Мы, что из прошлого

Честно признаться, когда Му Цин упоминал, что на его занятиях Сань Лан что-то калякает, Се Лянь принимал его слова за чистую монету. Ну, рисунки и рисунки — что, сам Се Лянь никогда не рисовал несуразные закорючки, скучая на парах? От обещанного портрета он ожидал чего-то подобного. Может, конечно, немного красивого. Поэтому на лист бумаги, который однажды утром всунул ему в руки Сань Лан, он смотрел с раскрытым ртом. А ведь ещё тогда Се Лянь подумал: почему Сань Лан попросил не смотреть рисунок сразу, и открыть его после занятий, в комнате отдыха? Уж не иначе, чтобы никто из младших ребят не видел, не засмеял. В конце концов, с таким почерком было бы неудивительно, если бы Сань Лан совсем не умел рисовать. Нарисованный Се Лянь, смотрящий с портрета, в пыль разбивал все сомнения. Он улыбался, придерживая шляпу, одетый в простую белую футболку, с красной серёжкой-бусинкой в ухе, единственным цветным пятном среди чёрного и белого. Никакой реалистичности в рисунке не было — он будто наспех был начерчен быстрыми, летящими линиями, и Се Лянь не знал, был ли такой у Сань Лана стиль или просто он торопился, но портретное сходство всё равно отрицать было невозможно. Оторвавшись от рисунка, Се Лянь поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Потом вновь на рисунок. Что-то в двух этих образах не сходилось. У него-нарисованного взгляд словно… лучился. И улыбка эта, трогающая губы, почему-то заставляла щёки пылать. Боги, и это таким его видит Сань Лан? Неужели хочет польстить, чтобы извиниться за украденную серёжку? А ведь ещё говорил, что одного портрета на две не хватит… В итоге рисунок Се Лянь всё же кое-кому показал — Бань Юэ, да и то случайно, потому что пришёл с ним в следующий раз на «тайные» совместные занятия, чтобы поблагодарить Сань Лана, а она снова прибилась к нему маленькой тенью. При виде портрета глаза её загорелись ярким огнём. Се Лянь практически ждал, что она набросится на Сань Лана и попросит нарисовать и её тоже, но вместо этого она посмотрела на него так, будто в голову ей пришла невероятная идея, с этой её молчаливой, сдержанной восторженностью. Сань Лан лишь приподнял бровь, но несколько минут спустя, когда Се Лянь отошёл, он увидел, как они шепчутся. После этого Се Лянь часто замечал, как Сань Лан рисует. Иногда в одиночку — во дворе или в столовой, забившись в угол, как и всегда, — иногда с Бань Юэ, и тогда лицо его приобретало спокойное, расслабленное выражение. Не совсем улыбчивое, но Се Лянь смотрел на него и чувствовал, что улыбка скрывается где-то внутри, на глубине чёрного глаза, в расслабленных уголках губ. Он даже отвечал, когда Бань Юэ указывала на что-то в его рисунках, говорила что-то и объясняла, и со стороны это было похоже на общение брата и сестры. Свои рисунки Сань Лан не показывал, разумеется. Се Лянь, несмотря на интерес, не просил. Его немного волновало, что Сань Лан всё ещё отказывался общаться со сверстниками, но он стал таким частым гостем в корпусе младших, что это казалось отличным фундаментом для дальнейшего продвижения. Сам он начал проводить в детском доме практически всё своё время. Обычно в каникулы ему категорически нечего было делать, кроме встреч с друзьями — а с Фэн Синем и Му Цином они совсем чуточку… поссорились. Разругались в пух и прах, скорее, потому что они упорно отказывались возвращаться в детдом, а Се Лянь упорно отказывался бросать детей раньше времени, понимая, что осенью всё равно придётся уйти. Об этом он вообще старался не думать. Да и, в конце концов, не собирался же он прощаться с ними навсегда… вряд ли ему запретят навещать их — или даже подрабатывать по выходным. К тому же, работники детского дома давно к нему привыкли. Се Лянь даже знал их почти всех по именам, особенно из тех, кто работал с младшими детьми или просто пересекался с ним во время обеда. А ещё — это Се Лянь замечал с внутренним восторгом, который пытался сдерживать, — из-за того, как часто его видели в компании Сань Лана, отношение к нему тоже улучшилось. Может, совсем немного. Но теперь, когда Се Лянь искал его, ему не приходилось описывать «мальчика в красной толстовке», и на искривлённые губы и пренебрежительные взгляды он тоже натыкался значительно реже. А потом Се Ляню удалось выбить себе пару дополнительных часов с детьми. Не в виде официальных занятий — просто ему разрешали забирать их в свободное время, чтобы все вместе они могли заниматься чем-нибудь интересным. Темой стали, разумеется, сказки. Окрылённый, Се Лянь попросил у родителей денег и купил целый ворох всякой разной канцелярии: красок, ручек, карандашей, цветной бумаги, а ещё ткани, ленточек и всего-всего-всего, что только пришло на ум; не только для своей группы, разумеется — родители редко в чём-то ему отказывали, а недостатка в деньгах не было. После этого они начали мастерить. Всякую мелочь, на самом деле — Се Лянь не особо умел делать поделки, и зачастую ему приходилось учиться вместе с детьми, а то и слушать их советы, высказанные вперемешку с хихиканьем. Но он очень старался, просиживал в интернете по полночи, выискивая, как сделать что-нибудь новое и необычное. Теперь истории, которые он рассказывал, обзавелись реквизитом. Они склеили Бань Юэ корону, украсив её красно-зелёными змейками, вырезанными из бумаги. По требованию Инь Юя они вручили ему маленькую лопату, посеребрив её краской и расписав полумесяцами. Соорудили всем мальчикам и почти всем девочкам мечи из бумаги, разноцветные и пёстрые, зачастую со странными рисунками — у кого-то оказался меч в яблочко. Они были косоватые, постоянно гнулись, а при любых попытках применить их по назначению ломались, из-за чего буквально за неделю превратились скорее в мечи из скотча. Та же судьба постигла бумажные вееры, которые вручили тем, кто решил не обзаводиться мечом. Се Лянь и Сань Лан расписывали их вместе, как самые взрослые, и вышло так красиво, что парочку он даже забрал и подарил другу, который веера коллекционировал. Сань Лан всем на зависть слепил себе из папье-маше маску, нарисовал на ней улыбающийся рот, вырезал щёлочки для глаз и отказывался слушать рассказы Се Ляня без неё. Час после занятий теперь действительно напоминал мини-представление. Они расставляли стулья в круг, вытаскивали реквизит — зачастую вместо кустов, камней и рек на пол просто раскладывался картон соответствующего цвета, а вот муляж костра Се Лянь купил. Он был на батарейках и подсвечивался изнутри. Дети, впервые увидев его, тут же сгрудились вокруг, и в тот день сказка читалась на полу. Костюмы они тоже надевали. Плащи, мечи, веера, улыбающаяся маска Умина — а потом и шляпа Се Ляня, которая вернулась к нему. — Это же подарок, — сказал он Сань Лану, когда тот её принёс. — Хотя бы на время, гэгэ, — попросил он, глядя на него снизу вверх. Потом приподнялся на носочках и сам надел на него шляпу. Смотрел он так завороженно, что Се Лянь не смог ему отказать. А ещё как-то раз он пришёл на занятие с красной серёжкой в ухе. — Умин её носит, — пояснил он Се Ляню, который поражённо раскрыл рот. Потом коротко улыбнулся, и в его взгляде сверкнули смешинки. — Подарок от Хуа Се. Се Лянь покивал, сказал, что серьга Сань Лану — ах, то есть, Умину — действительно очень идёт, а сразу после сказки помчался в медпункт спрашивать, не пропадал ли у них недавно антисептик или медицинский спирт или ещё что-нибудь. И он очень надеялся, что они пропадали, потому что совершенно не хотел, чтобы Сань Лан подхватил инфекцию. В том, что ухо он проколол себе сам, сомневаться не приходилось. Но, к удивлению, медсестра на его вопрос только рассмеялась. — Пытался тут один твой знакомый стащить из аптечки, — сказала она, попутно обрабатывая какой-то взрослой девочке ссадину на колене. — Я его застукала, хотела отругать, а он всучил мне аптечку и попросил проколоть ухо. — Попросил? — повторил Се Лянь, таращась на неё. — Угум, впервые слышала, чтобы он вообще говорил. Пригрозил мне, что всё равно проколет, я уж решила, что лучше пусть здесь и стерильной иглой, а не какой-нибудь грязной где-то в туалете. Всё у него с ухом нормально? — Ага, — отозвался Се Лянь на выдохе. Потом поблагодарил, выскочил в коридор, разыскал Сань Лана и крепко его обнял. — Гэгэ? — прохрипел тот, долговязым камнем застыв в его руках. — Ты такой молодец, — пробормотал Се Лянь, обнимая его только крепче. — Я так тобой горжусь, Сань Лан. После инцидента с серёжкой общаться они стали больше. Сань Лан редко подходил к нему первым — обычно следил со стороны, выискивая нарочно, но оставаясь на периферии зрения; колебался, будто хотел приблизиться, но не решался. Иногда, когда не получалось сдержаться, Се Лянь немного дразнил его: делал вид, что не замечает, и начинал громко вздыхать первому попавшемуся, как сильно ему требуется помощь Сань Лана, пока тот не подходил и не дёргал его за футболку, недовольно складывая руки на груди. Или, наоборот, уводил подальше от чужих глаз и ловил Сань Лана с поличным, и каждый раз на лице его на мгновение мелькали испуг, стыд, а потом — облегчение, потому что Се Лянь начинал смеяться. А по вечерам они просто разговаривали. Теперь, когда Се Лянь чаще стал оставаться до вечера, он то и дело замечал, что Сань Лан пропускает ужин — и после того, как несколько раз нашёл его в это время на крыше, понял, что привычке своей тот не изменит. Тогда Се Лянь пошёл в столовую и к воспитательницам младших, и договорился, чтобы Сань Лана пускали поесть вместе с ними — по расписанию они ужинали на час раньше. Посмотрели на него, конечно, с неодобрением, но отказывать не стали, и теперь Се Лянь мог не волноваться, что Сань Лан до завтрака ходит голодным. А когда появлялась возможность — что случалось достаточно часто, — он потом поднимался к нему на крышу. Солнце в это время как раз постепенно скрывалось за горизонтом, искажая и вытягивая тени, заливая всё багрово-рыжим светом; Сань Лан каждый раз чуточку пододвигался, освобождая Се Ляню место, он присаживался рядом, и они долго сидели вместе. Иногда — разговаривали. О всяких мелочах: Се Лянь спрашивал о том, что Сань Лан рисует и как он так научился, о том, как провёл день и что они разбирали на их занятиях; Сань Лан осторожно, робко интересовался его жизнью в ответ, но постепенно расслаблялся, позволял себе подшучивать, улыбаться, дразнить. Иногда — просто молчали. Сань Лан растягивался на одеяле, закидывал длинные ноги одну на другую и лежал, глядя в постепенно чернеющее небо, а Се Лянь доставал из рюкзака ноутбук и то бездумно сидел в интернете, то занимался мелкой бюрократической ерундой для детдома, то читал статьи по предметам, которые ждали его в следующем семестре. Молчать с Сань Ланом тоже было поразительно хорошо — разве что будить его, задремавшего, обычно ужасно не хотелось. Иногда к ним приходила Бань Юэ. На самом деле, ей нельзя было на крышу — нельзя было вообще выходить из спальни после ужина, но она сбегала, и Се Лянь не находил в себе сил её прогонять. Рассудил, что всё равно лично отведёт её обратно, значит, вроде, и беспокоиться не о чем? Однажды она принесла расчёску. Протянула Се Ляню с просьбой в глазах, и в тот вечер он час провёл, заплетая на ночь сначала её, а потом и Сань Лана. Получилось ужасно криво, но им же всё равно с этим спать — да и Сань Лан категорически отказался расплетать косой хвостик, пусть и улыбался насмешливо уголком губ. Расчёска Бань Юэ для его волос была слишком хлипкой, поэтому, помучившись пару вечеров, Се Лянь купил и принёс новую. Так было удобнее — и можно было заплетать его тогда, когда улизнуть у неё не получалось. Поначалу Сань Лан просто садился к нему спиной и низко опускал голову. Развязывал перевязь на глазу, чтобы она не мешалась, сжимал её в руках и ни в коем случае не оборачивался. Се Лянь и не требовал; он не хотел, чтобы Сань Лан стеснялся своей внешности, но пока не знал, как к этой теме подступиться. Возможность представилась сама. Стоял жаркий августовский вечер — жарче обычного, потому что солнце в тот день палило нещадно, и даже крыша нагрелась, и Се Лянь чувствовал исходящее от неё тепло даже сквозь одеяло. Футболка, белая и свободная, противно липла к спине, и Се Лянь мечтал стащить её и нырнуть под прохладный душ. Даже бумажный веер не помогал. А Сань Лан, как и всегда, был в толстовке. В этот раз не в красной, в светло-серой и тонкой, и всё же — Се Лянь не представлял, как он терпит эту духоту. Не выдержав, он легонько дёрнул его за рукав. Сань Лан, погружённый в какую-то истрёпанную книжицу, поднял взгляд. — Тебе не жарко? — спросил его Се Лянь, не сдерживая любопытства. Он спрашивал не впервые, но Сань Лан всегда уходил от ответа, разве что пожимал плечами или говорил, что ему нормально. Но в этот раз пальцы его скользнули к краю толстовки и затеребили его. Он смотрел на Се Ляня, внимательно и задумчиво, словно решался на что-то, взвешивал все плюсы и минусы. Потом отвёл взгляд, вздохнул и задрал свободный рукав почти до плеча. Руки у него были тонкими, светлыми… и покрыты синяками. И старыми, чёрно-жёлтыми, и свежими, иссиня-лиловыми. Небольшими, не как от ударов — как от пальцев, скорее. Разве что наверху, наполовину скрываясь под тканью рукава и заползая на плечо, виднелась почти растаявшая уже тень крупного кровоподтёка. Се Лянь уставился на руку с огромными глазами, и Сань Лан чуть скривился и поспешно опустил рукав. Се Лянь перехватил его за запястье. — Постой, — пробормотал он, подтягивая его руку к себе и снова оголяя. — Ты… снова подрался с кем-то? Сань Лан, ты ходил в медпункт? Он осматривал худенькую руку Сань Лана, хмурясь. Кожа у него была светлой и на лице, но руки казались молочно-белыми, особенно в контрасте с загорелой кожей Се Ляня. Синяки на этой белизне выделялись лишь сильнее. Сань Лан слабо хмыкнул. — После драк синяки не такие, гэгэ, — сказал он. Когда Се Лянь вскинул на него глаза, взгляд его тоже было прикован к руке. — Но тогда… — Я невезучий, — коротко, кусаче бросил Сань Лан. Се Лянь, чуть хмурясь, продолжил смотреть на него, и Сань Лан поёрзал. — …Толкают. Иногда. Я сам ударяюсь. Кожа такая. Постоянно синяки появляются, — пробормотал он, медленно сжимая и разжимая пальцы. — Я и сам не всегда замечаю. Се Лянь бережно коснулся одного синяка пальцами, но Сань Лан даже не дёрнулся. Запястье у него было узким, локоть — острым, и кости тоже прощупывались очень легко, даже надавливать не приходилось. Сань Лан аккуратно вывернул руку из пальцев Се Ляня, опустил рукав. Когда тот посмотрел на него, то увидел, что Сань Лан хмурится. — Тебе не хочется, чтобы их видели? — спросил Се Лянь осторожно. Сань Лан глянул на него коротко, а потом передёрнул плечами. — Я и так некрасивый, — просто сказал он, и Се Лянь посмотрел на него с открытым ртом. Потому что Сань Лан был угловатым, тонким, непропорциональным подростком, только-только начинающим взрослеть, но даже сейчас было видно, что рано или поздно он станет красивым мужчиной. Особенно если будет почаще улыбаться, потому что глаз его начинал сиять, и в нём сверкал его добрый, шкодливый юмор. Сейчас Сань Лан, разумеется, не улыбался. Только смотрел исподлобья. Се Лянь… слабо представлял, как его утешать. У него самого проблем с внешностью никогда не было — он знал, что красивый, и ему никогда не приходилось убеждать ни себя, ни кого-то другого. — Ну… красота в глазах смотрящего, — заметил он и тут же прикусил себе язык. Это прозвучало так, словно он назвал Сань Лана некрасивым, да? О, боже, да что он за человек такой… Но Сань Лан неожиданно фыркнул. — Гэгэ такой наивный, — пробормотал он, слегка покачивая головой, словно это он тут был взрослым. Не удержавшись, Се Лянь легонько щёлкнул его по лбу. — Я говорю правду! — заявил он, хотя щёки пылали. — Не знаю, кто сказал тебе, что ты некрасивый, но я так не считаю. Сань Лан не ответил — но плечи его слегка расслабились, и весь он стал… будто мягче по краям. Даже чёрный глаз заблестел будто ярче, отражая последние лучи солнца. Краснея ещё сильнее от собственной неловкости, Се Лянь замахал руками. — Давай лучше я тебя расчешу, пока совсем не стемнело! Он полез за расчёской в рюкзак, ругая себя за полностью отсутствующие навыки общения с подростками, а когда нашёл её и распрямился, готов был уткнуться взглядом в сгорбленную спину Сань Лана — но глаза внезапно наткнулись на перевязь, зажатую в его кулаке. Привычный вид, вот только… обычно Се Лянь видел её через его плечо. А сейчас Сань Лан сидел к нему лицом, и глаз прикрывали лишь чёрные встрёпанные волосы. Затаив дыхание, Се Лянь потянулся и кончиками пальцев отодвинул их в сторону. Сань Лан смотрел на него так открыто. Доверчиво. Со страхом. Он будто хотел доказать, что Се Лянь не прав, что он действительно некрасивый — и вместе с тем так хотел, чтобы его разубедили. Весь правый глаз у него был таким, каким Се Лянь его помнил: красным, воспалённым, с настолько плотной алой сеткой капилляров, что проглядывающий из-под неё белок казался розовым. Краснота окружала радужку кольцом — кажется, заползала внутрь, и зрачок выглядел мутноватым. Се Лянь даже не заметил, как приподнял лицо Сань Лана за подбородок, вглядываясь в его глаз. Веки действительно были оцарапаны, и он нахмурился, машинально кидая взгляд на заточенные ногти, которые впивались в толстовку так, что кисти рук тряслись от напряжения. — Это ты сам?.. — начал он, но Сань Лан открыл рот — так и не смог ничего сказать — отрицательно дёрнул головой. Он дышал немного учащённо, но смотрел на Се Ляня безотрывно, даже не моргая. — Что случилось? — спросил тот тихо. — В детстве, — сглотнув, выдавил тот. — Травмировал. До того, как сюда попал. Он говорил одно, а Се Лянь слышал: «Из-за него. Я попал сюда из-за него». Он не представлял, как можно бросить ребёнка из-за такой ерунды, но… — После смерти мамы у отца не было денег меня лечить. Се Лянь вздрогнул; неужели его мысли так легко было понять по лицу? Но Сань Лан смотрел хмуро и выжидающе, заранее недовольно, и он так и не смог выдавить из себя слов поддержки. Вместо этого выпалил: — Ты им совсем не видишь? Вместо ответа Сань Лан прикрыл ладонью здоровый глаз и критически оглядел Се Ляня. — Гэгэ очень красивое белое пятно, — сказал он, и голос его практически не дрогнул. Разве что чуть колыхнулся на «красивом». — Но у тебя же есть… лекарства, или ещё что-нибудь? — Капли. Таблетки. Какая разница? Они всё равно не помогают. — Он опустил руку, а смотрел теперь так, будто ему было ужасно неловко. Будто он сам уже жалел, что затеял этот разговор. Се Лянь даже сказать ничего не успел, как он отвернулся и устроился, скрещивая ноги. Демонстративно отбросил волосы на спину, и Се Лянь со вздохом присел сзади, поднимая расчёску. Только потом, не выдержав, коротко обнял его, укладывая подбородок на макушку. — Спасибо, что показал, Сань Лан, — сказал он искренне. — И никогда не стыдись себя, особенно за то, что ты не в силах исправить. Ладно? Сань Лан даже не шевельнулся, застывший на месте. Но потом всё равно тихонечко выдохнул: — …Ладно, гэгэ. Начиная с того дня, он никогда больше не отворачивался от Се Ляня, когда снимал с себя повязку, и тот счёл это пусть маленькой, но всё же победой.

***

История про безымянного принца росла и расширялась. Честно сказать, у Се Ляня давно уже закончилась фантазия, и выживала сказка исключительно благодаря детям. И если до этого она скорее напоминала сборник рассказов, то сейчас и вовсе превратилась в какие-то разрозненные отрывки: то про безымянного наследного принца, то про Хуа Се, то про Умина, то про Бань Юэ, то про всех сразу вместе — а иногда и вовсе ни про кого конкретно, маленькие истории про принцесс, богов и призраков. Се Ляню нужно было только слегка подталкивать историю, связывать её, направлять — и она жила сама по себе. Он очень надеялся, что так продолжится и дальше. Что он оставит этим детям воспоминание о себе. Сделает их жизнь чуточку лучше. Они не говорили с ним об уходе — но потихоньку августовские дни бежали вперёд, и он то и дело ловил на себе долгие, задумчивые взгляды. И от младших детей, и, особенно — от Сань Лана. Но он не начинал разговор первым, а Се Лянь не знал, как к нему подступиться, поэтому невысказанные слова таковыми и оставались. Но с каждым днём он всё меньше волновался за его будущее; а потом и вовсе практически перестал — когда однажды пришёл на занятие и увидел детей, сгрудившихся на полу вокруг Сань Лана и Бань Юэ. Последняя вещала что-то — про Хуа Се и про принца, но таким торжественным шепотом, что Се Лянь так и не смог расслышать, — а Сань Лан то и дело перебивал её, поправлял, попутно указывая на листы бумаги, разложенные на полу. Се Лянь разглядел на них рисунок кого-то в белых одеждах и шляпе — наверное, Хуа Се? — и пару людей в красном и в чёрном, а потом кто-то из детей заметил его, издал возглас, и Сань Лан тоже вскинул взгляд. Поспешно сгрёб рисунки, спрятал их за спиной и улыбнулся, пусть и немного смущённо. — Не забывайте, это тайна, — тихо прошептала Бань Юэ остальным за его спиной, и все торжественно закивали. Се Ляню пришлось прятать улыбку за ладонью. Он думал, что так и пройдут последние его недели в детдоме — тихо и спокойно, за занятиями, сказками, вечерними разговорами с Сань Ланем и Бань Юэ. Удача ведь часто благоволила Се Ляню. А потом вмиг перестала. Была уже вторая половина августа, и занятий в тот день у Се Ляня не было. Он все равно немного позанимался с Сань Ланом каллиграфией, а потом ушёл, оставив его на поруки подошедшей Бань Юэ. Он ещё несколько часов повозился с бумагами, которые на него свалили воспитательницы — всякие графики проверок и инвентаризация, в основном, — а потом до ушей его донёсся какой-то странный шум. Се Лянь выглянул из комнаты отдыха, где сидел с ноутбуком. Стычки, драки и крики были в детдоме частым делом, и он привык к ним, но сегодня галдёж стоял уж слишком сильный. А ещё кто-то на кого-то зычно ругался, и Се Лянь узнал голос одного из воспитателей. Он вышел на улицу, жмурясь от солнечного света, и потрясённо замер. По двору за руку тащили какого-то парня лет семнадцати, а он упирался ногами в землю и злобно матерился, и на всё это смотрела сбежавшаяся толпа детей и воспитателей. — Не ваше дело, что я с собой делаю! — кричал он, пока его тащили к корпусу старших. — Отъебитесь! Какая вам разница! — Свалишь отсюда — будет без разницы, — прорычал в ответ воспитатель. — Шевелись! К Се Ляню приблизилась одна из воспитательниц, помахала ему коротко рукой, и он спросил, сглотнув: — Что случилось? — Этот идиот попался с бутылкой водки. Вот откуда взял? — вздохнула она, потирая переносицу. — Надеюсь, никто об этом не прослышит, а то снова с проверками придут. Задолбали… Парня, тем временем, затянули в корпус, а за ним поспешили и все остальные. Се Лянь тоже зашёл внутрь и обнаружил толпу сгрудившейся на втором этаже у дверей, видимо, спальных комнат — по крайней мере, когда он заглянул поверх детских голов, то увидел несколько кроватей, стоящих друг напротив друга. Парня воспитатель подтащил к одной из них. — Показывай, что у тебя ещё есть! — потребовал он. Парень злобно поглядел на него и даже не шевельнулся, и воспитатель, подождав несколько секунд, кивнул. — Ладно, — сказал он. — Как скажешь. А потом вытащил из ящика у кровати верхнее отделение и бесцеремонно перевернул его на кровать. Парень беспомощно вскрикнул что-то про то, что это его вещи, но воспитатель одёрнул его: — Нет у тебя здесь никаких «твоих вещей»! — И продолжил вытряхивать содержимое остальных отделений. Две бутылки обнаружились под одеждой, и тогда он удовлетворённо кивнул. — Иди отсюда, — бросил он парню, и тот действительно ушел — сбежал, почти что, пропихнувшись мимо сгрудившихся на входе людей с яростной резкостью. Когда он проскочил мимо, Се Лянь заметил, как он быстрым движением вытирает глаза. Наблюдать за этим было… ужасно. Но он даже не успел понадеяться, что всё кончено, потому что в комнату зашли ещё двое воспитательниц. Они о чём-то переговорили, мужчина кивнул — и направился к следующей кровати. — Будем проводить обыск на запрещённые вещества, — сухо сказала одна из воспитательниц, а потом бросила другой: — Иди запри все комнаты, пока они ничего не растащили. Женщина ушла, а оставшиеся воспитатели всерьёз занялись обыском: они перерывали вещи, шарились под кроватями и не обращали ни малейшего внимания на ропот глазеющих на это детей. Кто-то из них точно жил здесь, остальные — просто смотрели, но на лицах всех был написан страх. Се Лянь, не выдержав, выступил вперёд. — Но… — начал он. Это было неправильно. Нечестно. Как они… как они так могли? Сердце колотилось где-то в горле. Се Лянь сглотнул под взглядом обернувшейся на него воспитательницы. — Если не помогаешь, так хоть не мешай. Он замер посреди комнаты, не зная, что ему делать. Он хотел это остановить — но не знал как. Однако это не значило, что нельзя было хотя бы попытаться. — Это ведь нарушение их личной жизни, — сказал он, подходя к ней. Рука его колебалась в воздухе: он хотел бы остановить её, но не мог же бросаться на воспитателей. — Пожалуйста, они же не виноваты, не надо… Закончив с одной кроватью, воспитательница молча перешла на другую, и тогда Се Лянь обернулся к мужчине, который занялся уже третьей кроватью, быстрый и решительный. — Послушайте, не торопитесь, давайте обсудим это, давайте я попробую поговорить с тем мальчиком… Его никто не слушал. На кровать полетели тетради, ручки, пара листов картона, целый ворох чистой, но мятой бумаги — она всколыхнула в Се Ляне какое-то ужасное предчувствие, комом забившее горло — и предчувствие не подвело. Когда на кровать полетело несколько до боли знакомых толстовок, Се Лянь услышал на входе вскрик. Он обернулся. Одна из девочек, до этого стоявших в дверях, сидела на полу и потирала ушибленный локоть, а в проёме возвышался Сань Лан, взгляд которого был безотрывно направлен на кровать и воспитателя, шарящего в его вещах. Сань Лан был не просто бледным. Даже не белым. Он будто посерел, а в чёрном глазу плескался такой ужас, что Се Лянь машинально шагнул к нему — а Сань Лан, заметив его, отшатнулся. Даже губы его побелели. Воспитатель опустился на пол, заглянул под кровать — и вытащил оттуда шляпу, которая накрывала простую коробочку из-под обуви. — Не надо, — вырвалось у Сань Лана. В голосе даже не было мольбы, один только страх. Но воспитатель всё равно перевернул коробку и вытряхнул содержимое. Звякнув, по полу покатилась красная серёжка. А потом с шорохом из коробки выпали и разлетелись по кровати и полу рисунки; Се Лянь бросился поднимать их, едва не пропустив мимо ушей отчаянное: — Гэгэ, не надо! Но он всё равно собрал их, быстро хватая с пола, прижал к груди и столкнулся взглядом с неодобрительно глядящим на него воспитателем. Тот опустил глаза на рисунки, оставшиеся на кровати. — Мда. Ты поэтому не хотел, чтобы мы обыск проводили? Се Лянь не понял, о чём он. Сглотнув, он поглядел на рисунки у себя в руках. …На него смотрело знакомое лицо. Его лицо. Вот только в отличие от предыдущего портрета, здесь не было простой белой футболки и широкополой шляпы. Была доули, были белые летящие одежды, была кисть в одной руке и свиток — в другой. Се Лянь узнал тот самый рисунок, что когда-то видел у ребят на занятии — а подняв глаза, увидел рядом подпись аккуратным почерком Бань Юэ: «Сказочник Хуа Се». А с другой стороны проступало красное пятно, будто на обороте тоже было что-то нарисовано. Се Лянь перевернул лист. Это тоже был он. В точно такой же позе, с такой же улыбкой на лице. И тоже в белых одеждах — а еще красных, и жёлтых, и с переливами зелёного, не пёстрых, но ярких, завораживающих живостью красок; в одной руке его был длинный чёрный меч, в другой — цветок, хрупкий и красивый, в волосах парой росчерков была обозначена то ли заколка, то ли корона, а на мочке уха алым пятном сидела единственная серёжка. И всё тот же почерк Бань Юэ подсказывал: «Его Высочество наследный принц Сянлэ, Се Лянь». Дети всё же дали безымянному принцу имя. И сами придумали, как объяснить, почему Хуа Се постоянно знает о принце то, что знать не может, почему оказывается там, где быть его не должно — они просто слили их в единого персонажа. В Се Ляня. Он быстро посмотрел на следующий рисунок; там его не было — но была девушка в чёрных одеяниях, взрослая, но со знакомыми тёмными глазами и серьёзным выражением лица. Руки её обвивали красно-чёрные змеи, и точно так же тёрлись у ног. «Советница Баньюэ». Она на рисунке была не одна. Рядом с ней стоял высокий юноша. Тоже в чёрном. Лицо его закрывала улыбающаяся маска, и держал этот юноша тот же цветок, что был в руках у принца. Здесь не пришлось даже смотреть на подпись, Се Лянь и так знал, что в ней будет сказано: «Демон Умин». Эти рисунки он тоже видел тогда — и, когда перелистнул, ожидал увидеть ещё каких-нибудь персонажей. Инь Юя, может быть. Лан Ина. Но там снова был он. Вернее, был принц — который стоял и смотрел сверху вниз на всё того же юношу, вот только одежды юноши сменились на алые, и стоял он на одном колене, а маска его валялась у ног. Он смотрел на принца, держа его за руку — и хотя позы и одежда были расчерчены уже знакомыми быстрыми летящими линиями, почти как набросок, выражение лица его было прорисовано чётко. И в единственном чёрном глазу читалась такая… Такая… Щёки Се Ляня пылали. Мысль не успела оформиться — кто-то подбежал к нему, а потом в руку впились острые ногти, и рисунки с силой рванули из пальцев. Се Лянь выпустил их от неожиданности, а Сань Лан подскочил к кровати, сграбастал остальные и метнулся прочь, сшибая всех, кто не успел отодвинуться. Он не проронил ни единого звука. Се Лянь его понимал — голос тоже отказывался слушаться. — Умин, — прохрипел он, срываясь с места. — Умин? Сань Лан! Подожди! Он кинулся за ним, понимая, что это бесполезно. Пусть он был быстрее, зато Сань Лан — проворнее. Но в панике тот врезался в углы, отчаянно дёргал за ручки запертых дверей, и в итоге побежал не вниз по лестнице, на улицу, а вверх. Разумеется, там ему деться было некуда. Се Лянь отрезал путь назад. Сань Лан, обернувшись на него на мгновение, попытался проскочить мимо — и теперь-то Се Лянь поймал его с лёгкостью. Перехватил за плечи, крепко сжимая их, заставил остановиться. Сань Лан горбился, низко опускал голову, и его колотило, как в лихорадке. Дыхание вырывалось с присвистом. Дверь неподалёку отворилась, и оттуда выглянула воспитательница — одна из тех, что следила за старшими. — Что случилось? — спросила она, и Се Лянь быстро потащил не сопротивляющегося Сань Лана в её сторону. Заглянул в дверь — это тоже была комната отдыха, почти такая же, как в корпусе младших. Сейчас она пустовала, и Се Лянь с мольбой посмотрел на женщину. — Можно мы тут посидим вдвоём? Пожалуйста? Она посмотрела на него как-то странно, потом перевела взгляд на Сань Лана — и, видимо, узнав, со вздохом покачала головой. — Что он опять натворил? — буркнула она недовольно, но всё же кивнула, нашла в кармане ключ и передала его Се Ляню. — Сейчас, только чашку свою захвачу. Се Лянь благодарно закивал и, пока женщина собиралась, усадил Сань Лана на диван. Тот подчинялся, как покорная кукла, только стискивал в пальцах перемявшиеся рисунки и не поднимал глаз, и Се Ляню было так больно смотреть на него, что хотелось опуститься перед ним на колени и крепко обнять. Но… но лучше было бы этого не делать. Сглотнув, он запер за воспитательницей дверь и прижался к ней лбом, тяжело выдыхая. Какое-то время они оба молчали. Потом Се Лянь, собравшись, повернулся. Сань Лан не посмотрел на него; он сидел, низко опустив голову, и не отрывал взгляда от рисунков в дрожащих руках. С самого верхнего из них тепло улыбался прин… тепло улыбался Се Лянь. Настоящий Се Лянь подошёл и присел перед Сань Ланом на колени. Тот даже не вздрогнул, не попытался отвернуться. Не закрыл глаз, так и продолжил кусать губу и пялиться на бумагу. К невероятному облегчению Се Ляня, Сань Лан не плакал — но бледен был так, что становилось не по себе. Се Лянь потянулся к нему — но отдёрнул руку, словно обжёгшись. Сглотнул, заметив, как мелко задрожали ресницы Сань Лана, и всё же осторожно уложил ладонь на колено. Он не должен был. Не должен был, не должен был — ради самого Сань Лана, чтобы не сделать ему ещё больнее, чтобы не… не дать лишних надежд. Перед глазами всё ещё стоял тот рисунок. Тот взгляд коленопреклонённого демона. Осторожно переложив руку на ладонь Сань Лана, он высвободил из мёртвой хватки его пальцев рисунки. Тот лишь коротко, судорожно вздохнул. Се Лянь пролистал рисунки, замечая себя, себя, себя, себя — в простой одежде, в царственных нарядах, в белых одеяниях, почти всегда одного, лишь изредка — рука об руку с демоном в красном. При виде его каждый раз перехватывало дыхание. Сань Лан умел выплёскивать чувства на бумагу, что уж говорить. Не сдержавшись, Се Лянь горько улыбнулся и отложил рисунки в сторону. — Гэгэ, — вырвалось у Сань Лана. Сипло, неровно. Се Лянь медленно втянул носом воздух. Язык во рту не поворачивался — настолько не хотелось говорить. Так… неловко. Так страшно. Но он справился с собой и попытался улыбнуться. — Так сильно нравлюсь, да? — Он попытался спросить легко, смешливо, но не получилось, разумеется. Вопрос вильнул, стих, и Сань Лан чуть передёрнул плечами. — Зачем гэгэ задаёт вопросы, на которые знает ответ? — пробормотал он едва слышно. Он втягивал голову в плечи, вцеплялся пальцами в колени, потеряв опору в виде рисунков, и Се Лянь, не выдержав, заставил его разжать руки и крепко сжал их в своих. Коротко выдохнул. — Сань Лан, — сказал он, хотя ещё не придумал, что сказать. Со взрослыми было проще. Со взрослыми было — «Ах, прости, я сейчас не хочу ни с кем встречаться» и пара улыбок. Взрослым не страшно было отказывать. Но Сань Лан… Он неожиданно выдохнул, медленно, дрожаще, а потом точно так же втянул носом воздух. — Можете не говорить этого, гэгэ? — попросил он тихо и слабо. — Пожалуйста. Я и сам понимаю. Се Лянь мягко погладил его белые костяшки большим пальцем, успокаивая, утешая. — Хорошо, — ответил он. — Хорошо, я не буду. Не плачь, ладно? Пожалуйста, Сань Лан. Он и сам слышал мольбу в своём голосе, такую жалкую, такую отчаянную, но он ничего не мог с собой поделать — а Сань Лан только влажно хохотнул, вытирая глаз. Слёзы у него всё ещё не текли, но ресницы намокли и слиплись, и Се Лянь хотел бы стереть их, но боялся коснуться. Видимо, рука у него всё равно дёрнулась, потому что губы Сань Лана внезапно дрогнули, искривились. — Гэгэ теперь противно? — спросил он так, будто уже знал ответ, а Се Лянь обмер. — Чт… Нет! Нет, Сань Лан, ну что ты! — он крепко сжал его ладони в своих. — Просто… просто… — Слова вертелись на языке, но всё равно отказывались подбираться. — Просто зря ты выбрал именно меня. Во вскинутом на него взгляде читалось ошеломление, почти недоверие. Кажется, Сань Лан даже забыл, что нужно сдерживаться, и из уголка глаза скользнула незамеченная слеза. — А кого ещё, гэгэ? — спросил он так, будто Се Лянь произнёс какую-то глупость. И тон его был таким искренним, что Се Лянь так и остался сидеть с раскрытым ртом. Разве что к лицу снова прилила краска. Сань Лан смотрел на него так… боги. Как Се Лянь умудрился так долго ничего не замечать? Всю его неловкость, и слова, и долгие взгляды — и доверие, которое Се Лянь своей глупостью разрушил до основания. Сань Лан улыбался тонкими бледными губами, хотя кончик носа у него покраснел. Уголок глаза тоже, и Се Лянь очень старался не думать про второй глаз. Ему, наверное, было больно плакать… Но Сань Лан лишь тонко рассмеялся. — Я и правда приношу несчастья, — поделился он тихо, прикрывая глаз и сглатывая. Он так хорошо держался, но всё равно слёзы потекли сильнее, и он запрокинул голову, откидываясь на спинку дивана. — Теперь у гэгэ из-за меня будут проблемы. Я знал, что не нужно было рисовать, знал, просто так… хотел. Накрытые ладонями Се Ляня пальцы дрожали. — Нет, нет, Сань Лан, у меня не будет никаких проблем, — поспешил заверить его Се Лянь. — Я ведь не поэтому… Не приносишь ты никаких несчастий, ну же, просто ты… — Некрасивый? Злой? Постоянно всё порчу? — слабыми подрагивающими губами улыбнулся Сань Лан, когда Се Лянь сбился, и тот стиснул его руки так, что самому стало больно. — Тебе четырнадцать, Сань Лан, а я на семь лет старше, — пробормотал он. Прозвучало глупо, и Сань Лан сдавленно хохотнул. — А если бы я был старше? — спросил он. Без всякой надежды. Се Лянь знал, что отказал бы и тогда — он просто… не представлял себя в отношениях. Ни с кем. Даже с таким замечательным Сань Ланом. Он не хотел говорить ему этого. Но не мог давать бессмысленную надежду. Поэтому мягко погладил по рукам. — Сань Лан… Ты ведь знаешь, что это всё несерьёзно. Ты сам не понимаешь, что чувствуешь. Это не влюблённость, это… пройдёт, — пробормотал он, подбирая слова. У Сань Лана дёрнулись руки. — Поверь, ты очень скоро передумаешь на мой счёт, найдёшь кого-нибудь… поближе возрастом. Ты ведь замечательный, — искренне сказал он, поднимая голову и глядя на Сань Лана снизу вверх. — Если ты просто… подпустишь к себе людей, они сразу это поймут. Ты весёлый, ты интересный, ты замечательно рисуешь — знаешь, не удивлюсь, если когда-нибудь увижу твои работы где-нибудь в музее. Ты вырастешь в прекрасного мужчину. Он слабо рассмеялся, а Сань Лан откликнулся эхом — но глухим и надрывным. Теперь покраснел у него не только нос, но и щёки, и веки. Дышал он часто, со всхлипами, и всё равно держался. Се Лянь не хотел, чтобы он держался. — Я ведь говорил. Не стыдись себя. То, что ты чувствуешь — часть тебя, — «даже если ты сам себя обманываешь», не стал добавлять он, но слова повисли в воздухе. Он отпустил Сань Лана, но протянул к нему руки — и тот, судорожно вздохнув, сполз с дивана к нему на колени, позволяя обнять себя, зарываясь лицом в футболку на плече Се Ляня. Обмякший, покорный. Он почти не издавал звуков, но ткань моментально намокла, и Се Лянь с тяжёлым вздохом упёрся лбом ему в волосы, мягкими движениями поглаживая по спине. — Всё хорошо, — пробормотал он. — Всё хорошо, никто не посмеет задирать тебя за чувства, ты ведь человек. Не бойся, Сань Лан, всё хорошо, не расстраивайся, и прости меня, пожалуйста, просто сам подумай — какая я тебе пара… Он говорил ему ещё что-то, надеясь успокоить тоном своего голоса, смеялся чему-то, нервно и высоковато, и просто старался… не думать. О том, что сам натворил. О том, какой он дурак. О том, что друзья были правы: нельзя было так привязывать к себе этих детей — этого ребёнка, который в жизни не видел доброты. И всё равно, когда Сань Лан в его руках завозился и приподнял голову, когда прошептал: — Гэгэ ведь всё равно будет нас навещать? Се Лянь посмотрел в его покрасневший глаз, а потом прижал обратно и уложил щёку на макушку. — Ну конечно, Сань Лан, — пообещал он тихо. — Конечно, буду. И когда Сань Лан, дрожаще вздохнув, поудобнее устроился в его объятиях, когда тихо вздохнул, расслабляясь, разве что иногда сглатывая, Се Лянь пообещал себе: он ни за что не оставит их. Он найдёт способ. Какой угодно. Он будет с ними рядом — столько, сколько сможет. А несколько недель спустя наступил, наконец, сентябрь. Вместе с ним начался новый учебный год, и жизнь Се Ляня обернулась адом.