Сорванный лотос

Цзян Чэну тяжело приходить в сознание. Дышать трудно, как будто грудь что-то сковывает, не давая глубоко вдохнуть. Несмотря на свежий воздух, кажется, что на самом деле жарко и душно. Всё тело ощущается неподъёмной ношей, в которой боль пульсирует вместо крови. Он слышит какие-то голоса, но совершенно не может разобрать слов. Лишь по интонациям возможно хоть как-то догадаться о происходящем. Хочется приказать им замолчать — из-за них начинает раскалываться голова. Веки как никогда тяжелы. Цзян Чэн совершенно ослаб. В голове лишь одно: больно ли Лань Сичэню? Не навредила ли ему тьма? Всё ли с ним хорошо? Он хочет позвать Лань Сичэня, но из груди вырывается болезненный полувскрик, полустон. Голоса становятся громче и отчётливее, слышатся шаги и хлопок двери. Кто-то касается его запястья слабой рукой. Хочется наконец увидеть Лань Сичэня. Цзян Чэн с трудом приоткрывает глаза и хмурится, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке. — Лань Хуань… — Цзян Чэн тихо хрипит, чувствуя сухость в горле. Однако, он достаточно упрям, чтобы договорить. — Тебе… больно? Лань Сичэнь склоняется над ним: — Нет, совсем нет. У него нездоровый цвет лица и измученный вид. Холодный пот стекает по его лицу. Ему бы самому кто-нибудь помог, но он не собирается оставлять Цзян Чэна. Цзян Чэн пытается поднять руку, чтобы протереть его лоб хотя бы ладонью, но даже это движение отдаётся болью, которая намертво засела в его груди. Он снова пытается пошевелить рукой, но это вызывает лишь новую вспышку режущего дискомфорта. Какое-то странное ощущение жара и холода, тяжести и силы одновременно переполняет тело. Цзян Чэну буквально хватает мгновения, чтобы понять, почему он чувствует себя так странно, почему энергия в нём никак не может стабилизироваться. Цзян Чэн оскорблённо смотрит на Лань Сичэня, который не рассказал в иллюзии… — Чьё это ядро… — Цзян Чэн задыхается от собственных слов. — Молодой господин Цзян, сейчас вам следует думать лишь о вашем полном выздоровлении, — от строгого голоса Лань Цижэня внутри всё каменеет. Лань Цижэнь даже не пытается скрыть осуждение в своём взгляде. Цзян Чэн не злится на него за это. Несмотря на разницу в возрасте, кажется, Цзян Чэн прекрасно понимает родительское сердце Лань Цижэня, полное боли, непринятия и гнева. Лань Цижэнь никогда не позволял себе опуститься до сквернословия, но, кажется, сейчас он готов проклясть Цзян Чэна за то, что он появился в жизни Лань Сичэня. Проклясть за то, что из-за него Лань Сичэнь готов не раздумывая нарушить все правила морали, подставить себя под удар и пожертвовать всем, что имеет. Даже чистотой собственной души. Даже собственной жизнью. Если хоть одна душа вне круга доверенных лиц узнает, что Лань Сичэнь испробовал путь тьмы, то тень ляжет на все следующие поколения ордена Гусу Лань. Лань Сичэнь поставил под угрозу всех и вся — и всё это только ради Цзян Чэна. Здесь и без слов понятно: Лань Цижэнь считает, что всё, от чего он пытался уберечь своих племянников и свой орден, повторяется. Цзян Чэн сносит тяжёлый, безжалостный взгляд Лань Цижэня. Не прячет глаза, не стыдится, не боится, не пытается найти защиту у Лань Сичэня. Цзян Чэн способен взять ответственность за то, что произошло. Лань Цижэнь уже знает о том, что Лань Сичэнь ступил на тёмный путь. Цзян Чэн не успел ни продумать этого, ни подготовиться. С одной стороны Лань Сичэнь поступил, как ответственный и взрослый человек: предупредил семью прежде, чем пойти на безрассудство и нарушить одно из главных запретов ордена и морали. Но с другой… Цзян Чэн даже не представляет, что Лань Сичэню пришлось выслушать и каких неимоверных сил ему стоило не отринуть своё решение. Несмотря на это, Цзян Чэн возмущён тем, что Лань Сичэнь не сказал ему раньше, за то, что молчит сейчас. — Чьё это ядро?! — Цзян Чэн упрямо и требовательно повторяет свой вопрос. Лань Сичэнь опускает взгляд: — Госпожа Вэнь помогла тебе. Сердце Цзян Чэна пропускает несколько ударов. В иллюзии Цзян Чэн никак не мог разглядеть лица Баошань Саньжэнь, но её голос был смутно знакомым. Вероятно, из-за особенностей древнего языка, Цзян Чэн так и не смог понять, где он слышал похожие интонации… Тьма по-своему справилась со вмешательством в организм Цзян Чэна: отобразила всё неясным сном, в котором стёрлась граница меж иллюзией и реальностью. За одеяниями и причёской, будто идеально списанных с древних трактатов, Цзян Чэн не увидел самой сути, вместо этого поверив в чудо. Да только чудес не бывает, и Цзян Чэну уже впору выучить это наизусть. Золотое ядро не может взяться из неоткуда после того, как его выжгли вместе с добротным куском меридиан. Его остаётся только отобрать у другого человека, который добровольно согласится пойти на риск, едва ли совместимый с жизнью, и стерпеть все муки сложнейшей операции… Пожилая женщина вернула Цзян Чэну золотое ядро…. Только вот ею была совсем не Баошань Саньжэнь… — Что с ней?! — его голос дрожит от ужаса. Он до белых костяшек сжимает одеяло, совершенно не справляясь с происходящим. Цзян Чэн боится услышать ответы на свои вопросы. — Где она?! — Восстанавливается в Лазарете, — спокойно отвечает Лань Цижэнь. Жива! Цзян Чэн прикрывает глаза, отворачивая голову от Лань Сичэня. Лань Цижэнь не может врать ему — он свято чтит все заветы ордена. В сердце Цзян Чэна творится полнейший беспорядок. Облегчение едва ли затмевает те противоречивые чувства, что Цзян Чэн на данный момент испытывает к Лань Сичэню. Он не понимает, что подвигло Лань Сичэня на сокрытие этой горькой правды. Однако, сильнее всего Цзян Чэн сейчас переживает за госпожу Вэнь. Он помнит то, что прочитал в трактате, составленным Вэнь Цин… Госпожа Вэнь должна была несколько дней провести в сознании… Она видела, как её плоть разрезают, как из её груди достают золотое ядро… Госпожа Вэнь знала, на что шла… Она наверняка понимала, что могла умереть… Она пошла на это ради Цзян Чэна. «Почему…? — Цзян Чэн чувствует, как слёзы пытаются сорваться по щекам. — Почему она это сделала…?» Цзян Чэн вынужден контролировать своё дыхание и выражение лица. Он не один, поэтому не может проявить эмоции, бурлящие внутри него. Цзян Чэн понимает, что не покажет своих чувств перед Лань Цижэнем. Он не может быть слабым перед ним и показывать свою уязвимость. Даже если Лань Цижэнь и не является врагом Цзян Чэна, другом он не является тоже. Если Цзян Чэн будет слабым, то ему не выжить там, где его не ждут. Его уязвимостью быстро воспользуются и направят против него самого. Он не допустит этого. Цзян Чэн не надеется, что жизнь пожалеет его хотя бы в этот раз. Чудес не существует. — Я хотел бы проведать её, — Цзян Чэн едва ли говорит, но намерения его тверды. — Сейчас поздняя ночь, — Лань Цижэнь сдержанно, но резко обрубает планы Цзян Чэна. Ему не позволят подняться с кровати. Цзян Чэн понимает, что придётся дождаться утра. Он не знает, заснёт ли этой ночью. Его душа рвётся к госпоже Вэнь, чтобы узнать о её состоянии. Тело же остаётся немощным. Если бы в Цзян Чэне не было столько тьмы, ядро бы тратило энергию на его восстановление, но сейчас оно занимается тем, чтобы потоками ци очищать тело Цзян Чэна. Как-то не верится, что Цзян Чэну всё-таки вернули ядро. Он не испытывает радости по этому поводу — скорее сожаление и вину. Столько людей пожертвовало многим, только чтобы вытащить Цзян Чэна практически с того света. — Учитель Лань… — Цзян Чэн пытается скрыть своё плачевное состояние за ровным голосом, хоть у него и плохо это получается. — Что будет с Лань Сичэнем за то, что он сотворил? Лань Цижэнь смотрит на Цзян Чэна сложным взглядом. Никто не ожидал от него такого вопроса, особенно сейчас, когда он ещё совсем слаб и только пришёл в себя. Вместо ответа Лань Цижэнь подходит к сосуду с питьевой водой и наполняет две пиалы. Он не намерен обсуждать с Цзян Чэном эту тему и ясно даёт понять это. Лань Цижэнь подносит их к кровати Цзян Чэна и протягивает одну из них Лань Сичэню, предлагая выпить. Лань Сичэнь, сделав лишь один глоток, бережно приподнимает голову Цзян Чэна и подносит пиалу к его губам. Он кротко и умоляюще смотрит на Цзян Чэна. Лань Сичэнь понимает, что неправ, но его также ранит поведение Цзян Чэна, который, если бы имел силы, не позволил бы ухаживать за собой. Цзян Чэну с большим трудом удаётся усмирить свой характер. Лань Цижэнь пристально следит за каждым действием Цзян Чэна. Любое действие, которое не одобрит Лань Цижэнь, может стать для Цзян Чэна упрёком в будущем. Его взгляд достаточно красноречив, и всё же, если бы Лань Цижэнь по-настоящему ненавидел Цзян Чэна, то не принёс бы две пиалы с водой. Цзян Чэн принимает помощь Лань Сичэня. Он только сейчас понимает, как сильно жажда мучает его. Цзян Чэн жадно выпивает слегка тёплую воду. Лань Сичэнь кротко смотрит на него: — Ещё? Цзян Чэн качает головой. Лань Сичэнь тоже должен попить. Его ци сейчас тоже находится в дисбалансе. Ему бы отдохнуть и помедитировать. Цзян Чэн, смотря на него, не может злиться по-настоящему. Цзян Чэн расстроен, Цзян Чэн не понимает мотивов Лань Сичэня. Хочется задать множество вопросов, хочется высказаться, выслушать Лань Сичэня и наконец избавиться от этой недосказанности, которая отдаляет их. Хочется остаться вдвоём. Слишком много вопросов остаются без ответа. Как давно Лань Цижэнь здесь? Как много он знает? Кто тот человек, что вышел из покоев Цзян Чэна, как только он очнулся? Почему Лань Цижэнь находился рядом? Сколько ещё людей знают обо всём? Как Лань Сичэню удалось настоять на своём? В голове Цзян Чэна мысли бегут, обгоняя друг друга, всё больше навевая тревогу. В комнату быстрым шагом заходит Вэнь Цин. Цзян Чэн, увидев её, дёргается в неосознанной попытке отстраниться от неприятного ему человека, но вызывает этим лишь новую вспышку боли. За ней следует кто-то ещё, но он не входит в покои, оставаясь снаружи. — Прошу повременить с вынесением решения, пока я не стану частью вашего ордена, — выпаливает Цзян Чэн, понимая, что Лань Цижэнь собирается удалиться. Он постарался сформулировать свою мысль так, чтобы Вэнь Цин не поняла контекста. Цзян Чэн даже не думает отвести взгляда от Лань Цижэня. Он желает принять наказание вместо Лань Сичэня, каким бы оно ни было. Цзян Чэн измождён, едва держит глаза открытыми, но тем не менее не сдаёт позиций. Цзян Чэну плевать на тяжесть наказания — он всё снесёт. Никакое наказание и искупление не очистит его в глазах Лань Цижэня, но Цзян Чэн не ищет ни прощения, ни понимания. Он понимает, что действительно оказался самой большой ошибкой Лань Сичэня так же чётко, как и то, что даже несмотря на отсутствие брачных обрядов, их души связаны навек. Этого не объяснить словами. Похоже, в их помешательстве даже смерть не может их победить. Вечно влюблённые: счастливые и закалённые в горести и радости. Если сходить с ума, то вместе. Если сражаться с безумием, то тоже вдвоём. Кажется, Баошань Саньжэнь в иллюзии всё же предрекла правду: судьба всё-таки вернула Цзян Чэна домой. Его судьба… Его Лань Сичэнь. Цзян Чэну ничего не отвечают. Лань Цижэнь направляется к двери, оставляя Цзян Чэна в неведении. Кто знает, что скрывается за его молчанием. Цзян Чэн никак не может догадаться о его мыслях, даже выражения лица Лань Цижэня он не видит. Он может лишь смутно догадываться. Ему наверняка не простят жертвы Лань Сичэня. Произошло то, что Лань Цижэнь так отчаянно пытался предотвратить, о чём предостерегал, почему просил Цзян Чэна отречься от брака с Лань Сичэнем. Цзян Чэн запятнал не только себя, но ещё и Лань Сичэня. Это — серьёзное оскорбление не только для Лань Цижэня, но и для всего ордена Гусу Лань. Нет сомнений, что произошедшее скроют от общественности, как и от членов ордена Гусу Лань и Юньмэн Цзян. Никто не узнает об ошибке Лань Сичэня, но Цзян Чэна никогда за это не простят. Никогда. Об этом будут помнить, пока он не умрёт. Ранее Цзян Чэн уверял Лань Цижэня в том, что приложит все усилия, чтобы укрепить власть Лань Хуаня и ордена Гусу Лань, что будет достойным и не причинит никаких проблем… «Я не сдержал своё слово… — Цзян Чэн смотрит на закрывающуюся за Лань Цижэнем дверь. — И потому признаю, что я — не достоин того, что имею и что мне принадлежать не должно…» Вэнь Цин держит голову опущенной, как и полагает служанке, коей она и является. Она находится здесь, потому что прооперировала Цзян Чэна и, как лекарь, должна довести его до полного выздоровления, но пока доводит только до белого каления одним своим присутствием. Гнев Цзян Чэна неумолим. Мог бы — выкинул её за пределы Юньмэна! Да только и так слишком много проблем навалилось за один раз. Цзян Чэн чувствует к Вэнь Цин такое отвращение, что едва ли может стерпеть её прикосновения к своему запястью. Лань Ванцзи чуял неладное. Теперь остаётся только скрипеть зубами и признавать его правоту. Кто бы мог предположить, что Цзян Усянь и Вэнь Цин задумали невесть что! Никому такого на ум не пришло! Ох бы выпорол её Цзян Чэн! Да чтобы живого места не осталось! Да только она Цзян Чэну жизнь спасала. Дважды: сейчас и после сражения с Чёрной черепахой. Цзян Усяня с того света вытягивала, когда его Вэнь Жохань ранил. Над Цзинь Цзысюанем ночами сидела, только чтобы он не умер, да и Цзян Яньли помогала. Однако, это никак не оправдывает её пособничества Цзян Усяню. Во всяком случае, у Цзян Чэна нет желания её благодарить, но агрессия слегка притупляется. — Как Тётушка чувствует себя? — Цзян Чэн едва ли сдерживает себя, чтобы не высказать Вэнь Цин всё, что он о ней думает. — Как сильно ухудшилось её здоровье? Вэнь Цин даже не поднимает взгляда: — Она очень слаба, молодой господин Цзян. Цзян Чэну больно это слышать. Однако, он от всего сердца благодарит Небеса за то, что они сохранили ей жизнь. Цзян Чэн даже не подозревал, что в госпоже Вэнь таится достаточно силы, чтобы пережить сложнейшую операцию. Цзян Чэн никогда не подумал бы, что она имела золотое ядро. Он ни разу не видел, чтобы она занималась с мечом или медитировала, да и госпожа Вэнь выглядит, как обычная женщина преклонных лет. Энергии ей было, конечно, не занимать, но Цзян Чэн с лёгкостью списывал это на бойкость темперамента. Если бы он мог, он бы пошёл проведать её прямо сейчас. Неясная тоска и вина плещутся в нём. Госпожа Вэнь не была обязана ему помогать. Она не должна была страдать ради него. Он ей никто. Совершенно никто. Цзян Чэн случайно подошёл к её прилавку тогда, в разгар войны. Он бы даже не запомнил её, если бы она не уговорила взять бесплатно несколько лепёшек и локв. Цзян Чэн лишь отплатил добром за добро, предупредив её о предстоящей бойне. Какая же удивительная воля случая… Цзян Чэн бы тогда ни за что не поверил, что эта старушка пожертвует ему своё золотое ядро. — Я собираюсь навестить её завтра, — он говорит так, как будто просит аудиенции. Наверное, это правда так. Цзян Чэн не хочет тревожить покой госпожи Вэнь, если она не в состоянии принимать посетителей. — Она сможет принять меня? — Бабушка очень ждала вашего пробуждения, — отвечает Вэнь Цин, поглядывая на Лань Сичэня и нажимая на акупунктурные точки на ладони и запястье Цзян Чэна. — Она будет рада видеть вас. Цзян Чэн щурится, слушая речи Вэнь Цин. Обычно от неё подобной кроткости не услышишь. Видимо, с ней уже как минимум провели беседу о её поступках. Кто это сделал? Уж точно не Цзян Усянь. Цзян Чэн переводит взгляд на Лань Сичэня, ожидающего результатов осмотра. Вполне возможно, что и он сделал это. Всё-таки Верховный заклинатель не то что над обычными слугами власть имеет, а даже над главами орденов. Где уж Вэнь Цин с ним тягаться? Или Лань Ванцзи? Здесь ведь и его интересы могли быть задеты: Цзян Усянь ведь чуть ли не самоубийство затеял. Как бы то ни было, не это интересует Цзян Чэна. Он склоняется к первому варианту развития событий. Каким бы кротким и нежным ни был с ним Лань Сичэнь, не стоит забывать, что именно он мастерски замёл следы за Сюэ Яном и сделал многое, чтобы обелить честь Цзян Чэна. Прав ли был Цзинь Гуанъяо насчёт личности Лань Сичэня или нет — неважно. Суть в том, что обычно такие спокойные люди, как он, в своём гневе разрушительнее и опаснее всего. — Эта лекарь приготовила восстанавливающий отвар для молодого господина и Цзэу-цзюня, — Вэнь Цин наконец отпускает ладонь Цзян Чэна. — Завтра вам поменяют повязки и поставят иглы, чтобы ускорить процесс восстановления. — А что сейчас с ядром? С ним не возникнет проблем? — Лань Сичэнь очень переживает. — Что с сердцем? Как оно перенесло нагрузку? Духовное ядро предотвратит проблемы с ним? — Золотое ядро ба… молодого господина Цзян уже прижилось в его организме и восстановило все отмершие меридианы, — отчитывается Вэнь Цин. — Что касается прогнозов на будущее, следует дождаться полного восстановления. Молодому господину Цзян следует отдыхать и набираться сил. Лань Сичэнь понимающе кивает, вежливо улыбаясь. Новости достаточно хорошие, только вот он всё равно уходит в глубокие думы. Всё равно продолжает тревожиться, переживать. По мнению Цзян Чэна, Лань Сичэнь пострадал сильнее, чем он сам. Просто Лань Сичэнь не показывает этого, чтобы не перетягивать внимание от Цзян Чэна на себя. Он продолжает быть сильным ради Цзян Чэна. Вэнь Цин между тем быстро разливает отвар по пиалам. — Почему ты решила помочь Цзян Усяню? — Цзян Чэн задаёт вопрос прямо, без каких-то ненужных предисловий. Вэнь Цин не спешит подносить им отвар: — Он спас нашу семью от смерти и дал нам пристанище, — её позиция вполне понятна. «У Цзян Усяня, что бы ни случилось, всегда будет два верных пса, — Цзян Чэн усмехается. — Брат и сестра Вэнь всегда будут следовать за ним, что бы он ни задумал». — Ещё один проступок с вашей стороны — и вы лишитесь всего, — хладнокровно говорит Цзян Чэн. — Помни об этом, и своему брату передай. «Давно уже надо было хорошо припугнуть». Конечно, Цзян Чэн блефует — он ни за что не допустит, чтобы госпожа Вэнь, Вэнь Юань или другие члены из семьи скитались по всей Поднебесной, гонимые людской ненавистью. Их убьют, не пожалеют. Цзян Чэн не говорит о том, что если бы не он, то от семьи Вэнь остались бы только Вэнь Цин и Вэнь Нин. Он не собирается манипулировать прошлой «добродетелью», которую таковой и не считает. Цзян Чэн предупреждает о последствиях, если Вэнь Цин или Вэнь Нин снова решат выступить против него. Они всегда будут играть на стороне Цзян Усяня, Цзян Чэн мог бы перетянуть их на свою сторону, но он не видит в этом никакой выгоды. Не шпионить же ему за Цзян Усянем, в конце-то концов. Если уж говорить о простом общении для души, то приятнее всего ему общаться с госпожой Вэнь, да присматривать за Вэнь Юанем. — Эта лекарь поняла, молодой господин Цзян, — отвечает Вэнь Цин. Цзян Чэну надоедает терпеть её общество: — Можешь идти, — больше Цзян Чэн ничего у неё не спрашивает, даже про Цзян Усяня. Если спросит, то Цзян Усяню наверняка донесут, а он в свою очередь наверняка воспримет это как шаг к примирению. Да только Цзян Чэн ни с кем мириться не собирается, во всяком случае пока. Он всё ещё очень сильно злится на Цзян Усяня. Цзян Чэн не желает его даже видеть, что уж говорить о прощении и примирении. Вэнь Цин глубоко кланяется и быстро выходит из покоев Цзян Чэна. За дверями её кто-то ожидает. Однако, Цзян Чэн даже не желает призывать тьму, чтобы проверить свою догадку. Пусть пока тот, кто не решается показаться Цзян Чэну на глаза, остаётся за дверьми. Рана слишком глубока и всё ещё болит. После таких остаётся шрам на всю жизнь. Лань Сичэнь поднимается на ноги и подходит к столу. Он ничего не говорит. Тяжёлая атмосфера не оставляет их. Они очень устали. Цзян Чэн глубоко вдыхает, чувствуя течение ци по организму. Золотое ядро никогда не вытеснит тьму, даже если Цзян Чэн впредь будет неотступно следовать светлому пути. Двум энергиям придётся научиться сосуществовать в его теле. Цзян Чэн перенаправляет ци не на борьбу с тьмой, а на восстановление тела. Сейчас это нужнее. Тьма уж точно теперь не будет доминировать в нём — золотое ядро госпожи Вэнь сильнее, чем могло бы показаться. Лань Сичэнь быстро выпивает свою порцию лекарства и приносит вторую пиалу для Цзян Чэна. Он хочет сам позаботиться о том, чтобы Цзян Чэн выпил отвар. Цзян Чэн внимательно смотрит в его глаза: — Почему ты не рассказал мне о золотом ядре, когда мы были в иллюзии? — небольшая нотка обиды всё же просачивается в вопрос. Лань Сичэнь невесело усмехается: — А почему ты не рассказал мне о том, что Цзинь Гуанъяо мучает тебя во сне? За Цзян Чэном тоже есть грех, Лань Сичэнь не один такой. Когда-то они пообещали рассказывать друг другу всё-всё, ничего от друг друга не скрывать, но у них всё равно есть небольшие тайны. Они не обманывали друг друга, просто недоговаривали. Увы, даже при большой любви не бывает всё идеально в отношениях. Разногласия то и дело преследуют их. Здесь лишь два пути: или не замечать проблему, или работать над ней. Цзян Чэн смягчается: — Я думал, что справлюсь с этим сам, — он идёт на компромисс первым крайне редко. — А я — огромный эгоист, душа моя. Я боялся, что что-то может пойти не так и мне не удастся вернуть тебя, — Лань Сичэнь не подбирает слов, как это делает обычно. Нет смысла притворяться перед Цзян Чэном. Он говорит твёрдо и осмысленно, наверняка прекрасно понимая, как звучат его слова. — Я не могу позволить тебе умереть, пока не умру я. Я буду сражаться за тебя до последнего. По коже Цзян Чэна пробегают мурашки от подобной честности. Слова Лань Сичэня едва ли удерживаются на грани безграничной любви и одержимой зависимости. Они безумные и больные, словно неожиданный всплеск дикого смеха, брошенного в полнейшей тишине между ними, цветут и вьются на сухих губах Лань Сичэня. Как будто Цзян Чэна уже больше не выпустят из крепких объятий, убьют любого, кто решит хоть пальцем его тронуть. Как будто Цзян Чэн не желает смотреть в глубину глаз Лань Сичэня, боясь увидеть там того Лань Сичэня, которого никто не видел и не знает, а знали бы, то чурались бы и опасались. Как будто Цзян Чэн не понимает, что они глубоко больны друг другом. Как будто Цзян Чэн не видит тёмную сторону мечтательного обожания, которую Лань Сичэнь ненавидит в себе так же, как и кровь своего отца. Чувства разливаются неопрятной правдой: Лань Сичэнь настолько нуждается в Цзян Чэне, что, если бы мог, сокрыл бы его от всего злого мира, не позволяя никому даже взглянуть на него, преподнося ему только самые дорогие и редкие подарки, но Лань Сичэнь не сделает этого, потому что сделать Цзян Чэна несчастным собственными руками страшнее и ужаснее, чем и вовсе потерять его. Лань Сичэнь отлично понимает, что собственные страсти и эгоизм — ничто, по сравнению с искренней, счастливой улыбкой Цзян Чэна. Однако, он хотел бы всецело обладать Цзян Чэном, потому что действительно дышит им. — Разве цена этого сражения не слишком высока? — Цзян Чэн каким-то необъяснимым чувством понимает, что красивых слов не будет. Только честность. — Мне не жалко никого и ничего ради тебя, — Лань Сичэнь отвечает, не задумываясь. — О чём мне сожалеть? Бессмертие, абсолютная власть, весь мир — не цена тебе. Это — даже не цена за твоё возвращение. Если бы мне нужно было лишиться всего, что я до этого имел, я бы постарался отдать ещё больше… Ты вернулся ко мне. Ты не представляешь, как я счастлив! Лань Сичэнь поражает Цзян Чэна. Свою потерю Лань Сичэнь чествует как победу, ведь он отстоял то, что намного больше всего, чего он на самом деле лишился… Только в неизлечимом состоянии, когда умер инстинкт самосохранения, когда нет пути назад, можно совершать самые великие подвиги. Только в помешательстве можно добровольно ступить на тёмный путь ради другого человека, не осуждать за любую жестокость и никогда не разочаровываться. Лань Сичэнь сделает всё, только чтобы не оплакивать потерю — Цзян Чэна — всего, что когда-либо любил. Будет превозмогать себя, отчаянно вырываться вперёд, не останавливаться. Если бы у них была другая судьба: более спокойная, лишённая интриг и вечных вызовов, непреодолимых испытаний и жестоких угроз — они бы и любили по-другому. Если бы не было реальных шансов похоронить друг друга, то их любовь была бы более безмятежной и трезвой. Им пришлось слишком далеко зайти, чтобы быть вместе. Это оказывает на них — колоссальное — определённое давление. Общество наблюдает за ними, как наблюдают и близкие люди. Когда происходит то, чего они совсем не хотят, ничего не может быть тяжелее, чем понимать, что любой промах будет иметь последствия, несопоставимые с ошибками обычных людей. Они верили, что их любовь будет путём к их счастью и умиротворению. Однако, в жизни всё не так просто… Яд смешался с живительной водой. Зависимость — с чистой, нежной, бескорыстной первой любовью. Цзян Чэн с радостью и благоговением готов припасть губами и испить из этой чаши, предназначенной для двоих. Они делают, что могут, чтобы быть достойными людьми в глазах друг друга: пытаются помочь друг другу восстановиться, быть вечной защитой, не повторять ошибки родителей, идти на компромиссы, постоянно переосмысливать сделанное, пытаясь найти своей искалеченной, нездоровой душой верное решение. Как бы Лань Сичэнь ни пытался удержать свою любовь в «правильных» рамках, она всё равно вырывается, как шумная, горная река, не приемлющая берегов и пробивающая себе собственный путь. Годы одиночества и выученных эмоций не укротили сердце Лань Сичэня. За его спокойным и мирным нравом скрывается ураган чувств. Цзян Чэн принимает Лань Сичэня, каким бы он ни был: говорящим нежные слова, честно рассказывающим о своих недостатках. Цзян Чэн не боится ни одной грани того, что чувствует к нему Лань Сичэнь. Цзян Чэн сам готов ради него на невозможное. Лань Сичэнь желает, чтобы Цзян Чэн принадлежал только ему, но старается никак не давить на него и не подталкивать к «нужному» решению, потому что боится стать тем, кого он считает монстром. Лань Сичэнь так осторожен, потому что боится запереть этим Цзян Чэна в — золотой клетке — своём ордене? Цзян Чэну хочется успокоить Лань Сичэня, ведь он выходит за Лань Сичэня замуж исключительно по собственной воле, осознавая все риски, всю ответственность, все возможные развития событий. Цзян Чэн, превозмогая себя, поднимает руку и касается щеки Лань Сичэня: — Я тоже очень сильно люблю тебя, — он едва шевелит губами. «Любого тебя». Лань Сичэнь тут же отставляет лекарство на пол и прижимает его ладонь к своей щеке, поддерживает руку Цзян Чэна, чувствуя, насколько он слаб. Лань Сичэнь не отводит от него взгляда, когда поворачивает голову, чтобы горячо и неспеша поцеловать в середину ладони. Лань Сичэнь ластится к ладони Цзян Чэна, прикрывая глаза, всей грудью вдыхает запах кожи, наслаждается нежностью. Чистота момента не терпит страсти и похоти. Искреннее признание, сорвавшееся с уст Цзян Чэна, переполняет их обоих. Их души соединяет неподдающееся описанию чувство, которое они будут тщательно беречь в своих сердцах. Его имя не любовь и не зависимость, это не нечто среднее, не что-либо ещё. Однако, только оно могло достигнуть Цзян Чэна, находящегося на другой стороне. Той тёмной и неизвестной стороне, где, чтобы воссоединиться с ним, Лань Сичэню пришлось познать её, спотыкаясь и раня себя. Отныне они на одной стороне — грань между тьмой и светом стёрлась, оставляя полумрак, который устраивает обоих. — Не уходи сегодня, — тихо просит Цзян Чэн. Лань Сичэнь счастливо улыбается, всё понимая. Он и сам, уставший, почти что спящий на ходу, не сумев совладать собой, пытался оставаться с Цзян Чэном как можно дольше. Лань Сичэнь помогает Цзян Чэну выпить отвар, и сразу тянется за целомудренным поцелуем, чью сладость не перебить даже горечи лекарства. Желанно и жарко, как будто снова первый раз, как будто Цзян Чэн вот-вот восстановился после ранения нечисти, как будто они не понимают, что принадлежат друг другу во всех смыслах, что всё первое и единственное будет у них только друг с другом. Лань Сичэнь нехотя отстраняется и быстро относит пиалу. Дрожащими от нетерпения и перенапряжения руками избавляется от одежды. Его движения слегка дёрганные и несогласованные, потому что он хочет как можно скорее лечь рядом с Цзян Чэном, чтобы они могли наконец-то отдохнуть. Свечи тухнут, наполняя покои слепотой ночи. Лань Сичэнь, не изменяя своей привычке, забирается под одеяло в один нижних штанах. — Я могу обнять тебя? — Лань Сичэнь бы с радостью прижал Цзян Чэна к себе, но боится случайно навредить. Цзян Чэн согласно мычит, чувствуя, как Лань Сичэнь переворачивается на бок и аккуратно кладёт руку на талию. — Доброй ночи, моё бесценное сокровище. — Доброй ночи, — Цзян Чэн довольно улыбается. Он прикрывает веки, но почему-то не может уснуть. Его тело и разум как будто переутомились настолько, что сейчас не могут расслабиться. Мысли всё текут и текут, не желая останавливаться. Кожа Лань Сичэня как всегда очень горячая. Их дыхания смешиваются. Цзян Чэн приоткрывает глаза, которые уже привыкли к темноте. Они находятся так близко, что Цзян Чэн, повернув к Лань Сичэню голову, различает во тьме черты его лица. Цзян Чэн обращает внимание на тени под глазами, оглаживает овал лица, останавливается взглядом на длинных ресницах и густых бровях. Сердце трепещет под рёбрами. Цзян Чэн не может налюбоваться. Трогательная нежность переполняет его душу. Какие же они всё-таки — влюблённые — безрассудные. Оба. Цзян Чэн не может сдержать улыбки. Так много событий, стремительно сменяющих друг друга, случилось за последнее время. Разве можно поверить, что это все трудности, что были уготованы судьбой? Конечно нет. Однако, Цзян Чэн, думая об этом, не испытывает тревоги. Он чувствует полное спокойствие, лежа рядом с Лань Сичэнем, со своим главным счастьем. Цзян Чэн готов отдать за Лань Сичэня всё, что угодно. Он любит его так, как никогда и никого не любил. И не полюбит. Только Лань Сичэню принадлежат его тело и душа. — Почему ты не спишь? — вдруг Лань Сичэнь открывает глаза, из-за чего Цзян Чэн вздрагивает. — Не спится, — честно признаётся Цзян Чэн. — Мне тоже, — Лань Сичэнь начинает поглаживать живот Цзян Чэна. — Вдруг ты исчезнешь, моё прекрасное виденье? Цзян Чэн тихо фыркает. Лань Сичэню даже повода не нужно давать, чтобы он делал Цзян Чэну комплименты. Они молча смотрят друг на друга в темноте. Говорят о любви одними глазами. Слишком томительно держать все чувства в себе. Ладонь Лань Сичэня не спускается ниже, не касается Цзян Чэна интимно, чётко обозначая рамки, за которые сегодня нет смысла переступать. Им одного общества друг друга достаточно для счастья. Цзян Чэн кусает губы. Есть кое-что, что он хотел сообщить Лань Сичэню сразу после Чуньцзе. Кое-что очень важное, что Лань Сичэнь заслуживает знать. — Лань Хуань, мне нужно тебе кое-что рассказать… — Цзян Чэн говорит это на одном дыхании. Лань Сичэнь кивает, приготовившись внимательно слушать. — Кажется, я нашёл способ, чтобы помочь Сюэ Яну, — Цзян Чэн видит лёгкую улыбку Лань Сичэня, но на его месте он бы не стал так быстро радоваться. — Я думаю, что демоническую сущность можно только запечатать. Другого варианта нет. Тьма ограничивает тьму, светлый путь здесь бессилен. Улыбка предсказуемо стирается с лица Лань Сичэня. Его взгляд становится серьёзным. Цзян Чэн ещё буквально сегодня был на грани смерти. Сейчас он говорит о том, что снова подвергнет себя опасности. Снова рискнёт всем. Лань Сичэнь тяжело вздыхает, поджимая губы. Цзян Чэну очень важно услышать, что Лань Сичэнь об этом думает. Цзян Чэну не нужно позволение, но нужно, чтобы Лань Сичэнь знал о его планах. Он должен понять Цзян Чэна. Сюэ Ян — уже давно не просто ученик. Он — семья, которую Цзян Чэн будет защищать от невзгод и любить несмотря ни на что. — Я… Я ещё не до конца продумал ритуал. Думаю, нужно будет сделать барьер, чтобы не ухудшить фэн-шуй, да и нужно как-то распределить энергию. Тьмы будет слишком много, — Цзян Чэн начинает сбивчиво объяснять, испугавшись затянувшейся тишины. — Сейчас у меня есть ядро, и всё должно получиться. Я… — Я помогу, — наконец говорит Лань Сичэнь. — Ты проработаешь часть, которая отвечает за тёмный путь, а я — за светлый. Если мы соединим наши усилия, то сможем прийти к наилучшему решению. — Хуань…! — Цзян Чэн, если бы были силы, бросился бы Лань Сичэню на шею и зацеловал бы его. — Да, душа моя? — негромко спрашивает Лань Сичэнь. — Спасибо тебе, — Цзян Чэн старается вложить в эти слова все чувства, что сейчас переполняют его. — Я люблю тебя, — Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна в плечо. Цзян Чэну не описать словами всю радость и благодарность. Лань Сичэнь не только поддерживает Цзян Чэна в его решении, но ещё и желает помочь. Вот что значит найти действительно своего человека. Всё точно должно получиться. Лань Сичэнь проследит, чтобы никто не пострадал во время ритуала, а Цзян Чэн уж со своей задачей справится. Теперь Цзян Чэн спокоен: с Сюэ Яном наконец будет всё хорошо. Его золотое ядро и жизнь будут в целости и сохранности. Отголоски войны наконец замолкнут, позволив ему наконец жить без оглядки на прошлое. Его развитие, как заклинателя, перестанет стопориться. Цзян Чэн уверен, что такой талантливый ребёнок, как Сюэ Ян, достигнет немалых высот на пути самосовершенствования. — Я так соскучился по А-Яну, — признаётся Цзян Чэн. — Как же он здесь… С ним всё хорошо? Лань Сичэнь отводит взгляд: — Сюэ Чэнмэй очень переживает за тебя… Он очень сильно плакал, всё время к тебе просился. Стоял под дверьми, когда тебе золотое ядро пересаживали… — сердце Цзян Чэна сжимается от рассказа Лань Сичэня. — А ещё он заявил главе Цзян прямо в лицо, что ненавидит его. Но вот на занятия ходил, мол ты расстроишься, если его успеваемость ухудшится. Когда про заколку узнал, то выпалил, что ты из-за него уже второй раз можешь умереть и что это он во всём виноват… Сюэ Чэнмэй каждый день подолгу занимается с кинжалами, которые ты ему подарил. — Ох… — уголки губ Цзян Чэна неумолимо ползут вниз. — А-Ян, А-Ян… Цзян Чэн горько сводит брови. Живое воображение подкидывает видение с рыдающим Сюэ Яном, который, едва распаковав свой новогодний подарок, на радостях пришедший к Цзян Чэну благодарить, узнаёт о произошедшем. Он очень хорошо помнит реакцию Сюэ Яна, когда его привезли из Облачных Глубин. Истерика, жестокость к самому себе, поступки из крайности в крайность… Сердце Цзян Чэна болит от этих мыслей. Его маленький, бедный, оставленный всеми Сюэ Ян… Как же Цзян Чэну хочется прижать его к своей груди и поцеловать в макушку! Крепко обнять и утешить! Чтобы он больше не плакал, чтобы больше не переживал. Хочется рассказать ему, что всё закончилось, что иллюзий больше не будет, что ядро вернули. Теперь Цзян Чэн до самой старости сможет гладить Сюэ Яна по голове, без зазрения совести нарушая одно из правил ордена Гусу Лань. — Сердце моё… Всё уже прошло. Не зацикливайся на этом, — Лань Сичэнь, видя состояние Цзян Чэна, пытается его успокоить. — Завтра мы позовём его, и он увидит, что с тобой всё в порядке. Я старался приглядывать за ним по мере возможностей. С ним не произошло ничего дурного, пока ты был в иллюзии. — Как я могу не зацикливаться на этом? — Цзян Чэн чувствует, как у него самого в уголках глаз скапливается влага. — И ты, и А-Ян… Вы так настрадались из-за меня… Теперь отношения в твоей семье плохие из-за меня… — Тише-тише, не говори о себе так, будто ты — источник бед. Это не так. Ты и сам знаешь, что проблемы в моей семье начались задолго до твоего рождения, — он трогательно целует Цзян Чэна в нос. — Что касается дяди, то, когда я вызвал его из Облачных Глубин, хоть он кричал и злился, а потом его чуть удар не хватил, но после наших с Ванцзи уговоров, он даже решил принять участие в твоём спасении. — Лань Ванцзи? — у Цзян Чэна глаза на лоб лезут. — Тоже уговаривал учителя Лань? — У меня бы ничего не получилось, если бы Ванцзи не поддержал меня, — делится Лань Сичэнь. — Он поклялся, что в случае моей смерти расторгнет помолвку с главой Цзян и станет следующим главой ордена Гусу Лань. — О, Небеса… — Цзян Чэн в полном шоке. Цзян Чэн никак не ожидал, что Лань Ванцзи и здесь вступится за него. Он думал, что помочь с тайной информацией ордена — это разовый случай. Да и Лань Ванцзи был настроен крайне враждебно, когда он застал Цзян Чэна за избиением Цзян Усяня. А оно вон что… Значит ли это, что Лань Ванцзи принял сторону Цзян Чэна в этом конфликте? Трудно сказать. Скорее всего он пошёл на подобный шаг ради счастья Лань Сичэня. Однако, даже так это действительно огромная жертва. Поставить на кон отношения с Цзян Усянем — это очень сильно. Чтобы выполнить свою клятву, Лань Ванцзи пришлось бы не просто расторгнуть помолвку, но и взять в жёны ту деву, которую ему выберут, и зачать детей для продолжения главной ветви. — Когда всё было обговорено, дядя и Ванцзи расставили около твоих покоев защиту, чтобы никто в Пристани Лотоса не учуял тьму, пока я был в твоём подсознании, — продолжает Лань Сичэнь. — Они были рядом всё это время и защищали нас, чтобы никто не прервал ритуал. «Учитель Лань защищал нас?», — Цзян Чэну сложно даже предположить, какие чувства испытывал Лань Цижэнь, дозволяя Лань Сичэню совершить полнейшее безумие. — Сначала мы пересадили тебе ядро, потому что иначе ты бы… — голос Лань Сичэня мрачнеет, когда он вспоминает о минувших событиях. — Я не хотел спать в ту ночь, играл на гуцине, всё ждал, когда ты очнёшься, но ты никак не приходил в себя. Через несколько дней меня сморило. И тогда мне во сне явился Цзинь Гуанъяо. Он как бы невзначай спрашивал меня о том, как я поживаю, о Не Минцзюэ, а потом спросил про тебя. Я не знал, рассказывать или нет, но я не знал, что с тобой, и был очень напуган, а он сразу предложил свою помощь… Я хотел спасти тебя, счастье моё. Дальше продолжать не имеет смысла. Всё и так встало на свои места. Как интересно Цзинь Гуанъяо всё спланировал. Зачем? Здесь может быть тысяча причин: от мести Цзян Чэну до долгоиграющих интриг. Цзян Чэн не видит смысла рассуждать об этом. Цзинь Гуанъяо повержен. Он более никогда не потревожит их жизнь. Что он сделал, что планировал сделать — уже неважно. Его имя не запомнит история, а память о нём сотрётся в ближайшие сто лет, если не меньше. Так и умрёт человек с большими амбициями, но мелкой душонкой. — Без тебя я бы не справился, — откровенность ночи вынуждает Цзян Чэна говорить вслух даже самые потаённые мысли. — Без тебя я бы уже давно перестал справляться, — Лань Сичэнь крепче прижимает его к себе.