Апатия

      ἀπάθεια в древнегреческом — «отсутствие страданий», «нечувствительность», «бесстрастность», — термин, обозначающий высшую добродетель, полное освобождение души от всех страстей.              ἀπάθος, где ἀ- «без», πάθος «страсть, волнение, возбуждение» (т.ж. древнегреческий) — симптом, выражающийся в безразличии, безучастности, в отрешённом отношении к происходящему вокруг, в отсутствии стремления к какой-либо деятельности, отсутствии отрицательного и положительного отношения к действительности, отсутствии внешних эмоциональных проявлений.               В русском языке одно слово — апатия.              

***

             Комнату заполнял свет серого осеннего рассвета, холод и звуки шлепков тел друг о друга. Точнее, одного тела о другое, потому что только одно тело двигалось, жило, издавало звуки и получало удовольствие. Другое же тело лежало и не чувствовало ничего, кроме уже привычного давления.              — да, детка, да… — добавился звук натужных стонов. — Перевернись, хочу кончить тебе на животик.              Чимин почувствовал, как чужое тело поднялось с него и давление прекратилось, и он перевернулся на спину. Чужой член тут же снова наполнил его, чужие руки уперлись ему в бедра и развели шире, а чужое лицо нависло сверху.              — да, да, блядь! — чужие глаза неотрывно следили, как двигается член, как полностью погружается в тело и растягивает плоть. Мышцы чужого лица напряглись, брови сошлись на переносице, а челюсть выдвинулась. Чимин посмотрел в потолок.              Чужим в этой комнате было не только тело сверху, но и то, что лежало спиной на матрасе.              Теплое плеснуло ему на живот. Чимин снова посмотрел в чужое лицо, оно расслабилось и поглупело, а глаза продолжали неотрывно смотреть на собственный опадающий член, с которого еще упало несколько белых капель.              — ты охуенный, детка! — мужчина поднялся, вытерся салфеткой и начал одеваться. — Обожаю утренний секс с тобой, весь день после этого чувствую себя бодрым, лучше любого спортзала, бассейна и свежевыжатого сока, — он хохотнул. — Поможешь себе сам, малыш? Мне надо бежать на работу, почти восемь, планерка, сам понимаешь. А вечером я сделаю тебе приятно.              Чимин ничего не ответил, но никого это не волновало, даже его самого. Он почувствовал влажность губ на щеке, услышал звук удаляющихся шагов и захлопнувшейся двери. Стало тихо.              Он посмотрел на себя. Ноги безвольно раскинуты в стороны, на животе белесые капли подсыхающей спермы, и никакой эрекции. Помогать себе не было необходимости, потому что возбуждения он не чувствовал уже давно. Стоило бы усмехнуться словам ушедшего мужчины, но тот уже ушел, а ирония ситуации дошла до Чимина только что. Все для него было медленно. Он словно жил в мутном густом киселе. Идеальная амортизация, лучше — только полное отсутствие.              Рассвет разогнал тени по углам. Из приоткрытого окна тянуло холодом, и кожа покрылась мурашками, он замерз. На нем была старая застиранная футболка, задранная выше груди, и больше ничего. Одеяло так и осталось скинутым на край.              Шевелиться не хотелось, он только перевел взгляд и посмотрел на небо, кровать стояла под окном. Почти прозрачное облако нежного розового цвета запуталось в проводах. Раньше ему нравилось с этого места наблюдать, как менялся мир снаружи, как зарождался новый день. Сейчас он просто смотрел. Мутный кисель поглотил собой все — холод, боль между ног и боль в груди, поглотил желания.              Чимин не любил утро. Не любил за то, что впереди его ждал целый день, наполненный жизнью, которой он не хотел жить.              На столе завибрировал телефон. Возможно, он вибрировал уже давно, но Чимин заметил это только сейчас. Давно, сейчас, раньше, потом — все эти слова утратили свой смысл, потому что вместе с другими ощущениями, утратилось и ощущение времени. Вчера, сегодня, завтра, да какая разница, если все они одинаковые. Ориентироваться приходилось только на часы. Он медленно перевел взгляд от окна к часам на столе, они светились холодным светом и показывали чуть больше девяти. Звонок прекратился. Или звонивший бросил попытку, или телефон разрядился. Чимин регулярно забывал его зарядить, примерно так же, как забывал есть.              Телефон завибрировал снова. Скорее всего, это с работы. Он уже должен быть в офисе, генерировать никому не нужные идеи и выполнять бессмысленные ответственные задачи, а не лежать на холодной кровати голым и грязным.              Чимин опаздывал на работу так же регулярно, как забывал зарядить телефон. Коллеги его прикрывали, начальство ругало и даже грозило уволить. Он слушал, но сквозь кисель слова звучали приглушенно и замедленно. Это должно было его беспокоить, но не беспокоило, как и все остальное. Чимин отстранился от себя, смотрел со стороны. Он должен был почувствовать хоть каплю жалости к жалкому телу, что было брошено на смятых простынях в серой комнате, но не чувствовал. Кукла, холодная и сломанная, никому не нужная, даже ему самому, никто не позаботится, не вымоет, не согреет, не оденет.              Но отстраниться не значит оторваться полностью. И эта кукла все еще была его телом. Сначала надо подумать о том, как сделать движение, как шевельнуть пальцами, сжать их в кулак, разжать, потом поднять руку, ухватить край футболки и потянуть вниз. Чимин сел на кровати и обхватил себя руками, как будто обнял. Он очень замерз и крупно дрожал. Взгляд уперся в стену и приклеился к ней, мысли текли медленно, утопая в мутном киселе.              Телефон снова начал вибрировать. Чимин поднялся на ноги, качнулся и прошел мимо него, тяжело касаясь онемевшими ногами холодного пола. Он зашел в ванную, снял футболку и бросил в переполненную корзину. На стене висело зеркало в полный рост, но Чимин не видел себя целиком, только частями. Острые ключицы, впалый живот и торчащие тазовые кости. Он шагнул ближе и заглянул в лицо. Зеркало было заляпано, но среди мутных отпечатков пальцев он разглядел тусклые глаза и бледные губы, волосы отросли, и темные корни сильно выделялись на фоне блондинистых прядей. Чимин приложил ладони к зеркалу и попытался сдвинуть изображение, как фото на экране телефона, соединить части. Но только оставил еще больше грязных пятен.              Он зашел в душ и открыл воду. Маленькая комната быстро наполнилась паром. Чимин просто стоял с закрытыми глазами. Тело постепенно наполнялось теплом. Он провел руками от шеи до бедер, а потом начал скрести ногтями по животу. Он ненавидел, когда с ним делали такое. Но это было раньше, сейчас уже все равно.              Шум воды убаюкивал, было бы неплохо остаться здесь.              Чимин повернул кран. Полотенца на крючке не оказалось, и пришлось идти в спальню так, оставляя за собой мокрые следы. Нашлось полотенце на спинке стула, как долго оно висело там, бог его знает.              На экране телефона высветилось уведомление: «Пак! Чтобы через час был в офисе! В костюме!»              У него уже давно не было костюма, такие сообщения он получал не впервые и приходил на работу в чем придется. Чимин бросил полотенце обратно на спинку стула и открыл шкаф.              В шкафу были не его вещи. Он оглянулся. В его квартире повсюду были не его вещи. Не его одежда в ящиках, не его книги на полке, не его духи на столике, не его обувь стояла у дверей, не его цветок завял в горшке. Костюм на вешалке, впрочем, висел, но тоже не его, а на несколько размеров больше. Как это случилось?              Да какая разница.              Чимин разыскал свои джинсы и свою мятую рубашку, но даже они болтались на нем.              На кухне в раковине стояла грязная посуда, но не он из нее ел. Чимин налил воды, облокотился на подоконник. Взгляд застрял на фотографии на холодильнике, с нее он улыбался себе. Глаза превратились в полумесяцы, он ничего не видел, когда улыбался так широко, и не потому, что мутный кисель застилал глаза. Рука с узловатыми пальцами обнимала его за талию, но не видно чья, половину фотографии скрывала бумажка какого-то счета. Чимин сдвинул ее.              Юнги. Тоже улыбается так, что видно десны. В другой руке у него бокал с шампанским. В тот день открылась его первая персональная выставка и Чимин, конечно, пришел.              Он снял фото и положил в карман рубашки, потому что оно принадлежало ему, потому что вдруг захотелось, чтобы что-то принадлежало ему. Как и чашка, из которой он пил. Дурацкая такая чашка с маленьким желтым птенчиком на дне. Юнги ее подарил.              Чимин допил воду, глядя на птенчика, вымыл чашку и поставил на полку, отодвинув другие, чужие, чашки подальше. Потом вышел в прихожую, накинул огромную куртку, надел ботинки и оставил позади дом, который называл своим.       

***

      В офис он опоздал, потому что и не спешил. Пошел пешком, побродил по улицам, по пути завернул в парк. Когда он гулял по городу, кисель вокруг него становился будто бы не таким густым. Чимин лучше видел дома, их окна, эркеры и решетки балконов, замечал, как волнами колышется зеленая сетка, покрывающая строительные леса. Видел все цвета увядающих листьев, заглядывал в окна кафе и баров, он чувствовал запах сладких булочек и воды с каналов, слышал шелест шин по асфальту, шаги, разговоры людей, их смех. Кончиками пальцев он касался того, что когда-то приносило ему радость, пока не начинал слышать свои мысли. Тогда он включал музыку в наушниках погромче, отказываясь думать о том, почему он ходит на нелюбимую работу, живет с человеком, который его использует, теряет отпущенное ему время на бессмысленные вещи. Только сегодня он забыл свои наушники.              Тэхён ждал его у входа.              — Чимин, скорее, — он подал ему свой «дежурный» пиджак, который всегда висел в шкафу в кабинете. — Тебе повезло, Чанг застрял в пробке. — Тэхён был выше, и рукава его пиджака доходили Чимину до середины пальцев, да и плечи сползали. — Ты похудел, — он поджал губы, — ты хорошо себя чувствуешь?              — нормально, — на самом деле он давно себя не чувствовал. Но сейчас кисель вокруг него немного подрагивал от накатывающего раздражения, слишком светло, слишком много звуков, слишком много людей, слишком много мыслей. Тэхён шевелил губами, говорил еще что-то. — Пойдем, — Чимин направился к лестнице.              Они поднялись на третий этаж по каменным ступеням. Мрамор, дерево, позолоченные балясины и округлые окна соседствовали с тонкими экранами, стеклянными дверями и автоматами с кофе и газировкой. Большое помещение их отдела заполняли звуки разговоров, телефонные звонки и клацанье клавиатуры. Чимин почувствовал, как по спине, под слишком большим для него пиджаком, стекла капелька пота и остановилась у пояса джинсов. Он запыхался и устал от трех пролетов лестницы. Тэхён открыл свой кабинет, впустил его первым и закрыл дверь, приглушая шум снаружи.              — а по какому поводу собрание? — Чимин упал в кресло перед столом и расстегнул верхнюю пуговицу своей мятой рубашки.              — так новый проект, — Тэхён налил воды и протянул ему стакан, все так же поджимая губы.              Чимин залпом выпил воду, но легче не стало. Кажется, он уже был на собрании по новому проекту, какая-то образовательная программа, причем заказ государственный. Что там обсуждать, если требования уже выставлены и любое отступление будет рассматриваться как измена Родине, Чимин откровенно не понимал. Понимал он только то, что проект откровенно дерьмовый, и участвовать в нем он не хотел. Не хотел быть в этом офисе, в этом кресле, в этом пиджаке, под этим взглядом Тэхёна.              Они были знакомы давно. Вместе учились в универе, потом вместе пошли работать в одну контору, потом в другую и так сменили уже несколько. У них были общие интересы и общие друзья, которые стали интересами Тэхёна и друзьями Тэхёна, потому что у Чимина ни интересов, ни друзей не осталось. Кроме самого Тэхёна. И Юнги. Наверное… Он потрогал фотографию через ткань рубашки.              — мне обязательно идти на это собрание? Я сделаю все, что скажут, идей у меня нет.              Ему нравилось заниматься проектами модных брендов, а еще лучше — связанными с искусством, в них было больше свободы. Чимин с удивительной чуткостью распознавал малейшие социальные изменения, обладая при этом интуитивным пониманием культуры. Раньше нравилось. Теперь не хотелось ничего.              — именно это и бесит Чанга, — Тэхён вздохнул и сел в свое кресло, — что у Пак Чимина нет идей. А меня больше беспокоит то, куда делся Пак Чимин.              Кольнуло.              — Тэ, не драматизируй, я просто устал.              — ты всего пару недель как из отпуска вернулся.              — который длился пару недель, — Чимин закатил глаза.              — и эти две недели ты провел, запершись в квартире, никуда не ходил и ни с кем не виделся.              Тэхён не знал того, что Чимин даже не вставал с кровати.              — я был с Джувоном.              Тот приходил вечером из офиса, заказывал доставку, смотрел дурацкие шоу на ютубе, а потом трахал его безвольное тело. Этого Тэхён тоже не знал. А Чимин не знал, почему позволял так с собой поступать, точнее, он не думал об этом, как и о многих других вещах. Тем более Джувон появился в его жизни уже много позже, чем мутный кисель начал обволакивать его дни, просто этого парня не волновали такие мелочи, как мысли Чимина, зато очень даже волновала его задница.              Тэхён нахмурился, его губы растянулись в тонкую линию, и Чимин понял, что скучает по квадратной улыбке друга. Когда-то они часто дурачились, много смеялись, да и вообще через многое вместе прошли.              — Чимини, я не хочу вмешиваться в твои отношения, никогда этого не делал, но я переживаю за тебя. Ты… Тебя словно и нет, словно и нет моего друга.              Кольнуло сильнее. А Чимин не хотел этого. Он ничего не хотел. Кисель стал плотнее, и лицо Тэхёна размылось и отдалилось. Такое доброе взволнованное лицо.              — со мной все в порядке, не переживай, — он выдавил улыбку, но квадратную не увидел.       

***

      Зал для совещаний находился этажом выше, как и кабинет директора, который сильно не в духе явился на самолично организованную планерку с часовым опозданием, неудачно угодив в утреннюю пробку.              Чимин снял «дежурный» пиджак Тэхёна и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, потому что еще один пролет лестницы вышиб из него остатки сил, и уже не одна капелька пота медленно ползла по позвоночнику, они градом катились по его вискам, шее, затекали за шиворот и заставляли одежду противно липнуть к коже. Ему было душно в этом зале, где все окна оказались закупоренными наглухо. Но только ему одному. Чимин оглянулся на своих коллег, и все они выглядели нормально, тихо переговаривались, кто-то даже улыбался. Он тяжело сглотнул пересохшим горлом и прикрыл глаза. Усталость накатила на него, придавила к стулу и заставила сползти по спинке.              Тэхён сжал под столом его колено. Чимин открыл глаза и медленно повернулся. Друг, не встречаясь с ним взглядом, чуть кивнул на большой экран на стене. Так же медленно Чимин посмотрел в указанную сторону. На экране уже сменялись слайды какой-то презентации, и стоило только сфокусироваться на одном, как его тут же переключали на следующий. Молодая девушка с идеальным каре, углы которого резали ее челюсть, увлеченно и громко вещала разработанную ею концепцию. Директор хмурил брови, Чимин закрыл глаза, но тут же Тэхён снова сжал его колено и вскинул брови, всем своим видом выражая мольбу.              Воздуха в зале становилось все меньше. А за закрытым окном свежий октябрьский ветер шевелил верхушки пожелтевших тополей. Голос девушки в его голове становился все тише, а шелест листвы все громче. Облака расползлись и оголили высоту осеннего неба. Чимин чувствовал, как падает в него, растворяется, отстраняется, пока его тело сидит на стуле, обтекая потом и тяжело дыша. Но какое ему дело до тела, когда небо такое нежное.              Тэхён ткнул его локтем под ребра, и Чимин упал обратно, раскрошившись о кости и мышцы. Звуки обрушились сверху — покашливание, гул потолочных ламп, скрип стульев и сердитый голос директора, который, кажется, уже не в первый раз называл его фамилию. Тот говорил что-то еще, глядя Чимину в глаза, звуки складывались в слова, слова — в предложения, но предложения не имели никакого смысла. Сколько бы он ни вслушивался, сколь внимательно ни следил бы за меняющимся лицом, ничего, кроме раздражения, перерастающего в злость, понять не мог.              Телефон директора взорвался стандартной мелодией, и он яростно ответил, а потом махнул рукой, что все присутствующие расшифровали однозначно — похватали свои вещи и спешно начали покидать душную комнату.              — вставай, — шепнул Тэхён и подхватил Чимина под локоть.              Они вышли, а «дежурный» пиджак так и остался на спинке стула.              Вниз было легче, чем вверх. Опускаться всегда проще. Пролет за пролетом, тяжелые резные двери, и Чимин сделал глубокий вдох. Только оказавшись на улице, он понял, что Тэхён не повел его обратно в офис. Если честно, ему нравилось просто идти за Тэхёном туда, куда тот его вел, и все равно что это будет за место.              — пошли поедим.              — ты не завтракал?              — уже полвторого, Чимин, — Тэхён посмотрел на часы, а потом на него, — обедать пора.              Они повернули налево и пошли по переулку в сторону набережной. Вдоль стены лежали прижатые к ней желтые листья, залетевшие сюда невесть откуда, потому что ни одного дерева поблизости не было, только каменные стены и мощеная дорога. У каждой водосточной трубы тротуар изгибался вниз на манер канавки, и Чимин постоянно оступался незаметно для себя, шагая именно в эти углубления. Все равно что полоса препятствий, в которой он проиграл уже на старте.              Тэхён завел его в знакомый подвальчик. Они сели за столик у маленького окна под самым потолком. Тэхён листал меню, а Чимин смотрел, как за стеклом мимо проходят ноги. Процокали высокие лакированные каблуки, потом мелкими шагами прошли стоптанные красные кеды, ботинки на толстой подошве со сбитыми носами придавили окурок. Они выглядели так, будто жили самостоятельно, снимали квартиру, выгуливали собаку по утрам и бежали за трамваем, утопая в лужах.              — что ты будешь? — Тэхён развернул меню и пододвинул к нему ближе.              Только посмотрев на фотографии еды, Чимин скривился. Ему давно не доводилось есть вкусно. Все, что он пробовал, было в лучшем случае пресным, в худшем — вызывало отвращение. Его вкусовые рецепторы как будто сломались и искажали вкус еды. Но хуже всего было послевкусие, от которого долгое время невозможно было избавиться, даже трижды почистив зубы.              — я не особо голоден, — протянул он, осторожно отталкивая от себя меню, на глянцевых страницах которого виднелось несколько жирных отпечатков пальцев, что не придавало блюдам большей аппетитности.              Тэхён поджал губы и ушел делать заказ.              Из динамиков звучала песня, смутно знакомая, но Чимин никак не мог ее вспомнить. Слышно было плохо из-за монотонного шума ресторана, но прозвучавшее в припеве «Think about you all the time, yeah» разбередило что-то важное для него. Кольнуло.              В кармане завибрировал телефон. Чимин вытащил его и скривился. На дисплее светилось — мама. Он не хотел отвечать. Он ничего не хотел, кроме разве что покоя, который его мама никогда ему не давала. Но если не ответить сейчас, то она будет звонить снова и снова, а потом начнет названивать Тэхёну. Его друг не заслужил такого наказания, он вообще заслуживал только безграничную благодарность и любвь.              Чимин приложил трубку к уху.              — привет, мам.              — милый! — она редко называла его по имени. Его имя придумал отец, и это единственное, что он оставил о себе на память. — В субботу семейный обед, ждем тебя к двум часам.              Она не спрашивала, она ставила перед фактом.              — мам, не уверен, что я смогу приехать, слишком много работы.              — будут бабушка и дедушка, и твой брат с женой и детьми! — она не слушала, нет, она не слушала. — Посмотришь на нормальную семью, с племянниками пообщаешься! Они подросли, такие милые, славные, веселые карапузы, что сразу себе таких захочешь!              Чимин закрыл глаза и тихо застонал. У них с братом были разные отцы, разные взгляды на жизнь, разные ценности и устремления. У них все было разное. Мама тоже любила их по-разному. Чимин просто надеялся, что мама любила его, ведь в конце концов, разве это не инстинкт, заложенный природой, — любить своего ребенка, несмотря ни на что?              — мама, мы это уже обсуждали, я все тебе объяснил, прошу, не начинай снова…              — не начинать что? — ее голос мгновенно стал холодным и резким, наконец она его услышала. — Попытки избавить семью от позора?              — я позор семьи? — голос предательски задрожал. — Чем же я позорю семью? Своей честностью? Или смелостью признать себя тем, кто я есть?              — я тебя умоляю, Чимин! — да, мама произносила его имя, когда хотела сделать побольнее. В ее голосе сквозило плохо скрываемое отвращение. — Подставлять задницу не смелость.              У нее отсутствовал инстинкт. Другим объяснением могло быть только то, что он подкидыш, не родной ребенок.              Чимин положил телефон экраном на стол. Голос его матери стал похож на комариный писк в темной комнате, очень тихий, но пронзительный и раздражающий. Он зажал пальцем кнопку сбоку, и спустя пару секунд писк прекратился. Чимин выдохнул, и мутный кисель укрыл его, заполнил весь подвальчик от пола до потолка, поглотил собой стук приборов, разговоры, шаги и его собственные мысли.              Вернулся Тэхён с подносом. Он сел напротив и протянул Чимину вилку. Его губы шевелились.              — что ты сказал?              — какие планы на день рождения? — словно в прямом эфире при плохом соединении, звук отставал от движения губ. — Мы могли бы собраться компанией, устроить небольшую вечеринку, как раньше, — он улыбнулся, и улыбка была очень похожа на ту самую, квадратную, как раньше. Кольнуло.              — извини, Тэ, но я пообещал маме приехать, вся семья соберется, — Чимин опустил глаза. Он никогда не умел врать, тем более Тэхёну, тот видел его насквозь, иногда это даже пугало.              — все в порядке. Я понимаю, семья.              Вот только именно Тэхён и был его семьей. Никогда не осуждал, поддерживал и всегда был рядом. Он заслуживал всего мира. А у Чимина не было ничего.              Все, что он мог, все, на что был способен, — это подставлять задницу и лежать смирно.              Они поели. Чимин съел все, что Тэхён положил ему, только бы его не расстраивать. Желудок наполнился тяжестью, рот — горечью послевкусия. Обед закончился, а рабочий день еще нет, и пора было возвращаться. Заплатил тоже Тэхён, потому что Чимин не смог найти свой кошелек и даже не смог вспомнить, когда видел тот в последний раз. Он постоянно что-то терял, его вещи покидали его, и он им искренне завидовал.              Возвращаясь в офис тем же путем, Чимин снова смотрел на листья вдоль стены. Они оторвались от дерева, они были свободны, но вместо выси неба получили каменное ложе. Пройдет немного времени, и они окажутся в черных мешках.              Тэхён говорил что-то, его низкий мягкий голос успокаивал и баюкал, только Чимин ни слова не понимал из того, что он говорил. Так бывает, когда слушаешь речь на языке, которого не знаешь, звучит красиво, понятны интонации, но никакого смысла. Вот только Тэхён говорил на их родном языке.              Он вдруг резко остановился:              — Чимин, шнурки, — его добрый друг цокнул языком, наклонился и завязал уже ставший грязным шнурок. — Куплю тебе кеды на липучках.              Тэхён посмотрел снизу и улыбнулся как надо, шкодливо, искренне, как раньше. Губы его растянулись в квадрат. Никто не улыбался так, никто другой. Как же сильно Чимин скучал. Как же больно кольнуло. Он захотел оставить свое сердце рядом с опавшими листьям, чтобы и оно через пару дней оказалось в черном мешке.              — спасибо, чудик, — спрятался за насмешкой.              — все для тебя, принцесса, — Тэхён поднялся и чмокнул его в лоб.              — фу, прекрати! — оттолкнул его Чимин, и заливистый низкий смех несколько раз отскочил от каменных стен, прежде чем умчаться в небо. Голос Тэхёна, его улыбка, его забота разбавляли кисель вокруг, и Чимин оставался один на один с миром, натянутый как струна, и малейшее движение извлекало из него нестройные звуки душевных метаний.              У парадного входа Тэхёну позвонили, и он остался на улице, чтобы ответить. Чимин не стал ждать, ему предстояло три лестничных пролета, и он надеялся, что успеет одолеть их до того, как Тэхён вернется и снова посмотрит на него обеспокоенным взглядом.              На третьем этаже он чуть-чуть постоял, смахнул пару капелек пота с верхней губы и двинулся еще выше. Надо было забрать пиджак из переговорной. Кабинет директора оказался закрыт, и пусть тот попадет еще в одну пробку, только не вернется сегодня в офис, а выходные подарят Чимину еще два дня, чтобы отсрочить их разговор. Эти два дня он проведет в кровати, завернувшись наглухо в одеяло, не будет включать телефон, не увидит Тэхёна, не услышит его голос, и все вернется на круги своя, и он перестанет быть струной, натянутой и тонкой.              Пиджак висел на спинке стула, там, где и был оставлен. Чимин же подошел к окну и сделал то, что было необходимо, распахнул его настежь, впуская в душную комнату свежий ветер и запах осени. Струна дрогнула и завибрировала. Ему всегда нравился пряный запах опавшей листвы, нравилась прозрачность неба среди крыш. И это любование перемешивалось с грустью. Утрата становилась процессом и растягивалась во времени. Красота умирания, долгие проводы, необходимые слезы, воды очищения.              Чимин приложил руку к груди. Кольнуло. Нет, нет, нет. Он не хотел ничего чувствовать. Наощупь нашел пиджак, не разбирая дороги вышел, спустился по лестнице и зашел в туалет. Заперся в кабинке и сел на крышку унитаза. Он дрожал, как опадающий лист в своем последнем танце. Тут же стало противно от дурацкого киношного драматизма. Чимин со злостью хлопнул дверью так, что тонкие стенки кабинок зашатались все разом. Включил холодную воду и плеснул в лицо, а потом долго смотрел, как вода закручивалась по стенкам раковины и утекала в черную дыру слива. И чем дольше он смотрел, тем сильнее его самого затягивало туда, словно в кроличью нору, и мысленно он уже видел, как падает в темноту без надежды оказаться в волшебной стране.              Кто-то вошел. Шаги проследовали у него за спиной, щелкнул замок кабинки и послышалось характерное журчание. Каждый звук болью отдавался в черепной коробке. Чимин толкнул кран вниз и, не глядя на себя в зеркало, накинул пиджак, он ужасно замерз. Его кидало то в жар, то в холод, сердце то замирало, то бешено колотилось, чувствительность обострилась, и окружающий мир, наполненный светом, звуками, запахами и ощущениями, обрушился на него. Это невыносимо, пусть это все прекратится. Чимин сжал виски пальцами. Шум воды из сливного бачка оглушил его, и он поспешил выйти из маленькой комнаты, в которой с каждой секундой становилось теснее от искусственного запаха цветов, не перебивающего резкость хлорки.              Чимин не знал куда девать себя. Он опять начал дышать тяжелее, хотя сделал всего пару шагов, и понимал, что если не успокоится прямо сейчас, то просто позорно разревется у дверей общественного туалета.              — Чимин? Все в порядке?              Тэхён поднимался с двумя стаканчиками кофе в руках. Тэхён не должен волноваться о нем.              — да, все хорошо. Забрал твой пиджак.              — ты замерз? — он протянул один стаканчик. Теплый запах молока и корицы пробивался сквозь крышечку, и Чимин глубоко вдохнул его, впитывая вместе с запахом что-то давно забытое, но что-то очень родное.              — просто постоял у открытого окна.              Тэхён закатил глаза, изо всех сил сдерживая ворчание по поводу сквозняков и открытых окон. Чимин улыбнулся. Может, попробовать перестать бегать от его заботы?       

***

      Они выпили кофе в кабинете Тэхёна, а потом Чимин пошел на свое рабочее место в общий зал. Его стол был у окна, и он самолично перевернул его так, чтобы видеть небо, а не своих коллег. То, что кто-то заглядывал ему в монитор или сверлил спину, Чимина не волновало, он работал честно. Вот только теперь работал он медленно и постоянно зависал, в отличие от нового быстрого компьютера. Он ругал себя, утыкался в монитор, а спустя время снова обнаруживал, что смотрит в окно немигающим взглядом.              Небо постепенно окрасилось в нежный розовый и оранжевый, а потом и вовсе залилось кровью. Это было пугающе красиво.              Экран погас, офис опустел, а Чимин все смотрел на умирающий день. Вечерами ему становилось легче. День прошел, все прошло. Все прошло, ничего не осталось. Никаких дел, никаких обязательств, волнений, ошибок. Все позади. И можно просто жить. Просто быть собой, таким, какой есть, ночь принимала его любым. Она утешала каждого — потерянных, никчемных и никому не нужных, даже себе.              Чимин начал видеть в стекле свое отражение. Закат догорел, день закончился. Ночь ласково раскрыла свои объятия. Короткая передышка перед днем следующим.              В доме напротив в окнах горел свет. За тонкими занавесками кто-то тоже проживал свою жизнь как умел. Чимин не умел, но хотел, чтобы ему было позволено жить ее неумеючи. Он правда захотел этого. Робкое чувство коснулось кончиков пальцев, и Чимин сжал ладонь, чтобы не упустить.              Вечер пятницы раньше обычного разогнал всех прочь, в офисе никого не осталось. Тэхён тоже ушел. Он не попрощался, или Чимин просто не заметил. Куртка осталась в запертом кабинете, пришлось накинуть «дежурный» пиджак. Выйдя на улицу, он плотнее запахнул полы и выдохнул белесое облачко пара, которое тут же растворилось в желтом свете фонарей. Чимин просидел в офисе до позднего вечера, он снова не заметил, как утекло время, он выдыхал его, и оно растворялось в холодном воздухе, ничего не оставляя после себя.              Стоило бы вызвать такси, поехать домой, но его охватило давно забытое чувство трепетного предвосхищения. Едва уловимое ощущение поманило его, и Чимин, как маленький мышонок, пошел на звук дудочки. Ночь окутала его, развеяла мутную пелену и протянула на ладошке надежду, которую он взял. Чимин знал, что утром она превратится в горький пепел у него в руках. Но это будет утром. Утром, на пороге еще одного дня, который он вынужден будет проживать. А сейчас, ночью, он желал жить.              Чимин медленно пошел по каменным улицам своего города. Он любил этот город, а город любил в ответ, пусть и странною любовью, пронизывая ветром с залива, захлестывая ледяным дождем или засыпая снегом. Но город никогда не скупился на тепло своего присутствия. Он был повсюду, он был даже внутри Чимина. Его мысли были мыслями города, его чувства были чувствами города, его настроение было настроением города. Они существовали почти как единое целое. Порой, чтобы почувствовать себя дома, ему нужно было выйти из комнаты на улицы. Он скучал, когда долго не оставался с городом наедине. Вот и сейчас Чимин ощущал, что он уже дома и ему не обязательно было возвращаться в те стены, которые были заполнены не его вещами и не его жизнью. Город и ночь были для него теми друзьями, перед которыми он не боялся показать свои трещины и надрывы. Город и ночь не смотрели на него сочувственно. И не потому, что им было все равно, а потому, что они были частью его. Только наедине с ними Чимин мог показать свою пустоту, в которой пряталась боль.              Под ногами шуршали листья, мощеные тротуары были освещены светом из окон баров и ресторанов. Чимин заглядывал внутрь и видел людей. Они ели и пили, разговаривали, их лица двигались, и шевелились губы. Ему хотелось услышать, что они говорят, хотелось узнать, как они живут. Распахнулась стеклянная дверь, и наружу выплеснулась шумная компания молодых людей. Черная одежда, алые скулы, блеск глаз. От них волнами исходила энергия, они касались друг друга, и каждое касание было наполнено. Этой ночью они займутся сексом, глядя друг другу в глаза. Вспыхнули светлячки сигарет, они выдыхали в воздух едкий дым вперемешку со своими желаниями, и Чимин вдохнул его глубоко.              Он вошел в бар. Внутри было сумрачно. Мерный гул голосов и музыки наполнял маленькое помещение. Чимин сел на высокий стул и попросил белого вина. Он давно не пил, постоянно болтаясь на грани реальности и небытия, но сейчас захотелось. Захотелось почувствовать кислость во рту, покалывание на губах, хотелось стать частью этого города еще сильнее, глубже, крепче, чтобы раствориться и быть. Хотелось.              Находясь среди людей, Чимин стал каждым из них. Он стер границы себя и окружающей действительности. Его отчуждение достигло того, что он чувствовал ребрышки хрустального стакана в руках мужчины напротив, ощущал узость юбки девушки за соседним столиком и слышал теплый шепот на ухо парня, прислонившегося к стене. Чимин закрыл глаза и растворился. Ему стало легко. В этом душном маленьком баре, затерявшемся в улицах его города, ему дышалось свободно. Существовала не только та жизнь, в которой он ничего не достиг, упустив три десятка лет, в которой он нелюбимый сын, ошибка молодости, в которой он красивая кукла для удовольствия и друг, вызывающий только жалость и сожаление. Существовала жизнь, где он мог просто жить день за днем, ночь за ночью, никуда не стремиться, ничего не достигать, мог просто созерцать то, что ему доступно, и быть частью мира не идеального, но искреннего и в этом красивого.              — повторить?              Чимин открыл глаза, бармен с улыбкой указал на пустой бокал. Пустоту хотелось заполнить.              — да.              Повторить. Заполнить пустоту кислым и терпким, заполнить желаниями, заполнить удовольствием.              Чимин смотрел на пару, они стояли у окна. Он чувствовал, как рука обвивается вокруг его талии, притягивает к себе, чувствовал тепло, чувствовал крепкие плечи под своими руками, чувствовал дыхание на шее и знакомый запах. Он чувствовал, как одиночество открыло дверь, впустило внутрь холодный воздух с улицы и вышло. Он залпом выпил второй бокал, расплатился и вышел за ним вслед.              Чимин опьянел. Не сильно, но губы чесались, требуя поцелуев, кончики пальцев покалывало, и чуть плыли перед глазами огни фонарей и редких машин. Струна внутри натянулась сильнее, дрожала и звенела.              Он медленно шел мимо шумных компаний, скопившихся у каждого бара на этой питейной улице, вдыхал дым сигарет, запах гниющих листьев и резкую вонь из каждой арки. Он нырнул в одну из них, прошел насквозь узкий двор и вышел на тихую улицу. Редкие прохожие были лишь темными фигурами и звуком шагов. Еще несколько поворотов привели его к дверям собственного дома. Он поднял глаза, в окнах горел свет.              В его доме тоже не было лифта, в старых домах это редкость. Пришлось постоять у дверей и отдышаться. Чимин нажал ручку, оказалось не заперто. Квартиру наполняла громкая болтовня телевизора. Он снял ботинки, но пиджак оставил, сильно замерз, и шагнул в комнату. Джувон лежал на кровати и руками ел курицу из коробки.              — привет.              — привет, малыш, — он облизал пальцы, — ты чего так поздно? И телефон выключен.              Чимин достал свой телефон, оказалось, он так и не включил его после разговора с мамой.              — задержался на работе, — он пожал плечами и пошел на кухню сварить себе кофе, чтобы протрезветь.              Он увидел руки Джувона и почувствовал их на себе, почувствовал, как они давят, сжимают и мнут. Он хотел объятий, а эти руки только брали. Проходя мимо входных дверей, Чимин задержался. Через них можно было выйти обратно в город и в ночь, покинуть место, наполненное искусственным светом, шумом телевизора и запахом жареной курицы. Он коснулся ручки, но отдернул руку, когда услышал позади шаги.              Грязная посуда в раковине никуда не делась, на столе лежал пакет с приколотым степлером чеком и брошюркой нового меню. Чимин достал кофейник, наполнил его водой и поискал взглядом банку с кофе, которой не оказалось на месте. Джувон постоянно ставил ее на самый верх, и Чимину приходилось тянуться, чтобы достать. Он вздохнул и встал на цыпочки.              — давай помогу, — горячие губы коснулись уха. Чимин дернулся. Он не заметил, как мужчина подошел сзади. Тот прижал его к столешнице, одной рукой обхватили поперек туловища, а второй сжали запястье. — Ты пил! — и втянул носом воздух. — Мне нравится, когда ты не трезвый. Как в первый раз…              — пусти! — Чимин попытался оттолкнуть его бедрами и почувствовал, что Джувон возбудился.              — играешь в недотрогу? — большая ладонь обхватила второе запястье Чимина. — Мне нравится.              — ни в кого я не играю! — он повысил голос и снова дернулся. — Я хочу выпить кофе! Убери руки!              Джувон опешил, но руки убрал и отошел. Чимина трясло, голова кружилась, он уперся руками в столешницу и больше не пытался достать дурацкую банку с верхней полки. Вместо этого он осторожно взял чашку с птенчиком, налил воды из-под крана и быстро выпил, пролив немного на рубашку.              — что-то случилось?              Голос Джувона был будто встревоженным, взволнованным даже. Так говорят небезразличные люди. Чимин готов был ухватиться за эту мысль.              — ты можешь обнять меня?              Он повернулся, сжимая в руках чашку с птенчиком, чувствуя и себя маленьким птенчиком, который хотел оказаться в заботливых руках.              — я могу не просто обнять тебя, детка, — Джувон одним шагом оказался рядом и сразу начал целовать ему шею мокрыми поцелуями.              Небезразличные только к своим желаниям.              — хватит, — голос был очень тихим, а поцелуи уже опустились к ключицам, оголенным одним движением руки. — Хватит, прекрати…              — я обещал сделать тебе приятно, помнишь?              Он помнил, как замерзал этим утром. Струна натянулась и лопнула.              — хватит, я сказал! — Чимин толкнул мужчину в грудь.              — да что с тобой не так?!              Джувон тряхнул его за плечо, чашка с птенчиком выскользнула из дрожащих пальцев, упала на пол и разбилась. Птенчик раскололся пополам. Чимин закрыл рот рукой, пытаясь удержать сдавленный всхлип. Джувон выругался и наклонился, чтобы поднять осколки.              — не трогай! — Чимин снова толкнул его, и мужчина упал взад себя, приложившись затылком о стол.              — блядь, Чимин! Ты совсем ебанулся!              Слезы заволокли глаза, все расплывалось. Чимин опустился на колени, взял осколки и сложил их вместе, пытаясь соединить птенчика обратно. Но тот распадался снова, если не удерживать руками. Чимин чувствовал, что и сам распадался без рук, которые соединили бы его осколки в единое целое.              — уходи, — его голос тоже треснул, — забирай свои вещи и проваливай из моего дома.              — что? — Джувон поднялся с пола, потирая затылок.              — я сказал, — Чимин наконец посмотрел на него, — забирай свои вещи и проваливай отсюда на хуй!              — ты прогоняешь меня из-за какой-то дурацкой чашки?              — нет! Я прогоняю тебя, потому что ты ублюдок! Ты жил в моем доме, пользовался мной, а теперь говоришь, что мои чувства ничего не стоят!              Они кричали. Они впервые так кричали друг на друга. Маленькая кухня наполнилась их голосами, они отскакивали от стен и впивались в кожу.              — значит, я ублюдок?! А что же ты молчал все это время!              — потому что хотел сдохнуть! Надеялся, ты поможешь! И ты неплохо справлялся!              — да ты больной!              Чимин поднялся на ноги, прижимая осколки к груди.              — да, я болен. Я разбился на осколки. И я просил всего лишь обнять меня.              — я догадывался, что у тебя с головой неполадки, но не думал, что настолько! И не надо обвинять меня в своих проблемах, понял?!              — проваливай! Пошел вон отсюда! — Чимин чувствовал, как горячие слезы текут по щекам, чувствовал, что ходит по тонкой грани на пороге истерики, но он не хотел, чтобы Джувон видел это, и толкал его ладонью в грудь, пытаясь выгнать из своего дома.              — никуда я не уйду! — мужчина толкнул его в ответ, и Чимин ударился лопатками о металл холодильника. — Уже ночь, и я останусь тут!              Он не испугался, просто еще крепче сжал осколки в руках, так крепко, что до боли, до крови.              — тогда уйду я. А когда вернусь, чтобы тебя здесь не было, иначе вызову полицию, — Чимин говорил тихо и медленно шел вперед.              — и что ты им скажешь? — Джувон только усмехнулся.              — скажу, что не знаю этого человека, — он ткнул окровавленным пальцем в широкую грудь, — а он не знает меня.              — херня.              — и покажу им синяки.              Мужчина напрягся, желваки заходили.              — тебе же нравилось.              — я не говорил, что мне нравится.              — блядь, да ты же тёк как сука!              — я не говорил, что мне нравится! А им скажу, что ты меня насиловал. Так что уйди с дороги и собирай вещи.              Чимин обошел его, намеренно толкнув плечом. У порога надел свои кеды, смяв задники, и уже в дверях услышал брошенное в спину:              — тупая кукла.              Он хлопнул дверью и побежал вниз по лестнице в объятья города и ночи. Звук его торопливых шагов отскакивал от стен парадной, где под толстым слоем уродливой краски еще сохранилась фигурная лепнина. Домофон противно запищал, Чимин толкнул массивную дверь и выскочил на улицу, тяжело хватая ртом воздух. Не разбирая дороги, он метнулся в сторону переулка, на ходу включая телефон. Экран ослепил его ярким светом, правильный пароль получилось набрать только с третьего раза. Трубка начала вибрировать от входящих уведомлений, мелькнуло имя Тэхёна, но он открыл телефонную книгу и нашел номер. Ему ответили после третьего гудка.              — Чимин?              — ты дома?              — я в мастерской.              Связь не передавала интонации должным образом, в ушах у Чимина гудело от бега, он слышал, как бухает собственное сердце, но ему показалось, что голос Юнги был встревоженным, но не злым.              — я приду.              — с тобой все в порядке?              — я скоро буду.              Он сбросил вызов. На экране остались пятна. Чимин остановился и посмотрел на свои руки в свете фонаря. Несколько царапин, кровь уже запеклась. Осколки чашки были испачканы сильнее, желтый птенчика перемешался с красным, будто тот был ранен по-настоящему и истекал кровью. Чимин прижал его к груди и побежал.              Он бежал до сбитого дыхания, до рези в боку, переходил на шаг, а потом снова бежал. Ночь шептала на ухо, что он сможет, что надо еще чуть-чуть продержаться, а город подхватывал под локоть каждый раз, когда он запинался, и обещал, что еще пара поворотов — и можно срезать через сад.              Но сад оказался закрыт, значит, уже за полночь. Чимин посмотрел через резную решетку — гравийная дорожка уходила в темноту и терялась среди деревьев. Он прикусил дрожащую нижнюю губу, пытаясь справиться с подкатившим отчаянием, словно случилось что-то страшное и непоправимое, из горла вырвался сдавленный стон, а из глаз снова брызнули горячие слезы. Он поднял голову к небу, которое не мог видеть в огнях города, сморгнул дурацкую сырость и снова побежал.              Вдоль садовой решетки, мимо пустых автобусных остановок. Несколько машин промчались, слепя фарами. Чимин вдруг подумал, что мог взять такси, что так было бы быстрее. Но в салоне душно, пахнет освежителем воздуха, сигаретами и грязной одеждой, из зеркала заднего вида любопытные глаза лезут в душу и раздевают тело, и слишком близко находится человек, которого он не знает, и этот человек решает, куда его везти, решает, что с ним делать. А Чимин слишком долго позволял другим людям решать за себя.              Он запнулся, кроссовка отлетела в сторону, холодный камень обжег стопу. И так горько ему стало, так по-детски обидно, так сильно захотелось, чтобы его пожалели и просто помогли надеть обувь. Чимин всхлипнул и вспомнил, как сегодня Тэхён обещал купить ему кеды на липучках. Такая незаметная на первый взгляд, но такая трепетная забота, которой он недостоин. Сколько всего он утаил от своего друга, как сильно отстранился, отодвинул его от себя, или себя от него. Но пиджак Тэхёна все равно его грел.              Чимин засунул ногу в кроссовку, помог надеть себе пальцем, и кожу начало саднить от трения, шнурки затолкал внутрь и побежал дальше. Садовая решетка оказалась позади, светофоры мигали желтым. Он перебежал дорогу, не глядя по сторонам, и повернул налево. Вдоль домов, считая арки одну за другой, разрывая тишину улицы громом биения своего сердца, Чимин уже видел свет в знакомых окнах.              Он нырнул в темную арку. Решетка жалобно скрипнула, в нос ударил запах сырости и мочи, а пологие своды отражали его шаги, как в храме. Стремясь к свету, Чимин пробежал арку насквозь и выскочил во двор — колодец утопал в желтом осени.              Дверь была слева, за раскидистым кустом сирени, и Чимин почувствовал фантом ее сладкого аромата, аромата весны. Но сейчас он не тосковал по весне, как обычно, он тосковал по человеку, который жил на верхнем этаже, в единственной квартире на том пролете — на синей табличке номер стоял в гордом одиночестве. Чимин нажал кнопку домофона, и дверь открылась почти сразу. Его ждали.              Лестница была узкая, не парадная, черная. Ступени стерлись временем, все не похожи друг на друга, и Чимин любил каждую из них.              Единственная дверь на последнем этаже была приоткрыта, и из нее лились приглушенный свет и тихая музыка. Ноги словно приросли к полу. Вот та самая дверь, к которой он бежал, осталось сделать еще один только шаг. Не осталось только сил на последний этот шаг. Он так сильно устал, так тяжело дышал, сердце трепыхалось в груди так больно, и нож вошел под ребра. Наверное, он так и останется здесь, на этой черной лестнице, и станет еще одним призраком старого дома. И не видать ему покоя.              — Чимин?              Дверь распахнулась шире и в проеме показался Юнги. Сколько они не виделись? Полгода, кажется, да и тогда просто столкнулись случайно в кофейне, обменялись неловкими «привет, как дела» и разошлись, обжигая руки стаканчиками кофе. У Юнги отросли волосы, черные пряди спускались к шее мягкими локонами. Его свободная одежда была заляпана краской, и руки тоже. Он стоял на пороге босой, поджимая пальцы.              — Чимин, ты чего не заходишь?              Тревога в таком родном голосе натянула и разорвала внутри последнюю струну. Губы Чимина задрожали и изогнулись в мгновении от рыдания.              — Юнги! Он разбился! Разбился!              Чимин протянул осколки чашки с птенчиком, которые все это время прижимал к груди.              — твои руки! — босые ступни выскочили на щербатый пол. Юнги взял в свои ладони маленькие пальчики Чимина и стал осторожно их разжимать. — Ты порезался…              Но Чимин не слышал, он видел только нахмуренные брови и схватил ртом еще воздуха, наверное, последний глоток, такой тяжелый, но с Юнги вместе, и от того сладкий. А потом выдохнул:              — он разбился, у меня больше ничего от тебя не осталось.              Вместе с воздухом и словами из него вышли последние силы, у него подкосились ноги, и, как тряпичная кукла, он начал оседать вниз, цепляясь опять за осколки, ощущая, как острые края впиваются в кожу. Выдох, казавшийся последним, оказался еще одним в череде, хорошо, что дышать — это рефлекс, ведь сколькие бы могли отказаться сознательно от занятия столь утомительного и приносящего жизнь. Слезы снова покатились по щекам, Чимин застонал, что было похоже больше на вой, и разрыдался надрывно, отчаянно и уродливо. Он разбился на осколки, как птенчик в его онемевших руках.              — Чимин, ты чего… — Юнги успел подхватить его под локти, и они вместе осели на холодный пол. — Не плачь, пожалуйста, не плачь, мы починим твою чашку, все будет хорошо…              Чимин чувствовал, как его к себе притягивают, гладят и обнимают. Юнги его обнимал. Обнимал. И разрыдался еще сильнее. Маленькую лестничную клетку наполнили его сдавленные вдохи и натужные выдохи и тихий шепот Юнги. Он положил ладонь Чимину на затылок, прижал к своей шее, а второй рукой гладил по спине.              /Rini «Lay You Down"/              Плакать тяжело, это отнимает много сил, сил, которых у Чимина уже почти не было. Он затих довольно быстро и просто слушал тихие утешения Юнги. Тот губами касался его виска и немного раскачивал их тела, прижатые в объятиях, а Чимину казалось, что это море качает его на волнах, обволакивает и шепчет, и он не прочь был утонуть в нем. Из приоткрытой двери на плиточки пола падал теплый свет из прихожей и доносилась музыка. Она была Чимину смутно знакома, он уже слышал ее сегодня, но никак не мог вспомнить. Он стал тихо напевать мелодию, осипшим от слез голосом.              — ты весь дрожишь, пойдем домой.              Пойдем домой.              Он все еще прятал лицо у Юнги на плече. Если честно, ему хотелось уменьшиться до размера песчинки и остаться во впадинке его ключицы.              — прости меня, — прозвучало глухо и тихо.              — за что ты извиняешься?              — я ворвался к тебе ночью и устроил истерику.              — тебе было плохо.              Ему все еще было плохо, но от теплого запаха Юнги становилось спокойнее. Пожалуйста, пусть это не заканчивается! Пожалуйста, пусть его жизнь остановится здесь, в этом самом моменте, где Юнги обнимает его. Чимин не хотел снова погрузиться в мутный кисель. Чимин не хотел больше…              — я могу остаться до утра?              — конечно можешь.              Чимин улыбнулся.              Они поднялись, но Юнги не отпустил его, обнял за талию и повел внутрь. Всего пара шагов, и они оказались в крошечной прихожей. На крючках висела одежда, а под ней несколько пар обуви, в углу спрятался зонт. Пахло краской и чем-то еще, но Чимин знал, что скоро перестанет замечать эти запахи. Ему была хорошо знакома эта квартира, раньше он часто здесь бывал. Справа — дверь в ванную, а прямо — большие двустворчатые двери в единственную комнату. Но та была огромной!              Высокий потолок украшала лепнина, в центре которой на массивном крюку висела старая хрустальная люстра. Юнги никогда ее не включал, но, даже покрывшись пылью, она отражала любой свет, падавший на нее. Вот и сейчас хрустальные капельки поблескивали от света нескольких расставленных ламп. А когда дни были солнечные, то комнату наполнял свет, лившийся внутрь через пять высоких закругленных сверху окон, которые занимали всю стену напротив двери. Окна выходили на тот самый сад, через них были видны макушки деревьев.              Юнги закрыл дверь.              — где твоя куртка или пальто? На улице холодно, тем более ночью.              — забыл на работе.              Как объяснить все иначе? Чимин снял обувь, шнурки выпали из кроссовок.              — давай я возьму, — Юнги осторожно забрал у него осколки чашки. — У меня есть знакомый гончар, я спрошу его, можно ли это исправить.              Он положил осколки на полку у дверей, сдвинув в сторону все барахло, которое там лежало. Чимин покраснел, ему стало стыдно за свою истерику, которую он устроил из-за разбившейся чашки. Но ведь разбилась не только чашка.              Юнги повел его в комнату и усадил в глубокое кресло, которое стояло прямо под люстрой. Он закутал Чимина в колючий плед и вышел. Скрипнула дверь в ванную, потом скрипнула снова, и он вернулся с ватными дисками и пластиковой бутылочкой.              — надо обработать.              Юнги сел на низкий пуфик для ног, смочил ватный диск и протянул руку ладонью вверх. Чимин положил свою ладошку в нее, а сам неотрывно следил за лицом мужчины, которого не видел так давно, и старался запомнить, каждую черточку сохранить. Губы Юнги чуть дрогнули в улыбке, когда ладошка Чимина утонула в его руке. Он осторожно приложил ватный диск к царапинам, и Чимин непроизвольно дернулся, потому что начало щипать.              — потерпи, мой хороший, — Юнги наклонился еще ниже и подул на ладонь. У Чимина защипало в глазах.              Мой хороший. Мой.              — давай вторую.              Он протянул вторую руку, и Юнги сделал все то же самое, протер царапины и подул.              — не глубокие, быстро заживут.              Юнги поднял на него глаза. Он сидел на этом низеньком пуфике, держал его ладони в своих теплых и смотрел тоже тепло, и тихая улыбка не покидала его губ. Чимин не одну бы вечность на такую его улыбку смотрел, теплом его грелся, но смутился и опустил ресницы, и прикусил губу.              — никак не согреешься.              Юнги поднялся и пошел в сторону маленькой кухни в углу. Там были небольшой холодильник, раковина и стол с электрической плиткой. На полке под столом стояло несколько кастрюль и сковородок, а на полке сверху выстроились в ряд разномастные чашки, стаканы и бокалы для вина всяких мастей.              — сварю тебе кофе. Будешь? Или чай? — он обернулся, держа в руках закопченную снизу гейзерку.              — кофе, — ведь он так и не выпил его сегодня.              Чимин тряхнул головой, прогоняя противные воспоминания, и оглянулся. Все осталось как раньше. Светлый паркет ёлочкой, белые стены. Кресло было повернуто в сторону «рабочей зоны». У стены старый резной комод, на нем в жестянках кисти. Холсты разных размеров сверкали изнанкой, прислоненные к стене. Часть пола была застелена пленкой, и на ней мольберт. А вот позади кресла, слева от входа — «жилая зона», и она изменилась. У стены на полу лежал матрас, заваленный ворохом одеял, рядом тумбочка с маленькой лампой на ней, рейл с одеждой и деревянный сундук. И Чимин даже не удивился, увидев такой непривычный предмет мебели, Юнги любил подобные вещи, и те сами шли ему в руки.              — ты как будто опять здесь живешь.              — так и есть, — Юнги закрутил кофеварку и поставил на плиту. — В какой-то момент я заметил, что просто перестал уходить, и решил, что нет смысла платить за квартиру, в которой я бываю пару раз в месяц.              — тогда ты живешь очень скромно.              — счастье не в вещах, — он пожал плечами и потянулся к полке с чашками. Крышечка на кофейнике начала подпрыгивать с музыкальным бульканьем.              Чимин снова заметил, что в комнате играла музыка, просто очень тихо. Один и тот же трек был поставлен на повтор и звучал из динамика телефона Юнги, который лежал на журнальном столике. Чимин прислушался:              Baby, come through tonight              Пережить эту ночь… Ночь всегда была его верной подругой, и лучше бы она не заканчивалась, и лучше бы жить в ней всю жизнь. Бесконечная ночь под тихую музыку в квартире Юнги. Вместе с Юнги.              — держи, — тот протянул ему чашку. Сам же держал в руках низкий стакан с темной жидкостью на дне. — Я и тебе плеснул немного.              Чимин отпил и почувствовал на языке приятную горечь кофе и жжение алкоголя. Он чуть поморщился, но отпил еще, жар потек по его глотке, начал распространяться по всему телу и прилил к щекам.              Юнги сел на круглый табурет, который стоял у мольберта. Они молчали, но молчать было приятно.              I think about you all the time yeah, all the time              Чимин часто думал о Юнги. Так же часто, как заставлял себя не думать о Юнги. Он мечтал о том, чтобы оказаться к нему так близко снова, видеть и слышать. В его голову забредали дурацкие мысли, о том, что он был бы рад даже незримо с ним присутствовать, просто быть рядом и наблюдать за его жизнью. Не участвовать в ней, а только смотреть.              — ну вот, хоть щеки порозовели, — Юнги улыбнулся, допил бронзовую жидкость в своем стакане и плеснул еще. Его пальцы немного подрагивали.              — спасибо, — Чимин тоже улыбнулся и заметил, что сделать это было проще, чем обычно.              — как у тебя дела?              Безобидный вопрос, такой люди по несколько раз на дню слышат и задают. Вот только ответить на него не всегда легко.              — нормально, — Чимин пожал плечами, — работаю.              — как танцы?              — я бросил.              — почему?              Потому что все танцы его стали пустыми и безжизненными, как и он сам. Тошно было ловить осуждающие взгляды других танцоров и понимать, что стал балластом не только для себя самого. Стыдно было перед учениками, что их педагог обливался потом и задыхался от пары движений.              — времени нет, много работы.              Чимин уткнулся в чашку и сделал большой глоток, потому что смотреть во все понимающие глаза не было сил, не хотелось видеть жалость, от которой кофе становился кислым.              — понятно. Как мама?              Как ножом по сердцу, и это Юнги тоже знал, но как будто хотел расковырять до конца, выпустить весь гной наружу. А потом обработать перекисью и наложить пластырь?              — хорошо. Отчим купил дом в пригороде, и она собралась заниматься садом. Моя мама, которая всю жизнь боялась испортить маникюр, — Чимин усмехнулся. — Решила устроить вечеринку в честь моего дня рождения, не интересуясь, конечно, а хочу ли я этого. Всю семью позвала, — он вздохнул. — Не понимаю, почему она не оставит меня в покое, если говорит, что я позор их семьи.              — почему это ты позор семьи? — Юнги нахмурился и крепче сжал стакан в руках.              — сам знаешь.              И они снова замолчали. Чимин допил кофе и поставил чашку на журнальный столик рядом с телефоном, который раз за разом повторял одну и ту же песню.              Midnight, yeah       I can come whatever time, whatever time              Чимин вспомнил, как давно, примерно в прошлой жизни, он лежал без сна ночами, держал в руках телефон и ждал, что Юнги позвонит или напишет и позовет его. Он был готов сорваться в любую минуту, все бросить и прийти. С каждым днем он ждал все сильнее, надеялся все отчаяннее. Но время шло, а телефон не звонил. Чимин перестал засыпать, сжимая его в руках — тот переместился на тумбочку, потом начал теряться в квартире, а потом и вовсе стал выключаться из-за севшей батареи. Он перестал быть нужным, как и сам Чимин. Чаты были покинуты, аккаунты социальных сетей удалены.              Ему стало жарко, он распахнул плед и скинул с плеч пиджак. У Юнги за спиной, прислоненная к стене, стояла большая картина. На глубоком синем, почти черном, фоне, белая горизонтальная линия лучами расходилась вверх и вниз.              — мне нравится, — Чимин неотрывно смотрел на полотно.              Юнги обернулся и тоже посмотрел.              — я только что ее закончил, пока ждал тебя, краска еще не высохла, — он снова повернулся. — Когда я увидел твое имя на экране, то очень удивился, а когда услышал твой голос — встревожился.              — извини, мы давно не общались, просто… — он осекся, не зная сам, как объяснить.              — чашка разбилась, — закончил за него Юнги.              — да. Разбилась, — Чимин снова посмотрел на картину, только бы не смотреть в такие внимательные и понимающие все кошачьи глаза. — Ты написал мою жизнь. Только она не синяя, а мутная, как кисель, и на горизонте я уже не вижу света.              — забавно, — Юнги улыбнулся, — ведь на этой картине я написал свою жизнь. Полотно было заполнено черным и синим, и больше ничего. Я провел эту белую линию, и она начала расширяться и освещать все после того, как ты позвонил и сказал, что придешь.              I think about you all the time yeah, all the time       I wanna run my hands through your hair                    Юнги встал с табурета и поставил на него пустой стакан, а потом снова протянул свою руку ладонью вверх:              — потанцуй со мной.              Чимин смотрел на чуть дрожащие пальцы, самые красивые в мире пальцы, ни у кого не видел он даже близко похожих, а это самое первое, на что он смотрел в любом человеке. Краска глубоко в них въелась, даже если была не видна. Так сам Юнги въелся в его сердце и даже когда покинул его жизнь, оставил о себе воспоминания и сладкие, и горькие одновременно, счастливые, но ранящие, терзающие. И ничто не могло их вытравить, как бы Чимин ни старался отдавать себя работе, повседневности, другому человеку. Только мутный кисель смог приглушить их, оглушив его самого и превратив лишь в тень себя прежнего.              Если все, что сейчас с ним происходило, лишь сон, он готов был принять это. Может, ему удастся больше никогда не просыпаться. Но и угроза пробуждения не пугала, она не могла остановить его получить так сильно желаемое. Чимин вложил свою руку в раскрытую ладонь.              Юнги потянул его на себя, левой рукой обнял за талию, а правой нежно сжимал его пальчики и гладил. Они медленно двигались, переступая с ноги на ногу, и немного раскачивались. Чимин млел от тепла, от ласки. Он положил голову Юнги на плечо и вдыхал запах его кожи, который так и не смог забыть. Как хорошо, что песня все повторялась и повторялась. Ему нравилась иллюзия того, что их танец никогда не закончится.              — у тебя правда есть знакомый гончар?              — правда.              — и он починит птенчика?              — он сделает все возможное, но разбитое никогда не станет прежним.              — я знаю.              Just let me take care of you                    Комнату освещали фонари с улицы и лампа у холста. Желтый свет лился через высокие окна, на которых не было занавесок. Осенью Чимин всегда хотел, чтобы кто-то позаботился о нем, поправил шарф, налил горячий чай, пообещал весну и согревал объятиями во сне, потому что ночи холодные. Осенью Чимин всегда хотел, чтобы кто-то позаботился о нем и чтобы весна никогда не наступила, потому что осень — это время покоя. Осенью Чимин всегда хотел, чтобы кто-то позаботился о нем, хотел, чтобы время замерло и они навсегда остались вместе.              — я плакал не из-за чашки.              — я знаю.              Чимин поднял голову и заглянул Юнги в глаза. Эти глаза все понимали. Но почему тогда?.. К горлу опять подкатил ком.              — Юнги, почему у нас тогда не получилось?              Его шепот наполнил всю огромную комнату от пола до потолка, забрался в каждую щель в паркете и вылетел в сад через приоткрытую форточку, потому что не могут стены вместить столько боли, сколько вмещается в душе человеческой.              Они больше не танцевали, Чимин обе руки положил Юнги на плечи и, затаив дыхание, ждал, что тот ответит. А если не ответит, то в этом моменте, где он его обнимает, тоже можно было остаться навсегда.              Юнги кусал губы и молчал.              — прости, я не должен был спрашивать.              Чимин хотел положить голову обратно и позволить себе еще пожить в этих теплых объятиях, благословляя осень за ее долгие ночи, но Юнги коснулся ладонью его щеки:              — я испугался.              Его шепот наполнил всю огромную комнату от пола до потолка, забрался в каждую щель в паркете и вылетел в сад через приоткрытую форточку, потому что не могут стены вместить столько боли, сколько вмещается в душе человеческой.              — я испугался, — повторил он. — Ты был такой светлый, нежный, ласковый, ходил за мной хвостиком, прислушивался ко мне, в глаза заглядывал, такой чистый, словно ангел, — Юнги большим пальцем гладил его по щеке, — а я боялся сломать, разбить тебя.              — но я все равно разбился, — Чимин не обвинял, просто рассказывал, он впервые был готов поделиться с кем-то тем, что пережил, и тем, что чувствовать перестал. — Ты тогда начал отдаляться. Когда мы были в компании, перестал подходить близко, касаться, будто случайно, перестал рассказывать что-то только мне и шутить шутки, которые только я мог понять. Ты перестал брать трубку, отвечал на сообщения редко и сухо, не смотрел мне в глаза при встрече, не улыбался. Я чувствовал, что ты медленно вычеркиваешь меня из жизни, словно я не существую. Знаешь, я только одно понять не мог — почему? Но не получив ни разу ответ, я ответил сам — я больше тебе не нужен. И день за днем я становился не нужен себе. Вначале мне было больно и грустно, потом медленно, но неотвратимо становилось все равно. Все равно что надевать, есть, делать, где быть и с кем. Временами было тошно от того, кем я стал, но я отмахивался от этих мыслей и позволял себе погрузиться в мутный кисель, где я ничего не чувствовал и ничего не хотел.              — мне очень жаль, мой хороший, — глаза Юнги блестели.              — не жалей меня. Не смей меня жалеть. Я знаю, что жалок, но все еще цепляюсь за последние крупицы гордости и говорю, что сам позволил всему этому случиться. Но сегодня я увидел это.              Чимин достал из нагрудного кармана фотографию, которую снял утром с холодильника. Юнги взял ее и приблизил к глазам.              — это открытие моей выставки, кажется, два года назад.              — два с половиной. Посмотри, как я улыбаюсь.              — ты ничего не видишь, — Юнги чуть улыбнулся и погладил карточку пальцем.              — а ты обнимаешь меня.              — да, я был так счастлив в тот день.              — я тоже. Мы оба были счастливы. Рядом друг с другом. И знаешь, Юнги, или я сегодня утром дошел до края, до предела своего безразличия, откуда мне обратной дороги нет, и то, что я сейчас тут с тобой, мой последний подарок себе, или у меня появилось желание обрести надежду, — Чимин убрал фотографию обратно в карман и уже сам положил ладонь Юнги на щеку. — Так что не бойся.              — я думал, что делаю лучше для тебя, — он закрыл глаза, притерся щекой к руке и обнял крепче.              Чимин чувствовал, как все, годами им подавляемое, начало кипеть, бурлить и рваться наружу. Он горел и хотел сгореть быстро.              — Юнги?              — что, мой хороший?              Baby, come through tonight       Lay you down       Let me slide in you       'Cause lately I can’t deny       I think about you all the time yeah, all the time              Чимин начал напевать песню. Он смотрел Юнги в глаза и пел, тихо и мелодично, и прижимался все теснее. Он чувствовал желание, возбуждение, которого не чувствовал очень давно, и видел, как зрачки напротив затопили радужку, и ощущал, что не только он возбужден. Тянущее чувство внизу живота нарастало, и сердце в груди горело от того, что другое сердце в клетке ребер напротив горело тем же огнем.              — Юнги, займись со мной любовью, — фраза, от которой Чимин сам улыбнулся. Так говорили в старых фильмах, которые он иногда смотрел в маленьких залах маленького кинотеатра. Нет, он не хотел заняться сексом, не хотел, чтобы его трахнули, он хотел, чтобы его любили. Он хотел заняться с Юнги любовью. — Если ты…              Чимин не успел договорить. Юнги прижался к его губам и последнее слово выпил. Он хотел. Хотел Чимина целовать, обнимать, гладить и делал это. Их первый поцелуй оказался жадным, горячим и мокрым. Чимин разомкнул губы в слабом стоне, и Юнги скользнул языком внутрь.              — я думал о твоих губах, — он прижался лбом ко лбу Чимина и тяжело дышал, — в жизни не видел ничего красивее. Я пытался написать их — все без толку! Но теперь у меня появилось вдохновение.              — я думал о твоих руках, — дыхание у Чимина тоже сбилось, — в жизни не видел ничего красивее. Я представлял их на своем теле, как ты гладишь и сжимаешь мою кожу ладонями, и теперь у меня появился шанс.              — Чимин…              — нет, мы не будем сомневаться сейчас, я прошу тебя, Юнги, ночь еще не кончилась.              Чимин забрался руками ему под футболку и пробежался пальцами по ребрам, обвел ареолы сосков и потянул одежду вверх.              — что же ты делаешь, — прошептал Юнги и поднял руки.              — раздеваю тебя.              Юнги припал к его шее и начал вылизывать ее, одновременно пытаясь расстегнуть пуговицы.              — к черту, — он стянул рубашку с плеч Чимина, чтобы добраться до ключиц и груди.              А Чимин задыхался от ощущений, которые после долгого отсутствия обрушились на него. Он чувствовал столько всего, что в глазах искрилось, и он улыбался от удовольствия.              Юнги наступал на него, и они медленно двигались к матрасу на полу. Наконец последняя пуговица сдалась и рубашка была отброшена в сторону. Чимин сам расстегнул ремень на джинсах и потянул их вниз вместе с трусами.              — сними, — велел он, и Юнги развязал шнурок своих мягких штанов.              Чимин опустился на матрас и чуть отполз к стене, опираясь на руки. Юнги стоял перед ним, совершенно голый, и смотрел:              — ты такой красивый, я должен написать тебя.              — сначала обними меня, — Чимин протянул к нему руку.              Юнги встал коленями на матрас, развел ноги Чимина в стороны и наклонился. Он поцеловал выступающую косточку бедра, провел носом по мягкому животу и легкими касаниями губ проложил дорожку к ключицам, а потом размашисто лизнул сосок. Чимин выгнулся, и Юнги сразу подхватил его руками под поясницу и прижал к себе. Тело к телу, кожа к коже. Они терлись друг о друга, и Чимин рвано хватал ртом воздух, который они делили на двоих между поцелуями.              Юнги навалился сильнее, руками мял ему бедра и ягодицы, и Чимин ощутил удушающую тяжесть, но не от тела сверху. Он уперся ладонями в бледную грудь:              — я хочу быть сверху.              Юнги без слов перекатился на спину и усадил Чимина на себя. Он водил руками по его бокам, груди, ласкал пальцами соски и неотрывно смотрел в глаза.              — у тебя есть смазка и презервативы?              — смазка есть, насчет презервативов не уверен, у меня давно никого не было.              — ты ни с кем не встречаешься?              — нет.              Юнги не спросил, встречается ли с кем-то Чимин, но опустил глаза на его бедра и пальцем провел по свежим синякам.              — я порвал с ним, выгнал, — стало стыдно. Чимин не хотел, чтобы его жалели. Но Юнги только сжал челюсти.              — он плохо с тобой обращался?              — мне было все равно, что он со мной делает. До сегодняшнего дня.              — я хочу позаботиться о тебе.              Юнги подался вперед и снова начал целовать, но уже не так отчаянно, а медленнее, нежнее и глубже, словно хотел, как кот, зализать его раны. Чимин млел и плавился от даримой ему ласки. Он трогал Юнги, водил руками по мягкой коже и поверить не мог, что это все правда. Сладостное возбуждение туманило разум, но Чимин старался почувствовать и запомнить каждое мгновение.              Он сидел у Юнги на бедрах и покачивался, потираясь о его стояк, откинулся назад, поднял руки, а потом погладил себя от шеи по ключицам, груди и животу, провел ладонями по бедрам и услышал, как Юнги под ним шумно сглотнул, и почувствовал, как член у него дернулся.              — черт…              Юнги поднес пальцы к его губам, и Чимин не раздумывая взял их в рот. Языком провел между указательным и средним, смочил слюной и медленно выпустил, сделав губы трубочкой, а напоследок широко лизнул ладонь.              Взгляд у Юнги потемнел, он завел руку Чимину за спину и провел между ягодицами:              — я помогу тебе.              — лучше так, — Чимин положил его ладонь на свой член.              Юнги обвел головку, размазывая выступившую капельку и перемешивая ее со слюной на пальцах, а потом провел по всей длине. Чимина затрясло. Он закусил губу и сам несколько раз толкнулся в руку Юнги.              — смазка здесь? — он потянулся к тумбочке.              — да, — Юнги начал целовать ему плечи, стоило только наклониться.              Чимин разыскал в ящике тюбик и коробочку из-под презервативов, потряс — внутри зашумело.              — последний. Нам повезло.              Он разорвал квадратик зубами и сам раскатал презерватив по члену Юнги. Тот только вдохнул сквозь зубы, неотрывно глядя, как маленькие пальчики делают это. Чимин выдавил смазку на ладонь, немного погрел и размазал сверху по презервативу, а потом завел руку себе за спину. Он приподнялся на коленях и приставил головку к своему анусу.              — Чимин…              — все в порядке, я сам, я хочу сделать это сам. Хорошо?              Юнги кивнул и продолжил гладить его член рукой. Чимин выдохнул, постарался расслабиться и начал медленно опускаться. Сначала, как всегда, немного больно, но его мышцы были подготовлены. Он не останавливался и все время смотрел на Юнги, а тот смотрел на него. И только когда Чимин опустился полностью, его глаза закатились и он протяжно застонал.              Baby, come through tonight       Lay you down       Let me slide in you              — в тебе так горячо. Ты горишь… — Юнги еле сдерживался, чтобы не начать толкаться самому, сильно и резко, как ему хотелось, капелька пота стекла по виску и запуталась в волосах.              — лучше я сгорю.               «Чем буду медленно тлеть».              Чимин упивался ощущениями и чувствовал себя живым. Юнги смотрел на него, Юнги касался его, Юнги был в нем. Юнги любил его. И пусть захлопнут рты все, кто кричит, что только самодостаточные могут быть счастливыми. А что делать, если твое собственное сердце оказалось не в твоей груди?              Ноги дрожали, Юнги поддерживал его за талию, а потом приподнялся и начал двигаться сам. Чимин закрыл рот ладонью.              — кричи, — Юнги обхватил его за шею и притянул близко, — кричи, мой хороший, отпусти все, — и толкнулся сильнее.              Чимин уперся ладонями ему в плечи, выгнулся весь и отпустил голос. Удовольствие и отчаяние перемешались в его крике. Огромная комната была наполнена звуками, которые отскакивали от стен и высокого потолка.              Юнги обнял его, прижал к груди и перекатился, оказываясь сверху. Он усыпал маленькими поцелуями лицо Чимина и все время шептал:              — прости меня, мой хороший, прости, что был таким трусливым и глупым. Я буду с тобой, я о тебе позабочусь, все будет хорошо.              Чимин хотел попросить, чтобы он не говорил этого, не давал обещаний.              — Юнги, просто смотри на меня.              И только на пике оргазма они закрыли глаза, но, когда Чимин снова разомкнул веки, первое, что он увидел, это распахнутый взгляд Юнги. Тот осторожно убрал ему волосы со лба и большими пальцами утер соленые дорожки на щеках, коснулся припухших губ и, казалось, ловил каждый взмах ресниц.              — ты такой красивый, мой хороший, у меня замирает сердце от твоей красоты. — Чимин улыбнулся. Он разбит, сломан, искалечен собой же. Он не может быть красивым. — Я не вру, в моих глазах ты именно такой.              — тогда я хочу смотреть на себя только твоими глазами.              В комнате было тихо, и казалось, что за ее стенами мира просто не существует.       Юнги снял презерватив и кинул на пол, взял с тумбочки салфетки и сам вытер живот Чимина, а потом укрыл их одеялом. Они лежали на боку, лицом друг к другу.              — расскажи, что ты видишь, Юнги.              — в моей постели на несвежих простынях лежит восьмое чудо света, и я, простой смертный, удостоился права этого чуда касаться.              Чимин засмеялся и пихнул его в плечо.              — что за чушь, говори нормально!              Юнги тоже рассмеялся и в улыбке обнажил десны — его самая красивая улыбка.              — я скучал по твоему смеху.              Долго можно в молчании смотреть на любимого человека. И такое молчание важнее всех слов, которые они могли бы сказать. Юнги взял его руку и переплел пальцы. Чимин чувствовал его теплое дыхание, чувствовал, как жизнь течет в его жилах, а из него самого вытекает.              Юнги моргал все медленнее и вскоре уснул, тихо посапывая. Его лицо расслабилось, разгладилось, и он стал похож на мальчишку, которого Чимин встретил много лет назад, с которым вместе взрослел и в которого влюбился.              Он охранял его сон остаток той ночи, не позволил себе сомкнуть глаза и потратить зря хоть минуту.              Песня больше не играла, видимо, телефон Юнги разрядился. Чимин вспомнил, откуда она знакома ему. Впервые он услышал ее в этой комнате. Все окна тогда были распахнуты, белая ночь окутала город прозрачной вуалью. Юнги защитил диплом, и они шумной компанией пили, сидя прямо на полу, много разговаривали об искусстве и людях, громко смеялись и слушали музыку. Какие же они были молодые, смелые, принципиальные и глупые! Той ночью Чимин понял, что влюблен в своего друга. Он смотрел на его улыбку, руки, которыми тот держал стакан, слушал его низкий голос — это был обычный Юнги, немного навеселе, но изменился Чимин. Он не испугался, наоборот, осознав свои чувства, распустился словно цветок.              Тогда они встретили рассвет, свесив ноги с балкона и любуясь меняющимся цветом неба над деревьями в саду. Но Чимин видел небо только в глазах Юнги.              С той ночи прошли годы, а песня осталась в памяти. Бывают в жизни моменты, которые мы запоминаем в малейших подробностях, вплоть до своих мыслей, запахов и ощущений, словно кадры кино с дополнительными эффектами. И есть такие вещи, которые эти кадры оживляют. Чимин услышал эту песню еще вчера днем, а потом здесь, и сердце вспомнило, как оно было счастливо в любви.              Воспоминания о счастье тоже могут терзать, но Чимин не отказался бы от своих чувств, даже зная заранее, куда они его приведут.              We can just start over       There’s so much we can share about love       В комнату начал проникать тусклый рассвет. Ночь закончилась, волшебство рассеялось, и отведенное время вышло. Ему пора уходить. Разбитая чашка не станет прежней.              Чимин осторожно вытащил свою руку из руки Юнги и выскользнул из-под одеяла. Сразу стало холодно. Холод заполз с улицы через щели в окнах, осел на полу и только и ждал, когда Чимин опустит ногу, чтобы забраться под кожу, в мышцы, сосуды и вены, вместе с кровью попасть в сердце и сковать его тонкой корочкой льда, чтобы продолжало биться, но не могло чувствовать.              — куда ты?              Он вздрогнул, когда теплая ладонь легла на спину, и обернулся.              — уже утро.              — еще очень рано, тем более выходной.              — я сказал, что останусь до утра.              — тогда скажи, что останешься еще. Давай поспим еще, — Юнги сел рядом и положил голову ему на плечо, — а потом проснемся, закутаемся в пальто и шарфы, спустимся за кофе и булочками и пойдем в сад. Будем сидеть на скамейке и смотреть, как падают листья, я буду ворчать, что дети кричат слишком громко, а ты посмеешься и потащишь меня гулять по дорожкам и шуршать листьями. А потом в ресторане съедим что-нибудь вкусное, выпьем вина и пойдем бродить по улицам, будем разглядывать дома и заглядывать в окна, спорить, кто там живет и как. А потом и сами вернемся домой и в ранних сумерках зажжем свечи, и будем разговаривать до самой ночи о всякой ерунде, пока не уснем вместе. И каждый следующий день будет похож на этот. Хочешь?              Чимин хотел. Он хотел проживать такую жизнь рядом с Юнги. И такой день впереди нравился ему.              — а потом мы пойдем к гончару и отдадим твою чашку, чтобы он ее починил, и найдем специалиста, который поможет тебе, — Чимин повернул голову и посмотрел на Юнги, а тот взял его за руку. — Я буду с тобой. Вместе мы справимся. Хорошо?              — я утяну тебя.              — все равно вместе. Позволь мне позаботиться о тебе, мой хороший.              Чимин почувствовал снова, как щиплет глаза, посмотрел в окно.              — давай перетащим матрас, я хочу смотреть на небо.              Они встали и вдвоем передвинули матрас. Юнги уложил Чимина себе на грудь, обнял и укрыл их одеялом. Стало тепло. Он закрыл глаза и снова уснул, а Чимин смотрел в окно. Яркие краски постепенно бледнели, огненно-оранжевый стал нежным, потом пожелтел, а потом голубая лазурь залила небо, и оно было таким высоким, ясным и чистым, что невольно внушало надежду.              Чимин посмотрел на Юнги — он тихо сопел рядом и крепко прижимал к себе. Это казалось правильным прямо сейчас, и Чимин отбросил все мысли, о которых подумает позже, которые затопят мутным его позже, и закрыл глаза.              Разбитые вещи можно починить. Они не будут прежними, но их изъян может стать их украшением.              «Той осенью я захотел, чтобы ты позаботился обо мне».