно, не совсем понимая, где он находится, вырванный из полотен, глаза с которых — слепые и зрячие — тоже были направлены на него. И только один взгляд успокаивал — Юнги стоял на сцене, протягивая к нему руку, и Чимин поднялся.       — человек, которому я посвятил эту выставку, — сказал он, — без него она бы не состоялась, — и продолжил, отключив микрофон и обращаясь только к Чимину: — Я бы хотел, чтобы ты не проходил через это и картины не появились, но я рад, что ты со мной.       — без тебя не состоялся бы я.       Его слова утонули в аплодисментах, но Юнги услышал и улыбнулся.       Они спустились с подиума, и госпожа Мин пригласила Намджуна, который профессионально, но коротко и понятно говорил о психических расстройствах, о том, как важно привлекать внимание общественности к этой проблеме и оказывать посильную помощь. Госпожа Мин закончила его речь объявлением о сборе средств в пользу благотворительных организаций, которые этим занимаются, и сообщила, что часть средств от прибыли выставки и продажи картин будет направлена в один из фондов. Чимин всего этого не услышал, потому что смотрел на Юнги, не имея возможности в том месте в тот момент сказать все, что чувствовал, но надеясь, что тот поймет все без слов.       Юнги улыбался, принимал поздравления, отвечал на вопросы и позировал камерам, но был сдержан и расслабился, только когда зал опустел. Чимин заметил, как госпожа Мин шепнула что-то молодому человеку в перчатках, тот кивнул и закрыл высокие белые двери — они остались в их доброй компании. Хосок уплетал закуски, Тэхён в каждой руке держал по бокалу шампанского и из каждого пил, Намджун и мама Юнги о чем-то беседовали.       — Мини, — Юнги отвел его к окну, на улице стемнело и зажглись фонари, — ты в порядке?       — а ты? — улыбнулся Чимин.       — устал и хочу домой. Но мне кажется, все прошло неплохо, — он окинул взглядом зал и полотна на стенах.       — ты поразил всех!       — я не стремился к этому, — отмахнулся Юнги, — вообще не хотел выставлять их.       — почему?       — слишком личные, — он обнял Чимина, положил голову ему на плечо и закрыл глаза. — Прости, мой хороший.       Чимин не стал спрашивать, за что тот просил прощения, потому что отчасти понимал причину.       — это наша история, да?       — да.       — это очень красиво, Юнги, но мне грустно.       — почему, мой хороший?       — это печальная история.       — но у нее хороший конец.       — она не окончена, — улыбнулся Чимин, — пока мы живы и вместе — не окончена.       И он напел:              We finally found our home       A place where we both belong       Somewhere we can be alone       And dive into each other's worlds              — я люблю твой голос, — сказал Юнги. — «I think I might stay for a while». Останемся?       — давай останемся еще.       Они стояли, обнявшись у окна и смотрели на город, а потом вернулись к друзьям, разговаривали, пили шампанское и смеялись, делились своими мыслями, своим теплом и светом, сделали фото на память и снова много говорили и тепло попрощались, пообещав вскоре увидеться снова.       Ночь встретила их на улице, холодными пальцами коснулась лиц и рук и проводила до дома, где они сняли одежду и легли в постель, согревая друг друга до самого утра.       Стук дождя по крыше нарушил тишину их комнаты. Чимин смотрел в окно и видел, как желтые листики отрывались от веток под тяжестью капель и падали вниз. Скоро все они окажутся на земле. Радость и горе идут рука об руку — так минует еще одна осень. Осень, проведенная вместе. Он улыбнулся и крепче обнял Юнги.       Когда дождь прекратился и небо проглянуло сквозь облака, они оделись и вышли в сад, наполненный запахом свежести и опавших листьев. Чимин забрался Юнги в карман и там сжал его руку.       — что это? — вытащил он маленькую коробочку.       — открой, — улыбнулся Юнги. — Я хотел отдать тебе это вчера, но… — он пожал плечами.       Там оказалось два тонких кольца.       — давай останемся? — спросил Юнги.       — давай останемся, — улыбнулся Чимин.       Давай останемся еще, давай будем просто жить, будем день за днем просыпаться и делать обычные дела, будем трудиться и творить, будем встречаться с близкими, будем любить, будем есть, пить, смеяться, танцевать, петь, читать, рисовать, гулять, смотреть на мир. Давай будем грустить и плакать, если больно и страшно. Давай будем вместе. Давай будем. Давай останемся еще.       — мой хороший.       Чимин взял лицо Юнги в ладони и поцеловал.              «Той осенью я захотел, что ты позаботился обо мне. А теперь я хочу позаботиться о тебе».