Сорванный лотос

Ненависть. Именно эту эмоцию чувствует Цзян Чэн, открывая глаза. Он помнит, где находится. Гора Луаньцзан обволакивает его мощным обилием тёмной энергии. Цзян Чэн чувствует ужасную боль по всему телу. Страшно до груди дотронуться — там всё пробито до костей. Всё тело буквально горит. Слёзы против воли катятся из глаз. — Будьте прокляты… — из горла вырывается не звук, а хрип. — Будьте вы все прокляты! Чтоб вы все сдохли! Все до одного! Он переворачивается на живот и начинает ползти. Земля холодная и мокрая, полная мелких камней, которые царапают кожу до крови. Голова кружится, сильно тошнит, и, судя по тому, что он несколько раз находил себя лежащим лицом в грязи, он неслабо ударился головой. Спина болит. Всё тело болит. Кажется, что смерть уже витает над ним. Но Цзян Чэн не собирается умирать до окончания войны. — Я убью вас всех! Я сверну ваши жирные мерзкие шеи голыми руками! — он бредит от боли и отчаяния. — Я найду каждое ваше отродье и вырву ему руки и ноги! Вы никогда больше не переродитесь! Вечно горите в аду, твари! Нужно найти укрытие на ночь — никто не знает, что или кто обитает в этом проклятом месте. Цзян Чэн сплёвывает кровь и всё ползёт, ползёт дальше с ощущением, что умрёт, если остановится. От передвижения ползком по промёрзлой земле конечности немеют. Цзян Чэн практически их не чувствует. Он зарывается пальцами в холодную землю, и ему кажется, что его руки такие же холодные, как и почва. Ног он вообще не чувствует, но, кажется, двигает ими. Он даже не имеет возможности обернуться — слишком сильно его избили. Может, он уже умер от потери крови, от болевого шока? Может, его душа просто сошла с ума из-за всего и раскололась? Может, его тело сейчас лежит в Пристани Лотоса, а он сам сейчас в аду? Но нет. Цзян Чэн жив. Жив и будет мстить! Он мелко дрожит всем телом, продолжая бездумно и упрямо двигаться вперёд. Меча нет, а Цзыдянь стал не более, чем украшением. Цзян Чэн никогда не воспользуется своим оружием, ведь без золотого ядра оно бесполезно. Цзян Чэн бесполезен. Золотое ядро… Как будто сердце вырвали. Щёки обжигают слёзы. Больно! Очень-очень больно! Рана на груди не зажила. Кровь тянется красным ковром по гнилой земле. Вэнь Чао чуть не убил его: ферулами перебил рёбра, раскроил плоть, обезобразил на всю жизнь. Но не убил. Но вот Вэнь Чжулю, кажется, убил. Да. Цзян Чэн умер. Он умер для мира заклинателей. Для мира, в котором он родился и жил всю жизнь. Умер для всей своей семьи, точнее, для того, что от неё осталось. Умер для всех своих друзей и знакомых. Цзян Чэн умер. Умер! А сейчас точно в аду! Иначе как объяснить то, что Цзян Чэн испытывает такую рвущую боль? Тело испытывает грань возможностей, душа рвётся в агонии. Он в аду. Но за что он здесь? Что он сделал?! За что несёт наказание?! За какие грехи лишился права на счастливую жизнь?! Но он, увы, не умер. С ним судьба поступила намного хуже: лишила золотого ядра. «Если бы не я, тогда бы Цзян Усянь, — напоминает себе Цзян Чэн. — Лучше уж я. Надеюсь, этот дурак больше не попадётся. Иначе я найду его и сам придушу!» Силы начинают оставлять. Перспектива заснуть просто под деревом кажется уже не столь уж и плохой. Но впереди что-то виднеется. «Пещера…?» Цзян Чэн настораживается, прислушивается, пытается глубоко вдохнуть, но не чувствует ничего, кроме гнили и сырости. Если там будет какой-то монстр, то он сожрёт беззащитного Цзян Чэна, и тот не сможет отомстить. Но если он останется ночевать на открытом пространстве, то шанс выжить тоже невелик. Цзян Чэн плюёт на риски и ползёт к пещере, настороженно вглядываясь в глубину тьмы. К счастью, пещера пуста. Единственное, что приходится сделать Цзян Чэну — это расчистить от камней место для ночлега. Он, грязный и уставший, поджимает ноги к груди, чтобы ночью хоть немного сохранить тепло. Холодные, будто могильные, камни не дают согреть даже ладони. В пещере темно, но металлический отблеск Цзыдяня на мгновение разрезает темноту. Это единственное, что осталось у него от Юй Цзыюань. Это единственное, что у него осталось от — прошлой — жизни. Цзян Чэну ужасно хочется, чтобы всё оказалось просто кошмаром. Он бы всё отдал за то, чтобы проснуться сейчас в своей комнате в Пристани Лотоса и во время завтрака увидеть всех своих родных здоровыми и живыми. К сожалению, ничего не будет, как прежде. — Матушка, отец… Простите, я вас подвёл… Цзян Чэн трепетно целует Цзыдянь, прикладывает руку с кольцом к груди в районе сердца и закрывает глаза, стараясь быстрее уснуть. Беспокойный, обрывочный сон завладевает им. Ночью на горе ужасно холодно. Когда Цзян Чэн пробует повернуться на спину, его пронзает вспышка боли. Он просыпается и тут же проваливается в сон. Цзян Чэн лежит на холодном полу и дрожит, не имея сил даже пошевелиться. Кровь пропитала ханьфу в районе груди. Если Цзян Чэн будет двигаться, то раны вскроются. Поэтому ему остаётся только лежать и смотреть на холодные переливы камней. Ужасно хочется пить. О еде Цзян Чэн даже не мечтает. «Я не умру, — он закрывает глаза, пытаясь заснуть. Во сне тело восстановится быстрее. — Я не умру. Я не умру. Я не умру…» Времени на горе Луаньцзан не существует: ночную тьму сменяет полумрак. Тучи не позволяют пробиться солнечным лучам. Цзян Чэн не знает, сколько дней он провалялся. Однако, понимает, что если будет лежать на месте дальше — сдохнет прямо в пещере, не попытавшись бороться. Цзян Чэн переворачивается на живот. Тело болит из-за того, что Цзян Чэн долго не разминался. Но он терпит. Терпит, потому что должен терпеть. Он медленно становится на четвереньки, стараясь сделать так, чтобы ткань не отходила от груди. «А теперь встать нормально…» Несколько попыток уходят впустую — ноги подкашиваются. Он больно падает. Но пытаться не перестаёт. Он не будет пресмыкаться и ползать. Нет. Он прямо сейчас возьмёт и выйдет из пещеры на своих двоих. Вэнь Чао выбил из Цзян Чэна всё: надежду, силы, здоровье. Но упрямство… О, упрямства у Цзян Чэна на восемь жизней вперёд. Цзян Чэн, пошатываясь, отправляется на поиски сухих веток для костра. «Вся древесина в этом проклятом месте слишком сырая. Развести костёр из этого просто невозможно!» — Цзян Чэн хмурится и продолжает идти вперёд. Каждый шаг ощущается так, будто он по лезвию ступает. Цзян Чэн останавливается, делая передышку и шумно дыша. Его взгляд цепляется за дерево с какими-то плодами. Подойдя ближе, Цзян Чэн понимает, что нашёл дикую яблоню с маленькими, немного подгнившими фруктами. Цзян Чэн устало хмурится, но несколько дней голода берут своё — у него почти не осталось сил. Он не брезгует и откусывает мякоть, стараясь игнорировать неприятный вкус. Желудок скручивает от некачественной пищи — Цзян Чэн хватается за живот. Кажется, его тошнит, но Цзян Чэн заставляет себя глубоко вдохнуть и проглотить желудочный сок. Нет, он сожрёт это чёртово яблоко, пусть даже оно пропитано трупным ядом. Он съест плоды и хоть как-то удовлетворит свою жажду. Ему вряд ли удастся найти что-то ещё. Он срывает с дерева столько яблок, сколько может унести в рукавах. Он ломает несколько веток яблони на пробу — это самое сносное, что он сегодня находил. В пещеру Цзян Чэн возвращается не только с яблоками, но и с ветками для розжига. Цзян Чэн высекает искру камнями. Огонёк медленно распространяется, потрескивает. Цзян Чэн тут же подставляет руки близко-близко, чтобы хоть как-то согреться. Ноги ужасно болят после долгого хождения. Цзян Чэн снимает сапоги и подставляет ступни огню. Он слегка закатывает штанины вверх. «Я не умер. Просто прекрасно, но что делать дальше? Как, чёрт побери, мстить, не имея духовных сил?» — Цзян Чэн смотрит на свои усеянные гематомами ноги и подозревает, что всё его тело точно в таком же состоянии, если не хуже. Он смотрит на вход в пещеру. На небе сгущаются тёмные тучи. Ответ на собственный вопрос приходит неожиданно. Мысль острой стрелой пронзает голову. Выход есть только один. Если не можешь быть светлым заклинателем, то можешь стать… — Нет… Только не тёмный путь… Нет! Должно быть что-то ещё! Должен быть ещё способ! — Цзян Чэн задыхается. Дрожащими руками он хватается за голову. — Нет! Нет-нет-нет! Почему? За что?! Почему я? — его крики отдаются эхом о своды пещеры, горячие слёзы стекают по щекам. Цзян Чэн в истерике хватается за Цзыдянь, пытается сорвать его, будто именно старинное оружие виновато во всех его бедах. Кольцо не поддаётся. Оно намертво закреплено на его пальце. Осознание того, что он только что хотел сделать, оглушает Цзян Чэна. Это же память о Юй Цзыюань. Она отдала Цзыдянь перед тем, как… Цзян Чэн бьёт кулаками по земле со всей силы. Он знает, что у него нет выбора. Он знает, что и сам себя никогда не простит, если не убьёт каждого вэньского пса. Однако, как же больно терять то, что имел годами! Цзян Чэн потерянно смотрит на языки пламени. Сами собой вспоминаются тренировки, медитации, обучение в Гусу, пожар в Пристани Лотоса. Цзян Чэн вспоминает всех погибших, вспоминает все счастливые моменты, связанные с ними. «Цзян Усянь почти всегда выигрывал в стрельбе из лука, а мне только и оставалось, что ругаться. А потом приходила Цзецзе и кормила своим супом…» — Цзян Чэн всхлипывает, улыбаясь сквозь слёзы. Как они там? — О, Небо, пусть с ними всё будет хорошо. Прошу, — Цзян Чэн, как умеет, молится о своей семье. «Ведь если их не станет, то… Нет! Нельзя о таком думать!» Он отомстит! Несомненно отомстит, за каждого из них, за каждый цунь Пристани Лотоса! Он не знает, с чего начать. Он слышал о многих тёмных заклинателях, которых вскоре настигло искажение ци, но это неважно. Цзян Чэн знает, на что идёт и для чего. Для кого. «Я не постою за ценой мести», — стараясь уверить себя в правильности своего решения, Цзян Чэн опускает веки, сосредотачивается и впускает в своё тело тёмную энергию.