Сорванный лотос

Цзян Чэн сквозь сон чувствует, как Лань Сичэнь начинает просыпаться, тихонько двигаясь. Цзян Чэн, не открывая глаз, поворачивается на бок, лицом к Лань Сичэню, обвивая руками его шею. Его тут же притягивают за талию сильные ласковые руки, побуждая слегка выгнуться навстречу. Лицо осыпают ленивыми, неспешными поцелуями. Цзян Чэн лежит и наслаждается любовью Лань Сичэня, чувствуя себя самым счастливым. Он ещё не до конца проснулся, да и вставать особо не желает. Объятия Лань Сичэня кажутся ещё более теплыми и уютными, когда до Цзян Чэна доносится нарастающий шелест дождя. — Ты выспался? — мягко мурлычет Лань Сичэнь. Цзян Чэн неопределённо мычит, за что получает долгий поцелуй в уголок губ. Он приоткрывает глаза, встречаясь с мягким взглядом Лань Сичэня. Больше всего Цзян Чэну нравится видеть его именно таким: растрёпанным, чуть помятым после сна, не стеснённым клановыми одеждами с высоким воротом или налобной лентой, с лёгким румянцем — неидеальным и прелестным. Цзян Чэн смотрит на его расслабленное улыбающееся лицо и неожиданно поражается его чёрным, бездонным глазам. За сравнительно небольшой промежуток времени они узнали друг о друге больше, чем за месяцы дружеского общения. Цзян Чэн с удивлением понимает, что ему не стыдно за то, каким он был, в каком свете — точнее, в его отсутствии — представал перед Лань Сичэнем. Увы, всё получилось не так, как планировал Цзян Чэн, совсем не так. Цзян Чэн не справился со многим. Он обещал Лань Цижэню, что только поспособствует укреплению власти Лань Сичэня и сделает всё для его благополучия… Разве потерю бессмертия из-за тёмного пути можно назвать благополучием? Скорее уж поломанным будущим и смертью, как у обычного крестьянина, который никогда не стремился к чему-то высшему и вечному. Он не смог всё сделать правильно, не смог оградить Лань Сичэня ни от тьмы, ни от тёмной стороны своего дурного характера. Оглядываясь назад, как-то странно понимать, что Лань Сичэнь позволял и позволяет вить из себя верёвки. Лань Сичэнь, который держит в руках всю Поднебесную, бдительно и строго следя за порядком, позволяет Цзян Чэну абсолютно всё. Цзян Чэн тянется к его губам, уже самостоятельно целуя и даря ласку. Ладони Лань Сичэня соскальзывают к ягодицам, поглаживая их и периодически сжимая. Как только поцелуй прерывается, Лань Сичэнь игриво и легко хлопает по ним, и убирает руки обратно. В его действиях нет подтекста, скорее сонная нега смешалась с озорством и кокетством. На душе спокойно, несмотря на произошедшие накануне события. Совсем не хочется, чтобы это утро заканчивалось. Цзян Чэн скользит взглядом по покоям: — Никто не убрал новогодние украшения. — Празднования Чуньцзе ещё не закончены, — говорит Лань Сичэнь. — До Юаньсяоцзе ещё должно пройти некоторое время. Цзян Чэн слегка хмурится. В иллюзии он по ощущениям провёл несколько дней. Хотя, если подумать об этом, то всё становится на свои места. Цзян Чэн ранее никогда не задумывался над этим, но получается, что время в иллюзии течёт точно так же, как и в реальном мире. Не медленнее и не быстрее. Даже если взять первый раз, когда Цзян Чэн вообще погрузился в неё, думая, что попал в сон Сюэ Яна. Тогда события сменяли друг друга, но Цзян Чэн бы не сказал, что провёл в подсознании Сюэ Яна много времени. Во второй раз, когда Цзян Чэн чуть не умер из-за ранения Чёрной черепахи, ему казалось, что он провёл в иллюзии огромное количество времени. В реальном времени, как и сказал Лань Сичэнь, его не было несколько лун. Тогда иллюзия была действительно тяжёлая, Цзян Чэн постоянно находился во тьме, которая периодически мучила его видениями. Тогда было просто нереально вести какой-то счёт времени. Цзян Чэн так много знает о тёмном пути, но всё ещё есть вещи, которые он только-только начинает понимать. — Тьма таит так много всего, — Цзян Чэн усмехается. — Мне и жизни не хватит, чтобы узнать даже половину. Лань Сичэнь напрягается, когда слышит про тьму. Его выражение лица становится серьёзным. Конечно, Цзян Чэн не может оставить тёмный путь сразу, ведь его разработки и знания очень даже могут быть направлены во благо. Однако, тяжело вообще об этом думать, когда Цзян Чэн буквально чуть не умер из-за того, что под разбушевавшимися чувствами неосознанно призвал тьму. — Я хочу кое-что у тебя спросить про иллюзию, — он говорит мягко, не настаивая ни на чём. — Но если не хочешь, то можешь не отвечать. — Спрашивай, что хочешь, — Цзян Чэну перед Лань Сичэнем нечего скрывать. — То, как ты потерял ядро… — Лань Сичэнь осекается. — Это правда? Настроение Цзян Чэна резко портится. Он отводит взгляд. Цзян Чэн хотел бы, чтобы этого никто не знал, чтобы эта тайна умерла вместе с ним. Цзян Усянь ни в коем случае не должен узнать правду. Он и без неё хотел своё ядро пожертвовать. Ему не выдержать подобной тяжести — сколько бы вина он ни выпил, сколько бы жертв для Цзян Чэна ни совершил, даже если бы отдал орден, всё до последнего слитка серебра, до последней нитки, он не будет чувствовать себя «расплатившимся». Цзян Усяню будет недостаточно, даже если он свою жизнь отдаст за Цзян Чэна. В его голове он будет вечным должником. Как бы Цзян Чэн ни злился на него и ни желал, чтобы он не попадался на глаза, а подобной участи: жизни в самоненависти и чувстве вины — для Цзян Усяня не желает. Для Цзян Чэна унизительна сама мысль о том, что ему нужно «отплатить» за что-то. Цзян Чэн никогда не вступался за Цзян Усяня перед Юй Цзыюань только потому, что перед этим Цзян Усянь ему в чём-то помог. Это было потому, что он с детства искренне хотел, чтобы их родители относились к ним одинаково: чтобы Цзян Фэнмянь уделял им равное внимание, чтобы если Юй Цзыюань придиралась, то без пристрастия и за дело, никого не ругая по-над меры. Он думал, что в их братских взаимоотношениях никто ничего не считает. Да и зачем? Как оказалось, не умеет «считать» только Цзян Чэн… — Пообещай, что никто и никогда не узнает о том, что ты видел и слышал там, — таким образом Цзян Чэн подтверждает догадки Лань Сичэня. Лань Сичэнь одаривает его тяжёлым взглядом: — Клянусь. Он тяжело вздыхает, понимая, что пришлось пережить Цзян Чэну, и о чём Цзян Чэн всё ещё молчит. На его лице отражаются сложные эмоции: от презрения до печали, от злости до чувства глубокой несправедливости. Лань Сичэнь молчит, потому что говорить что-то нет смысла. Всё уже произошло, но и Лань Сичэнь об этом никогда не забудет даже несмотря на то, что у Цзян Чэна снова появилось золотое ядро. Не забудет, но и никогда не расскажет. Желание Цзян Чэна — непреложный завет для него. Лань Сичэнь нежно целует Цзян Чэна в щёку, как бы стараясь прогнать тяжёлые воспоминания и утешить. По глазам Лань Сичэня видно, как он сожалеет, что нелёгкая судьба Цзян Чэна заставила его справляться с трудностями и мучениями самостоятельно. Однако, каждая рана, каждый шрам закалили Цзян Чэна, возвели его на пьедестал, с которого уже не сбросить. Нельзя сломать человека, который был сломлен, но смог восстановиться. От прошлого не сбежать, как и не сбежать от самого себя. Побег делает человека слабым, только принятие и переосмысление помогает достигать новых вершин. Не так важно, что было с Цзян Чэном, как то, какие уроки он вынес. «Как бы ни был тяжёл и тёмен мой путь, он всё равно привёл меня к тебе, — Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня. — А твой путь привёл тебя ко мне. Этого достаточно, чтобы я был счастлив». — Хорошо, — в Цзян Чэне смешанные чувства. Он хочет поменять тему. — Заколка, что ты подарил… Ты делал это с таким видом, будто она была куплена на рынке. Лань Сичэнь улыбается: — Разве бы ты принял её, если бы знал, как много ты значишь для меня? Столько, что ничего и никого не жалко. — Мы могли прекратить общение, — упоминает Цзян Чэн. — Ты бы не пожалел, что подарил мне её? — Ты берёг мой подарок, — улыбка Лань Сичэня становится ещё шире. — Для меня только это имеет значение. — Я бы мог её передарить, — упрямится Цзян Чэн. — Правда? — Лань Сичэнь приподнимает бровь. — Нет, — Цзян Чэн сдаётся, понимая, что его подловили. — Но я мог бы не носить её с собой. — Но ты носил, — верно подмечает Лань Сичэнь. Лань Сичэнь говорит это так, будто лишь одним этим действием Цзян Чэн признавался в своих чувствах, только этим наполнял радостью его сердце. Цзян Чэн, даже когда не был влюблён, никогда не оставлял заколку без внимания. Она всегда была с ним, как будто маленькая частица души Лань Сичэня, оберегающая его от переизбытка тьмы, поддерживающая и заботящаяся. — Ты знаешь, кому она принадлежала? — Цзян Чэну хочется узнать больше об этой заколке. — Как она попала к тебе? — Не пойми меня превратно… Я не хотел и не хочу проводить никаких аналогий, лишь позаботиться о тебе, — Лань Сичэнь будто и сам смущён тем, что собирается сказать. Его улыбка становится грустной, а взгляд как будто смотрит сквозь года. Он замолкает на некоторое время. — Когда-то эта заколка принадлежала моей матери… Эта заколка была её семейной реликвией. «Что…» — Цзян Чэн распахивает глаза. Этого он уж точно не ожидал услышать. — Знаешь, когда она умерла, нас ведь даже не пустили к ней попрощаться. Я не мог с этим смириться. В одну из ночей траура я тайно пробрался к её покоям и спрятался у окна, — Лань Сичэнь продолжает говорить, пытаясь заполнить возникшее молчание. Сквозь его слова течёт агрессия, он всё ещё не смирился с тем, что видел. — Ткань погребального ханьфу была очень проста, не было украшений, как будто при жизни моя мать была женой не главы ордена, а какого-то крестьянина. Всё было очень скромно. Когда хоронили отца, всё было совсем по-другому. Когда я пришёл к ней, то не думал, что мне настолько повезёт, но в какой-то момент слуги куда-то ушли, оставив её тело. Я кое-как влез в её покои… Времени было мало. Я подбежал к ней, чтобы обнять в последний раз. Моё внимание привлекла её заколка, лежавшая на столе, с которой моя мать никогда не разлучалась. Я, поддавшись порыву, схватил её и убежал… Я знаю, что нельзя было так поступать. Однако, я не мог по-другому. Я знал, что слуг наказали за пропажу, мне было жаль их, но и признаться во всём я не мог, иначе мне пришлось бы распрощаться с этой заколкой. Цзян Чэн не удерживается от ещё одного вопроса: — Почему же ты тогда отдал её мне, а не приберёг для себя или, к примеру, для своей будущей жены? «Мы тогда ещё не были близки». — Между тем, чтобы сокрушаться по прошлому, и тем, чтобы спасать своё настоящее и будущее, я выбираю последнее. Я тогда ещё не знал, кто и когда выйдет за меня замуж, но понимал, что ты, душа моя, для меня был, есть и будешь намного важнее, — отвечает Лань Сичэнь, начиная поглаживать спину Цзян Чэна. Неожиданно он широко улыбается. — Да и кто бы мог подумать, что заколка вернётся ко мне, но уже вместе с тобой. «Уже тогда ты…» Цзян Чэн почему-то точно осознаёт одну вещь: об этом не знает ни один человек на земле. Украденная заколка была тайной Лань Сичэня, которую он хранил много лет. Боль потери сменилась застарелой грустью. Лань Сичэнь не плачет, ему не нужна жалость. Однако, Цзян Чэн всё же прижимается лбом ко лбу Лань Сичэня и прикрывает глаза. Как просто, оказывается, можно открыться друг другу. И даже не страшно, что натянут лук за спиной. Не нужно строить планов на случай того, что их разговор выйдет за стены покоев. Цзян Чэн знает: слова, прозвучавшие меж ними, навсегда осядут в глубине их душ. Как же много они потеряли… Как же много приобрели. — Ты хотел бы, чтобы я вернул её тебе? — негромко спрашивает Цзян Чэн. — Нет, — твёрдо отвечает Лань Сичэнь, слегка качнув головой. — Теперь она твоя и должна оберегать только тебя. Я немного переделал её, чтобы ты мог пользоваться ею, не беспокоясь ни о чём. «Тогда я продолжу хранить её». Они ещё лежат некоторое время, нежась в объятьях друг друга. Гладя, целуясь и смотря друг на друга. Цзян Чэн пропускает волосы Лань Сичэня сквозь пальцы, наслаждаясь их мягкостью и гладкостью, получая поцелуи в щёки и нос. Когда они ещё смогут себе позволить подобную праздность? Жизнь побуждает их к вечной гонке, к соревнованию, к спешке. Кажется, будто время остановилось, позволяя им согревать сердца друг друга. Благородная искренность взглядов выдаёт их чувства, расслабленные улыбки наполняют покоем. Где царит их безумие, там же — покой. Они — проклятие и благословение друг друга. — Как думаешь, Цзян Усяню нужен Юньмэн? — Цзян Чэн неожиданно понимает, что совсем не может ответить самостоятельно на этот вопрос. — Он хочет продолжить служить ордену? — Что ты имеешь в виду? — Лань Сичэнь, вероятно, удивлён, что Цзян Чэн сейчас подумал об этом. Он нервно облизывает губы, приподнимаясь. — Ты… Почему ты спрашиваешь об этом? — Это важно для меня, — его никак не оставят тяжёлые думы, как бы Лань Сичэнь ни пытался отвлечь от них. Цзян Чэн садится на кровати. Сон более-менее помог телу восстановиться. — Я не могу оставить отчий дом, не думая о его будущем. Лань Сичэнь тяжело вздыхает: — Почему бы тебе не спросить главу Цзян об этом? — его голос становится очень отстранённым на упоминании Цзян Усяня. Цзян Чэн хмурится: — Я пока не желаю его видеть, — и в то же время он прекрасно понимает, что Лань Сичэнь даёт дельный совет. — Что будет, если ему не нужен пост главы ордена? — Лань Сичэнь весь подбирается в ожидании ответа. Он выглядит напуганным тем, как развивается их беседа. — Что ты собираешься делать, когда узнаешь ответ? Лань Сичэнь выжидающе смотрит на Цзян Чэна. Стать главой ордена Юньмэн Цзян значит отказаться от Лань Сичэня и расстаться с ним навеки… Если Цзян Чэн предаст Лань Сичэня, он предаст самого себя. Если он предаст свой орден, он предаст все жертвы войны, отнятое ядро, смерть родителей… Что он собирается делать с ответом Цзян Усяня? Имеет ли он право влиять на что-либо? Имеет ли он право отступить назад и разорвать помолвку? Даст ли это что-то? Поможет ли? Исправит ли? Цзян Чэн ведь в любом случае не сможет стать главой ордена. Для этого ему бы пришлось убить Цзян Усяня и стереть всем память до первых дней войны. Но… Безразличным он тоже остаться не может. Тьма бунтует, пытаясь нашептать свою правду: Цзян Чэн стал бы лучшим главой ордена, его бы больше уважали, он бы не побоялся взять на себя ответственность, при нём бы Юньмэн расцвёл ещё краше, при нём бы ни у кого не было сомнений о стабильности власть имущих. Цзян Чэн вскоре перестанет быть частью Юньмэна. Его тело скоро будет жить в пределах иного великого ордена. Тело, но не душа. Душа останется в Юньмэне, который будет её неотъемлемой частью, потому что нет ничего дороже детства и родного дома. Нет ничего тоскливее и беспощаднее ностальгии по былым временам, окрашенным солнечным светом. Времена, которые не повторятся… Времена, в которые хотелось бы вернуться и остаться навсегда… Будь у Цзян Чэна возможность остаться в Юньмэне, он бы выбрал её? Конечно же! Если бы он мог, он бы забрал сюда и Лань Сичэня! Дома и стены лечат, и земля придаёт сил. Цзян Чэн так сильно любит свой орден, что готов свою жизнь положить ради его благополучия. Однако, это — не его миссия. Теперь это не его судьба. И он принимает её. Принимает то, что его детские мечты никогда не воплотятся в реальность, что он вскоре будет в Юньмэне лишь гостем, что его родные края, чистые озёра и реки, бескрайние поля и густые леса, будут сопровождать его только во снах. Они сменятся на холодные, одинокие, безжизненные горы. Цзян Чэн будет дышать чистым и выверенным ароматом магнолии и сандала. Безжизненность Облачных Глубин противоречит его естеству, но Цзян Чэн всё равно будет служить ордену Гусу Лань верой и правдой. На вопрос, что дороже для Цзян Чэна: орден Юньмэн Цзян или Лань Сичэнь, — ответа нет, потому что выбор уже был сделан давным-давно. — Если Цзян Усянь снова разочарует меня, я не прощу его, — Цзян Чэн говорит медленно и серьёзно. Кто-то мог бы подумать, что он выглядит угрожающе. — Вдвойне не прощу. — Я понимаю тебя и не буду вмешиваться, — Лань Сичэнь разделяет настроение Цзян Чэна. — Но если выбирать между Юньмэном и тобой, Лань Хуань, то я хочу быть дома, — Цзян Чэн замечает задрожавшие ресницы Лань Сичэня. — Мой дом очень важен для меня. Здесь я чувствую себя в безопасности, здесь я счастлив, здесь мне спокойно. — Душа моя… — голос Лань Сичэня отчётливо дрожит. — Не перебивай меня! — строго осекает Цзян Чэн и глубоко вдыхает. Сейчас ему особенно сложно говорить, потому что… — Знаешь, в иллюзии Баошань Саньжэнь сказала, что моя судьба вернёт меня домой. Думаю, она была права. От судьбы не отказываются. Я… Я никогда не смогу отказаться от тебя, какой бы выбор мне ни предлагался. «Мой дом — там, где ты, — сложно говорить, потому что Цзян Чэн готов сквозь землю провалиться, нежели с лёгкостью признаться в том, что чувствует. Тьма не раз и не два намекала ему на события будущего. Цзян Чэну кажется, что в этот раз ему всё-таки удастся разгадать её зашифрованное послание… — Ничто на свете не изменит этого». Лань Сичэнь кладёт ладонь на щёку Цзян Чэна: — Спасибо, что выбрал меня. — За такое не благодарят, — отвечает Цзян Чэн. «Ты всегда выбираешь меня, — Цзян Чэн считал, что у него есть дом, в котором о нём позаботятся, если ситуация того потребует. Так и есть. Лань Сичэнь заключает в себе это понятие. — Как бы сильно я ни любил Юньмэн, моей душе без тебя здесь не будет счастья». Вся ситуация очень сложная. Цзян Чэн после того, как Цзян Усянь стал главой ордена, никогда не посягал на его власть. Тем не менее, ментально он всегда возлагал и продолжает возлагать на себя ответственность за будущее ордена Юньмэн Цзян. Легче всего было бы отпустить ситуацию и уделить внимание другим вещам, но Цзян Чэн так не может. Он не может уехать, не зная, что будет с Юньмэном, иначе его сердце будет разрываться между Пристанью Лотоса и Облачными Глубинами, не находя покоя, потому что ему не всё равно. И в тоже время досадно и невыносимо осознавать: Цзян Чэн ничего не изменит. Как бы ему ни хотелось, он не вправе что-либо менять. Он не сможет убежать от — клейма бывшего наследника — самого себя, но и остаться — в Юньмэне — на месте, невозможно. Чистой реке положено течь вперёд, чтобы вода не застоялась. Лань Сичэнь поднимается с кровати, протягивая Цзян Чэну руку: — У тебя есть силы, чтобы встать? Цзян Чэн не принимает его помощи. Есть силы, нет сил — нужно подниматься и приводить себя в порядок. В нём золотое ядро. Цзян Чэн хочет проведать госпожу Вэнь. Как же он пойдёт к ней, если самостоятельно встать с кровати не сможет? Цзян Чэн справится со всем самостоятельно. Лань Сичэнь поджимает губы, но ничего не говорит. О Цзян Чэне сложно заботиться, потому что обычно это Цзян Чэн опекает других. Лань Сичэнь это понимает, как знает и то, за кого он собирается выйти замуж. Именно эта черта Цзян Чэна не даёт Лань Сичэню полностью раствориться в их отношениях. Цзян Чэн любит Лань Сичэня, но так же никогда не поощрит собственную несамостоятельность. Цзян Чэн никогда не научится быть беспомощным, даже если Лань Сичэнь совсем не против этого. Цзян Чэн ощущает давно забытый прилив сил. Это так непривычно. Как будто очень хорошо выспался, и тело полностью отдохнуло, а главное — нет привычного холода. Ни руки, ни ноги Цзян Чэна больше не мёрзнут, его организм начинает работать как положено. Одно из самых радующих изменений — отсутствие постоянных мыслей о еде. Когда Цзян Чэн не имел золотого ядра, он, даже не желая этого, просыпался и засыпал с ощущением голода, ел большую порцию, чем предполагалось, то ли заедая стресс, то ли пытаясь восполнить энергию, которая тратилась слишком быстро, принося утомление и вялость. Цзян Чэну приходилось много работать из-за долга и обязанностей. Он пытался контролировать себя большими интервалами между едой, был рад, если забывал есть из-за работы. Утро начиналось с плохого самочувствия, даже, порой, лёгкого подташнивания, было тяжело вставать с кровати. Сейчас Цзян Чэн чувствует лёгкий голод, что нормально после сна, но не чувствует острой потребности съесть что-то, да побыстрее. — Эта Вэнь не говорила, когда придёт, верно? — спрашивает Цзян Чэн, затягивая пучок. — Нет, не говорила, — подтверждает Лань Сичэнь. — Послать за ней? Цзян Чэн качает головой: — Не сейчас. Хочу сначала сходить в Купальню. — У тебя не закружится голова? — Лань Сичэнь тут же начинает беспокоиться. — Может, лучше просто протереть тело? Думаю, будет более целесообразно приказать принести бочку в твои покои вечером. Замечания Лань Сичэня вполне справедливы. Даже если сегодня будет перевязка, лучше не рисковать. Цзян Чэн хоть и чувствует себя вполне хорошо, но упрямство проявлять не будет, да и мыться полностью удобнее всего вечером, а не перед выходом на холод. Ещё не лето, когда волосы высыхают сами по себе, даже если старательно не вытирать их. Весна едва-едва вступает в свои права. Даже сегодня падает противный дождь, и нет ни намёка на солнце. — В таком случае мне стоит остаться в своих покоях, — соглашается Цзян Чэн. Он выжидательно смотрит на Лань Сичэня, который даже не отворачивается. — Лань Хуань? — Стоит быть аккуратным после операции. С бинтами будет трудно заводить руки, — объясняет Лань Сичэнь, подходя к кувшину с водой. — Я помогу тебе протереть спину. Цзян Чэн скептически ведёт бровью: — Только спину? Лань Сичэнь улыбается невиннее праведного монаха, который никогда не слышал таких слов, как «плотское наслаждение». Что-то подсказывает Цзян Чэну, что Лань Сичэнь решил воспользоваться моментом и не только посмотреть на наготу желанного тела, но и дотронуться до неё. Лань Сичэнь наверняка с удовольствием бы искусил Цзян Чэна, но скорее всего прекрасно понимает, что сейчас не место и не время. Цзян Чэн, слегка хмурясь, наблюдает, как лицо Лань Сичэня становится счастливее и светлее по мере того, как он раздевается. Кажется, ещё чуть-чуть — и засияет в покоях ярким весенним солнцем, ослепив Цзян Чэна. Лань Сичэнь уже готов: и полотенца намочил, и воду сделал теплее, и рукава закатал — стоит теперь, взглядом облизывает обнажённую кожу. — Отвернулся бы, — недовольно бурчит Цзян Чэн, приступая к завязкам нижних штанов. — Как можно отвернуться от совершенства неземной красоты? — невозмутимо спрашивает Лань Сичэнь, в довольной улыбке покусывая нижнюю губу. — Небеса создают божественное великолепие, чтобы им любовались. Цзян Чэн закатывает глаза, пытаясь не выглядеть смущённым. Он иногда поражается, как Лань Сичэнь умеет мягко настоять на своём, размывая границы Цзян Чэна, но в то же время не оказывая излишнее давление. Лань Сичэнь никогда не манипулирует Цзян Чэном в своих интересах, но старается делать всё, чтобы между ними была привычна расслабленная лёгкость. Лань Сичэнь всеми способами пытается избавить голову Цзян Чэна от комплексов по поводу своего тела и стеснения собственной наготы. Лань Сичэнь уже видел его без одежды, но Цзян Чэн всё равно смущается показывать себя. Лань Сичэнь по-видимому решил выбрать тактику совмещения приятного с полезным: и Цзян Чэном полюбоваться, и приучить к тому, что перед ним, его будущим мужем, можно не прятать тело под слоями одежды. Цзян Чэн подходит к Лань Сичэню, забирая одно из полотенец. Пока Лань Сичэнь будет протирать его спину, Цзян Чэн протрёт грудь и живот. Лань Сичэнь касается Цзян Чэна очень нежно. Он начинает с шеи, внимательно следя за тем, чтобы случайно на намочить волосы или не вытянуть их из причёски. Лань Сичэнь аккуратно проходится по плечам, иногда совершенно — не — случайно касаясь кожи то пальцами, то ребром ладони. Цзян Чэн постепенно расслабляется, привыкая к прикосновениям. Полотенце Лань Сичэня опускается на ягодицы, заставляя Цзян Чэна вздрогнуть, и проходится по внешней части бедра. Лань Сичэня спасает от праведного гнева Цзян Чэна только то, что он никуда не полез и не переступил допустимую границу, а просто спустился ниже. Лань Сичэнь вряд ли побрезговал бы помочь Цзян Чэну с половыми органами, но гордость Цзян Чэна бы этого не пережила. — Счастье моё, — его негромко зовут. — Что? — отзывается Цзян Чэн. — Как ты смотришь на возможность уничтожения тела Цзинь Гуанъяо? — спокойно спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэну кажется, что ему послышалось. Он оборачивается. Ещё мгновение назад рядом был Лань Сичэнь, который хлопотал о его здоровье и осыпал Цзян Чэна комплиментами. Его слова были нежными и мягкими. Сейчас Цзян Чэн, кажется, видит то, о чём Цзинь Гуанъяо говорил в иллюзии. Перед ним хищник, стоящий на вершине пищевой цепи. С какой же лёгкостью Цзян Чэн всё время забывает о том, что Лань Сичэнь — самый могущественный человек в Поднебесной. Если перед Лань Сичэнем стоит какая-то задача, то он решит её наилучшим для него образом. Если Цзян Чэн о чём-то просит, то его желание исполняется в первую очередь. Если же Цзян Чэну кто-то навредил — ему не будет пощады. — Не стоит так стоять, раз мы уже закончили, иначе ты замёрзнешь, любовь моя, — Лань Сичэнь кладёт ладонь на поясницу Цзян Чэна. — Так что ты думаешь? Цзян Чэн спешит одеться: — С удовольствием сотру в труху труп этого ублюдка. Не думал, что ты это предложишь. — Мне жаль дев, в чьём чреве он может переродиться, но также я желаю стереть любой его след с этого мира. Хочу, чтобы больше ни один человек его не вспомнил и не узнал о его существовании. Я не хочу, чтобы Цзинь Гуанъяо впредь когда-либо ступил на эту землю. Я не хочу давать ему даже возможность отомстить нам или нашим потомкам, — объясняет Лань Сичэнь, наблюдая за тем, как Цзян Чэн облачается в ханьфу. — Мало ли кем он может переродиться. Я хочу, чтобы он сошёл с ума от бесконечных блужданий по Диюю. Пусть вечно кровоточит, никогда более не познав радости жизни! Слова, что с лёгкостью дались бы Цзян Чэну, из уст Лань Сичэня звучат особенно жестоко. Какое удивительное сочетание в одном человеке: обволакивающая мягкость соседствует с хладнокровной беспощадностью, строгое планирование — со жгучей страстью. Лань Сичэнь может с радостью опекать Цзян Чэна во время болезни и терпеливо сносить его дурной характер, потакая капризам, но пусть только кто-либо посмеет замахнуться на благополучие Цзян Чэна — никому не сносить головы. Казалось бы, Цзинь Гуанъяо давно мёртв, в иллюзии Цзян Чэн знатно отыгрался на нём. Однако, Лань Сичэнь не отпустил эту ситуацию. Ему важно довести дело до конца, основательно наказав Цзинь Гуанъяо за его проступок. Его мягкая сила вмиг перевоплощается в ту, от которой никогда не знаешь, чего ожидать. — Почему тебе пришла эта идея? — интересуется Цзян Чэн, спиной чувствуя бесшумное приближение Лань Сичэня. — Я зол. Зол на себя, потому что не смог уберечь тебя. Зол на Цзинь Гуанъяо, — Лань Сичэнь чуть ли не рычит. — Я так зол, счастье моё, что готов голыми руками раскопать его могилу и раскромсать его тело тем, что только попадёт под руку. Если бы я только знал, что он мучает тебя, что забирает твоё душевное спокойствие, я бы в тот же день уничтожил его и нашёл способ, чтобы оградить тебя от его влияния. Пообещай, что если тебя кто-то обидит или оскорбит, я узнаю об этом. Мне достаточно имени, не важно, кто будет этот человек и где он будет находиться. Я не потерплю нападок в твою сторону. Это звучит так, будто Лань Сичэнь судит о людях в том числе и по тому, как они относятся к Цзян Чэну. Тот, кто не уважает Цзян Чэна, не уважает выбор Лань Сичэня, а, следовательно, и его самого. Лань Сичэнь наверняка намеренно говорит об этом Цзян Чэну перед свадьбой. Знает, что в ордене Гусу Лань у Цзян Чэна не будет защитника и помощника, кроме него. Поэтому Лань Сичэнь в открытую берёт ответственность за благополучие их брака. Он знает, чего ожидать от своего ордена, в отличие от Цзян Чэна, и уж точно сумеет сделать так, чтобы никто и не понял, что Цзян Чэн как-то причастен к обрушившейся небесной каре. После случая со смертью Цзинь Гуанъяо и Су Миншаня, в этом не приходится сомневаться. Видимая безобидность Лань Сичэня очень мастерски скрывает незаурядный ум. — Ты тоже, — обороняет Цзян Чэн. — Я тоже хочу защищать тебя и заботиться о тебе. Лань Сичэнь расплывается в улыбке, умилённый услышанным: — Моя жемчужина дракона, — он целует Цзян Чэна в плечо. — Тогда я отлучусь сегодня вечером, чтобы воплотить наш план в жизнь как можно быстрее. — Я хочу отправиться с тобой, — настаивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь поджимает губы. Цзян Чэн ещё не восстановился. Даже если ему пересадили золотое ядро, ему нельзя тратить слишком много энергии за один раз, а дорога не обещает быть короткой. Стоит быть очень осторожным. Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэнь может настоять на том, чтобы Цзян Чэн остался в Пристани Лотоса. Однако, хочется лично всё проконтролировать. Это не значит, что Цзян Чэн не доверяет Лань Сичэню, но он с большей вероятностью обрубит любые возможности для лазеек, позволивших бы Цзинь Гуанъяо как-то схитрить. В таких вещах тьма намного эффективнее светлого пути. Раз они собираются уничтожить Цзинь Гуанъяо до конца, то и делать это следует основательно. — Тогда мы полетим на моём мече, — Лань Сичэнь ставит свои условия, находя компромисс для них обоих. — Перед этим нам следует помедитировать. — Договорились, — Цзян Чэн с лёгкостью соглашается. «Спасибо». За заботу и доверие. — Скажи, а на меня ты тоже злишься? — от Цзян Чэна не утаилась эта маленькая недоговорка. — Как же я могу злиться на тебя? — искренне не понимает Лань Сичэнь. — Я никогда не испытывал к тебе подобного. Я глубоко расстроен твоим поступком, но нисколько не зол на тебя. Тем более ты пообещал впредь рассказывать мне обо всём, что тебя беспокоит. «Вот оно как», — вряд ли существует на свете что-то, что может заставить Лань Сичэня злиться на Цзян Чэна. Завтрак проходит в обсуждении предстоящего дня. Они, сидя рядом, продумывают план действий. Оба понимают, что никто не должен узнать о том, что они видели и делали в иллюзии. Случившееся останется между ними. Следовательно, сведение последних счётов с Цзинь Гуанъяо тоже останется в тайне. Ни Цзян Чэну, ни Лань Сичэню не нужно лишних вопросов. Они сходятся на том, что отправляться стоит ночью, когда все лягут спать, и их никто не хватится. Даже если ничего не будет видно, тьма укажет им верный путь и укроет своим омофором от посторонних глаз. — Ты уверен, что хочешь сейчас использовать тьму? — Лань Сичэнь не перестаёт переживать за здоровье Цзян Чэна. — Ты ещё не полностью восстановился. Разве она не навредит тебе? — Она уже давно часть меня, — отвечает Цзян Чэн, доедая рисовую кашу с овощами и нежирным мясом. — Тем более, разве я буду делать что-то сложное? Это — база, которой я овладел в первый же день, когда ступил на тёмный путь. Мне следовало бы побеспокоиться о тебе, потому что это ты сразу ступил в гору клинков и море огня… Скажи, тебе действительно не было больно, когда ты ступал на тёмный путь? Это очень важно, Лань Хуань. Мне не нужно, чтобы ты был всесильным и ни на что не жаловался, мне нужно, чтобы с тобой взаправду было всё хорошо. — Нет, душа моя, мне не было больно, — глаза Лань Сичэня честные-честные, и одновременно какие-то грустные, полные невысказанных догадок, известных только ему одному. Он смотрит на Цзян Чэна так, будто всё понимает. — Ты так усердно расспрашиваешь об этом, потому что на войне, когда ты сражался с помощью тьмы, тебе было очень больно, не так ли? «И холодно, — Цзян Чэн поджимает губы, с трудом не отводя взгляд. — Было очень холодно. То, что она пила мою кровь — не великая потеря». Цзян Чэн не может подобрать слов, а Лань Сичэнь не нуждается в ответе. Он достаточно проницателен, чтобы видеть на каменном лице Лань Ванцзи эмоции. Что уж говорить о Цзян Чэне, который рядом с Лань Сичэнем их особо и не скрывал? Цзян Чэн перед ним как открытый свиток — Лань Сичэнь почти всегда предугадывал его намерения. По пальцам одной руки можно пересчитать случаи, когда он не сумел справиться с непредсказуемым характером Цзян Чэна, но чем больше они находились вместе, тем лучше Лань Сичэнь понимал что и как. Лань Сичэню не нужны слова, чтобы понять Цзян Чэна: он прекрасно всё видит по выражению глаз, по языку тела, по настроению. Сам того не желая, Цзян Чэн раскрыл свой старый секрет. Он был сильнейшим на поле боя. Но вот какой ценой ему давалось могущество, он никогда и никому не собирался рассказывать. Лань Сичэнь и так знает слишком много. Впрочем, и Цзян Чэну он рассказывает всё, как есть. Похоже, когда-то действительно настанет такой момент, когда у них более не останется секретов друг от друга. — Разреши мне малую шалость, — Лань Сичэнь зачерпывает из своей пиалы полужидкую кашу, стараясь захватить как можно больше мяса, и подносит ко рту Цзян Чэна. Он явно хочет разрядить обстановку, потому что не хочет, чтобы у Цзян Чэна было плохое настроение. — Тебе следует хорошо кушать, чтобы поскорее выздороветь. Цзян Чэн чувствует себя неловко: — Ешь сам. — Скорее, а то мясо может упасть и запачкать ханьфу, — Лань Сичэнь тоже умеет быть упрямым. Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэнь всё равно будет пытаться его покормить, так что приоткрывает рот. Лань Сичэнь с довольным видом наблюдает, как Цзян Чэн жуёт. Он широко улыбается, наблюдая за порозовевшими щеками Цзян Чэна. Подкладывать еду друг другу в пиалу уже стало нормальным для них, но это — в новинку. — Не подкармливай меня, — Цзян Чэн пытается сделать недовольный тон. Лань Сичэнь пропускает слабые возмущения мимо ушей. Если бы Цзян Чэну не нравились подобные знаки внимания, то он бы пресёк их на корню. — Мне и так нужно похудеть и привести себя в форму к свадьбе. Тренировки не ждут. — Радость моя, я не хотел бы, чтобы ты тренировался, пока твоё здоровье полностью не восстановится, — Лань Сичэнь даже если чем-то недоволен, то предпочитает мягко направлять Цзян Чэна, сглаживая все углы. — На нашем бракосочетании ты будешь красивее меня. Уже не могу дождаться дня, когда увижу тебя в свадебном ханьфу. — Дело не только в свадьбе, — отвечает Цзян Чэн. — Я хочу быть красивым для тебя не только в дорогих одеждах и украшениях. «Но и без них», — эту часть Цзян Чэн произносить вслух, конечно же, не собирается. — Ты для меня всегда был самым красивым, самым изящным и самым привлекательным, — Лань Сичэнь, прильнув, нашёптывает Цзян Чэну слова, от которых мурашки пробегают по коже. Наконец он целует щёку и томно прикусывает мочку уха. — А будешь говорить, что ты не такой, то я тебя съем. Цзян Чэн уверен, что он сейчас сидит красный, как киноварь. Нет никаких сомнений в том, каким именно способом Лань Сичэнь хочет «съесть» Цзян Чэна. Лань Сичэнь и раньше любил обниматься с Цзян Чэном, а сейчас едва ли руки при себе держит, чтобы не потрогать, не погладить, не приласкать. Что будет после свадьбы, одним Небесам известно, но что-то подсказывает Цзян Чэну, что всё будет вполне предсказуемо. Ему хочется из-за переизбытка смущения несильно поколотить Лань Сичэня, но, конечно, он этого не сделает, а то всё может вылиться в шуточную борьбу, а там и до «еды» недалеко будет. Лань Сичэню хоть бы что: он возвращается к завтраку с видом выполненного долга по восстановлению справедливости. Расхвалил Цзян Чэна — и сидит довольный, как будто это ему похвалы отвесили. «Может, он тоже хочет, чтобы я покормил его?» — Вот, — Цзян Чэн подносит ко рту Лань Сичэня кашу уже из своей пиалы. — Ешь. Лань Сичэнь расцветает в довольной улыбке. Он сразу же открывает рот, не забыв напоследок чмокнуть Цзян Чэна в руку. Он выглядит так, будто сегодня великий праздник. Хотя, наверное, это действительно так. Они вернулись из иллюзии более-менее благополучно, да, проблемы есть, но когда их не было? Они со всем справятся. Теперь их никто не разлучит. Сегодня они спали вместе, проводят утро вместе, кушают вместе, их идиллию никто не беспокоит — это уже весомый повод для хорошего настроения. Рядом с Лань Сичэнем хорошо, очень хорошо. Дело в том, что, несмотря на, казалось бы, совершенно разные характеры, у них есть много общего: мировоззрение, подход к жизни, мнение по большинству вопросов. Между ними царит взаимопонимание даже тогда, когда они сталкиваются с препятствиями на своём пути, — вот что значит найти действительно своего человека. Цзян Чэн посылает за Вэнь Цин, как только они заканчивают с завтраком. Раньше начнут — раньше закончат. Цзян Чэн бы предпочёл разобраться со всем и вовсе без неё, но Лань Сичэнь явно не оценит его самонадеянности. Он очень беспокоится за Цзян Чэна, у которого проблемы с сердцем не желают исчезать даже после пересадки ядра. Цзян Чэну нужно как можно быстрее восстановиться. Он изначально лекарей не то чтобы любил — госпожа Вэнь, конечно же, является исключением, подтверждающим правило, — а к лекарям Облачных Глубин обращаться не хотелось бы. Цзян Чэн надеется прийти на свою свадьбу полностью выздоровевшим, потому что не хочет доставлять Лань Сичэню лишние беспокойства. Выход один: позволить Вэнь Цин выполнять её обязанности. Вэнь Цин ведёт себя почти бесслышно: кланяется, шуршит всем, чем принесла. Меж бровей Цзян Чэна залегает глубокая морщина, когда он понимает, что ему сейчас снова нужно будет раздеться. Не перед Лань Сичэнем, а перед Вэнь Цин, которая, ко всему прочему, ещё и будет касаться его. Не помогает даже мысль, что вообще-то Вэнь Цин его оперировала уже два раза, а перевязывала и того больше. Он наблюдает за ней, сжав кулаки и крепко сцепив челюсти. Его напряжение постепенно смешивается с раздражением. Время почему-то тянется очень медленно, пока Вэнь Цин расставляет лекарства, которые приготовила для Цзян Чэна, и раскладывает иглы для иглоукалывания. Он постепенно снимает с себя всё, что необходимо, — благо, ниже пояса всё надёжно прикрыто. Вэнь Цин подходит к Цзян Чэну и, не теряя времени, избавляется от повязки. Цзян Чэн заметно напрягается, хотя, казалось бы, куда ещё больше. Лань Сичэнь внимательно следит за реакцией Цзян Чэна. Если будет больно — дурной знак, с раной что-то не так. Но Цзян Чэн спокойно сидит и чувствует, как его грудь освобождается, а вдыхать получается всё глубже и глубже. Вэнь Цин убирает использованную ткань и начинает обрабатывать рану Цзян Чэна, убирая остатки от предыдущего лекарства и очищая кожу. Цзян Чэн чувствует холодок от прикосновения тряпицы, которой орудует Вэнь Цин. Несмотря на всё, в чём она была замешана, нельзя не признать, что она прекрасно знает своё дело. Цзян Чэн поворачивает голову, отвлекая себя изучением прекрасного лица Лань Сичэня, который ястребом следит за каждым движением Вэнь Цин, как будто подставив клинок к её шее. Великий Лань Сичэнь, обладающий мягкой силой, всегда всё держит под контролем. Теперь Цзян Чэну даже интересно, как он расставил камушки вэйци на этот раз. Лань Сичэнь ко всему имеет индивидуальный подход. Заметив взгляд Цзян Чэна, Лань Сичэнь мягко улыбается. — Учитель! — Цзян Чэн слышит голос Сюэ Яна, доносящийся из-за дверей. — Учитель, Вы отдыхаете? — А-Ян, подожди пока снаружи, — громко отвечает Цзян Чэн, чтобы Сюэ Ян, стоящий за дверью, услышал его. Цзян Чэн не хочет, чтобы он увидел его рану. — Хорошо, — Сюэ Ян, кажется, рад, что ему разрешат войти. — Поспеши, — Цзян Чэн негромко обращается к Вэнь Цин, он хочет как можно скорее увидеть Сюэ Яна. — Иглоукалывание оставим на вечер. Между тем Вэнь Цин очень внимательно осматривает рану и слушает пульс. Цзян Чэн — первый человек, которому пересадили золотое ядро. Конечно же она очень тщательно проводит осмотр — на ней лежит ответственность за здоровье Цзян Чэна. Отвар, предназначенный для укрепления организма, отвратительно горчит: его сразу хочется чем-то запить, но Цзян Чэн выпивает его с полностью невозмутимым лицом. Вэнь Цин обрабатывает рану и осторожно перевязывает её. — Организм молодого господина Цзян быстро восстанавливается благодаря золотому ядру. Возможно, это будет последняя перевязка, — она наконец выносит вердикт. — Сердце испытывало ранее большую нагрузку, я не могу исключать, что в будущем не удастся избежать некоторых проблем. — К чему конкретно и когда стоит готовиться? — обеспокоенно спрашивает Лань Сичэнь. — Цзэу-цзюнь, молодой господин Цзян за последнее время переносил потрясение за потрясением. Если так будет продолжаться и далее, то его сердце может не выдержать даже с учётом подпитки светлой ци, — Вэнь Цин говорит так, как видит ситуацию, никак не приукрашивая суровую реальность. — Пересадить золотое ядро, как оказалось, возможно, но сердце… Слишком много факторов должно совпасть. Это нереально. — Достаточно, — прерывает её Цзян Чэн, не в силах смотреть на грустнеющее с каждым словом лицо Лань Сичэня. — Я хотел бы увидеть своего ученика. Вэнь Цин начинает быстро собираться, забирая сосуды и использованные повязки. Цзян Чэн не может не заметить, насколько её слова обеспокоили Лань Сичэня. И ведь нет ничего, что могло бы успокоить его, — всё ровно так, как есть. Если Цзян Чэн будет продолжать рисковать собой, то долго не проживёт. Золотое ядро не защищает от смерти, но повышает силу и выносливость. Тьма изувечила сердце Цзян Чэна. Он ничего не может с этим поделать. Он — калека войны — не бессмертный заклинатель. Как бы Лань Сичэнь ни старался, сколько бы сил ни прикладывал, чуда не случится. Цзян Чэн провожает взглядом выходящую вон Вэнь Цин, которая оставляет после себя тяжёлое молчание. — Я справлюсь, — он знает, что из головы Лань Сичэня едва ли вытеснишь слова Вэнь Цин. — Я смогу помочь А-Яну, не навредив себе. Лань Сичэнь склоняет голову на колени Цзян Чэна, гладит руками бёдра, даря Цзян Чэну невинную ласку и таким образом успокаиваясь. Не таких результатов он ждал от Вэнь Цин, совсем не таких. Однако, она — всего лишь человек, а не небожитель. Вэнь Цин не может творить чудеса, хотя, её поистине золотые руки поражали уже не раз. И всё же, Сюэ Яну помочь она не смогла. Никто не сможет, кроме Цзян Чэна. — Ты — моя погибель… И моё бытие… — срывается с губ Лань Сичэня. В этом заключается вся правда. Он чуть поворачивает голову и нежно целует колено Цзян Чэна. — Всё будет так, как ты посчитаешь нужным. Я поддержу тебя в любом твоём решении. Мы со всем справимся. Впредь Цзян Чэн будет не один. Лань Сичэнь разделит его заботы. Правилен их путь или нет — решать только им. Лань Сичэнь отстраняется, и подаёт Цзян Чэну одежды. Они бы целый день провели вдвоём, обнимаясь и целуясь, но такой роскоши у них нет. Сюэ Ян послушно ждёт за дверью, пока его не позовут. Цзян Чэн должен предстать перед ним в подобающем виде. Проблемы взрослых — это проблемы взрослых. Детям знать о них ни к чему. Они с Лань Сичэнем слишком быстро повзрослели, с войны им прибавился как будто с десяток лет, если не меньше. А они, если посмотреть, ещё совсем молоды. Цзян Чэн пока даже несовершеннолетний, но уже несёт ответственность не только за свою жизнь. — Оставишь нас? — Цзян Чэн хочет побыть с Сюэ Яном наедине. Им есть о чём поговорить. Цзян Чэн и Сюэ Ян связаны крепчайшею нитью, чья прочность не нуждается в наличии одной крови. Лань Сичэнь кивает, помогая завязать пояс, и поправляет ханьфу, чтобы всё было идеально. Цзян Чэн надеется, что не так уж и плохо выглядит, несмотря на минувшие испытания. Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна в губы перед тем, как уйти. Цзян Чэн замечает, как Сюэ Ян глубоко кланяется Лань Сичэню прежде, чем быстро пройти мимо, закрывая за собой двери. Уже только это радует Цзян Чэна. Сюэ Ян нервно поправляет рукава своего ханьфу. — А-Ян, — едва слышно зовёт Цзян Чэн, распахивая руки для объятий. — Подойди ко мне. Сюэ Яну не нужно повторять дважды. Он бросается к Цзян Чэну, но, будто опомнившись, останавливается перед ним и аккуратно обнимает, едва касаясь, — переживает за рану. Цзян Чэн сам тянет его на себя. Прижимает так крепко, насколько вообще хватает силы в руках, склоняется и любяще целует в макушку. Только тогда Сюэ Ян даёт себе волю, только тогда позволяет себе обнять сильно-сильно, до дрожи в мышцах. Он поднимает на Цзян Чэна стеклянные глаза, полные слёз. Сведённые у переносицы брови выдают попытку контроля своих чувств. Однако, кажется, горячие слёзы вот-вот готовы сорваться вниз, затопив душу. Глубокие тени под глазами, которые ещё не должны быть у детей его возраста, не остаются незамеченными. Сюэ Ян снова плохо спал, скорее всего плохо ел — переживал за Цзян Чэна так, что ничего мило не было. Сердце щемит от понимания его состояния. Цзян Чэн чувствует, как его глаза тоже начинают слезиться, а ком почти застревает в горле. Уголки губ неумолимо стремятся вниз. Сюэ Ян так неверяще смотрит на Цзян Чэна, будто и не уверен, что всё происходит на самом деле. Будто уже проклял всех и всё на свете из-за того, что судьба снова грозится забрать у него самого дорогого человека. — Учитель, я готов отдать всё, что у меня есть… — хнычет Сюэ Ян, громко шмыгая носом. — Только, прошу Вас, не оставляйте меня… Сюэ Ян смотрит на Цзян Чэна так, будто его детство закончится со смертью Цзян Чэна — точно так же, как и детство Цзян Чэна закончилось со смертью Юй Цзыюань. В глазах Сюэ Яна застрял страх вечной, необратимой потери, которая как будто вот-вот произойдёт, и он стоит на месте в наивной попытке остановить время, противостоять в неравной борьбе. Почему-то Цзян Чэну кажется, что Сюэ Ян не сможет справиться с его смертью, что его ничто более не задержит в той жизни, которую он познал. Сюэ Ян потеряется на тропе судьбы, если Цзян Чэн умрёт. Он ещё не вырос, совсем ребёнок, личность ещё не сформирована. Сюэ Ян едва вкусил родительской любви. Даже если бы Лань Сичэнь забрал его в Облачные Глубины, в случае смерти Цзян Чэна, Сюэ Ян бы всё равно более никому и никогда не раскрыл свою душу. Цзян Чэн садится на кровать, утягивая Сюэ Яна на свои колени, — сегодня он позволит себе подобную вольность, что обычно нормальна с малыми детьми, но не с подростками. Сюэ Ян дрожит в его руках. Его тело как будто пытается избавиться от нервного перенапряжения, выбросив всё за раз. — Что за глупости ты говоришь? Чтоб я такого больше не слышал, — тихо, но твёрдо говорит Цзян Чэн. — Раз я когда-то сказал, что не оставлю тебя, значит, так и есть. Другого быть не может. Сюэ Ян начинает реветь, уже не сдерживаясь. Обнимает Цзян Чэна, прячет лицо, опираясь лбом о широкое плечо. Если до этого Цзян Чэн и чувствовал отдающую боль в груди, то сейчас она уходит на второй план, ведь с ним сейчас самое действенное лекарство, самый любимый сын, самая большая радость… Как же Цзян Чэн соскучился! Как же не хотел снова заставлять беспокоиться! Как же виноват перед Сюэ Яном! Нежность переполняет Цзян Чэна. Он гладит Сюэ Яна по спине, прижимаясь щекой к его лбу. Он держит Сюэ Яна так крепко, будто у него на коленях сидит не подросток, а ребёнок, возраста Вэнь Юаня. Раньше Цзян Чэн только кривился при виде детей, он не находил в них ничего милого или красивого. Сейчас же он думает, что у него самый лучший ребёнок на свете. Они очень нуждаются друг в друге. Они очень дорожат друг другом. Не существует на свете чего-то, за что они не смогли бы друг друга простить, перестав любить, да и не сделают они друг другу по-настоящему больно или плохо намеренно. Слёзы Сюэ Яна — горе Цзян Чэна. Он никогда не оставит Сюэ Яна, не уйдёт. Кто бы что ни говорил, что бы в Сюэ Яне ни сидело, каким бы характером он ни обладал. — Цзэу-цзюнь рассказал, что ты очень усердно тренировался с кинжалами. Они хорошо лежат в руке? — Цзян Чэн пытается утешить Сюэ Яна и отвлечь от тяжёлых дум. В ответ согласно мычат. — Теперь я сам тебя буду обучать фехтованию и стрельбе из лука. Тебе пора уже приступить к начертанию талисманов. К своей первой ночной охоте ты должен хорошо овладеть этим навыком. И всё же, не переживай об этом. Когда ты подрастёшь, я всё равно буду ходить с тобой на ночные охоты и оберегать тебя. Цзян Чэн чувствует, как Сюэ Ян постепенно успокаивается, хоть и продолжает ощущать увеличивающееся мокрое пятно на своей груди. Пусть Сюэ Ян выплачется и очистит душу, а потом отвлечётся на предвкушение новых радостных событий. Цзян Чэн счастлив: у него появилась возможность научить Сюэ Яна всему, чему его научила Юй Цзыюань. Это — непередаваемое ощущение выполненного долга. Как будто таким образом память о Юй Цзыюань продолжит жить и в Сюэ Яне, который её совсем не знал. — Вы… Будете сопровождать меня…? — Сюэ Ян всё ещё всхлипывает. — Конечно буду, это даже не обсуждается, — Цзян Чэн ни за что не отпустит Сюэ Яна с кем-то под чужую ответственность. Он лично должен всё проконтролировать. — На свои первые ночные охоты я ходил вместе с Матушкой. Она следила, чтобы я не ошибся и не навредил себе. Я тоже буду защищать тебя, если что-то пойдёт не так, и подскажу, если ты о чём-то с непривычки забудешь. Первая ночная охота — самая волнительная, но потом ты быстро привыкнешь. — Спасибо… — Сюэ Ян пытается перебороть ком в горле, но его голос всё ещё звучит надорванно. — Я не хочу вспоминать, каково это: быть совсем одному… Цзян Чэн только крепче прижимает Сюэ Яна к себе. Каково быть совсем одному… Каково это: остаться без родителей, в особенности, без любимого родителя… Цзян Чэн знает это чувство. Сиротство оставляет неизгладимый след опустошения: более нет того человека, которого любил всей силой детской безвозмездной любви, более никто не поругает и не похвалит, более никто не будет оберегать, более не от кого ждать помощи или совета. Пусть Юй Цзыюань и была строга, пусть и была часто несправедлива, но… Цзян Чэн тоскует по ней. Утекло много воды с того времени, как она оставила его, ещё больше — с тех пор, как она умерла. Время не забрало плохое, не ослепило хорошим. Цзян Чэн всегда знал, что у него самая лучшая мать, — этого не изменить ничем и никому. Юй Цзыюань была самой строгой именно к нему: сильнее, чем кто-либо на свете, — но и заботилась она тоже больше всего именно о нём. Цзян Чэн давно простил её за упрёки и обиды. Цзян Чэн со светлой грустью вспоминает то, как она иногда, пребывая в относительно неплохом расположении духа, проводила время только с ним, уделяя всё своё внимание одному Цзян Чэну, который жадно впитывал каждое мгновение, проведённое наедине с Юй Цзыюань. По щеке бежит одинокая чистая слеза: Цзян Чэн, вспоминая её, не хочет повторять её ошибок и сохранит в себе то, что считает верным и правильным. Он — сын своей матери, который уже вырос и воспитывает своего ребёнка. — Учитель, я… Я ещё ребёнок, но в будущем я стану сильным, чтобы Вы могли положиться на меня! — на эмоциях пламенно обещает Сюэ Ян. — Я стану сыном, которым вы сможете гордиться! Просто подождите! Цзян Чэн улыбается: то, что Цзян Чэн приобрёл, дороже всего, что он утратил. Сюэ Ян, сидящий на его коленях, стоит того, чтобы защищать его снова и снова. Лань Сичэнь, любящий его верно и бескорыстно, стоит того, чтобы уйти ради него из Юньмэна и отождествить себя с чужим орденом. Небеса не слышат молитв. Цзян Чэн пережил достаточно, чтобы понять это. Однако, он не собирается просить о благополучии и счастье — он своими руками создаёт свою судьбу, ошибаясь и побеждая, отдавая и получая, борясь и размышляя. — Я уже горжусь тем, кем ты стал и становишься с каждым днём, А-Ян.