Сорванный лотос

Цзян Чэн просыпается, чувствуя неприятную сухость в горле. В его покоях тепло, а по ощущениям при вдыхании — прохладно. Цзян Чэн пытается избавиться от этого при помощи слюны, часто сглатывая, но это вообще не помогает. Вставать совсем не хочется, но нужно. Цзян Чэн недовольно морщится, чувствуя в теле слабость. Он раздражён вчерашней неудавшейся попыткой вернуться и как следует навалять Цзинь Гуанъяо. Похоже, всё намного сложнее, чем он предполагал. Цзян Чэн кидает короткий взгляд на Лань Сичэня, который сидит за столом и читает какой-то свиток. Они оба знают, что с момента пробуждения Цзян Чэна, всё это — видимость занятости. На столе уже стоит завтрак с сервировкой на двоих. — Доброе утро, — Лань Сичэнь находит повод оторвать взгляд от строк. — Доброе… — под конец слова голос начинает хрипеть, так что Цзян Чэну приходится прочистить горло. — Утро. Лань Сичэнь откладывает свиток: — Горло болит? — он обеспокоен. Цзян Чэн качает головой, более ничего говорить не собираясь. Он встаёт, отводя взгляд, и направляется к сосуду с питьевой водой в одних нижних одеждах. Пока он не избавится от этого ощущения в горле, то ничего нормально сделать не сможет. Да только вода не помогает вообще. Цзян Чэн, чувствуя лёгкую головную боль, только сильнее хмурится — как будто студёной выпил. И эта неприятная ломота в теле, которая пока ещё только начинает тревожить тело. Он не дурак — понимает, к чему всё идёт. «На войне хрен пойми где спал и что жрал — и всё было нормально, а сейчас Лань Хуань чуть ли мне сопли не вытирает — и всё равно умудряюсь заболевать, — Цзян Чэн закатывает глаза. — Веселее некуда. Может, меня сразу прикончат? Зачем так сильно растягивать удовольствие?» На войне тьма хранила его. Цзян Чэн спешит привести себя в порядок, чтобы иметь надлежащий вид. Тишина и пустота не заполняются голосом Лань Сичэня. Они оба молчат. Такая атмосфера давит. Не то чтобы Цзян Чэн хотел сейчас говорить. Нет, совсем нет. Однако, всё-таки это мучительно — молчать о том, что помнишь, но о чём не знают другие. Он проживал опыт, преодолевал проблемы и пытался искать новые точки опоры вместе с дорогими людьми… Или нет? Или всё было обманом? «Нет, это сейчас я в иллюзии», — звучит уже не столь уверенно, как вчера. Цзян Чэн пытается уйти от сомнений, выводящих от равновесия. На самом деле сложно молчать даже о вчерашнем. Лань Сичэнь, наверно, решил, что Цзян Чэн хотел покончить с собой. Самое паршивое то, что Цзян Чэн испытывает чувство вины. Он корит себя, ведь будь он сильнее, разумнее и лучше, то смог бы отгородить себя от этого. Цзян Чэн считает, что Юй Цзыюань была бы способна на такое. Однако, он, к сожалению — к сожалению ли? –, не способен. Всё-таки не хватает ему чего-то. То ли собранности, то ли холодности, то ли воли. Она была сильной. Цзян Чэн не может приписать себе этого качества. «Позорище, а не сын моей Матушки, — заключает Цзян Чэн, пытаясь игнорировать головную боль. — Да и как вернуться до сих пор не придумал!» Лань Сичэнь уже ждёт его. Он, верно, вообще всё, связанное с Цзян Чэном, решил держать под личным контролем. Лань Сичэнь неспешными, абсолютно совершенными движениями подкладывает рыбу в их пиалы. Иногда Цзян Чэну кажется, что Лань Сичэнь — действительно совершенство. Даже в своём простом желании позаботиться, его движения плавны и спокойны, будто отточены для услаждения взора. Цзян Чэн чинно садится рядом с Лань Сичэнем, чувствуя острое желание прилечь обратно. Что же ему делать? Как быть? Играть по правилам? Притворяться, что всё вокруг реально? Или продолжать гнуть свою линию? Какой путь вернёт его домой? Что поможет Цзян Чэну вырваться на свободу? Всё вокруг душит и давит. Разум говорит одно, сердце — совершенно противоположное. На языке вертятся какие-то слова, предназначенные для Лань Сичэня, только Цзян Чэн никак не может их распознать. Что ему хочется сказать Лань Сичэню? Что трепещет в глуби его души и так яростно просится наружу? «Лань Сичэнь скорее меня свяжет, чем позволит снова использовать тёмный путь, — Цзян Чэну час от часу не легче. — И что теперь? Я же теперь не выберусь! Пруд как пруд, ничего там нет. А этот сын шлюхи меня именно топил! Где мне теперь искать выход? Он что, меняется?!» — Приятного аппетита, — голос Лань Сичэня вырывает Цзян Чэна из его мыслей. — Кушай, а то остынет. — И тебе, — говорит Цзян Чэн, беря палочки. Всё-таки дискомфорт в горле присутствует. Цзян Чэн ломает голову, всё мрачнея и мрачнея лицом. Жуёт быстро, внезапно чувствуя сильный голод. В голову никакой план не лезет. Как будто что-то отрезало — и всё. Ни туда, ни сюда не двинуться. Цзян Чэн чувствует стыд, который возрастает по мере увеличения количества съедаемой пищи. Когда в голове дурные мысли, часто приходит голод. Вот и Цзян Чэн неосознанно «поправляет» ситуацию. Лань Сичэнь рад, что Цзян Чэн не привередничает, а Цзян Чэн, иногда отвлекаясь от своих рассуждений, никак понять не может: он сыт или ещё нет? Вроде бы уже не голоден, но и чувство насыщения отсутствует совершенно. Так и хочется съесть что-то ещё. «Кто я теперь без ядра, без тьмы? Да никто! И звать меня никак! Грёбанная дева, которая спасти себя не может! И что? Помощи ждать? От кого? Тут уже никто не спасёт, если сам себе не поможешь! — Цзян Чэн вгрызается в мясо с такой злостью, будто это плоть его врагов. — Тут только один путь — пруд. Да только как туда пробраться? Сейчас со мной будут и днём, и ночью! Хоть лбом об стену бейся! Нужно воду проверить. Не может быть, чтобы там ничего не было! Этот мерзавец мог вообще всё забаррикадировать с той стороны! Здесь не то что с боем, тут придётся жизнь положить, чтобы выбраться…» Умирать совсем не хочется. Жить в неволе не хочется ещё больше. Цзян Чэн тяжёлым взором смотрит в свою пиалу и понимает, что не наелся. Съел больше Лань Сичэня, который целыми днями пашет, как проклятый, и понимает, что пожевал бы ещё чего-нибудь. Чего-то вяленого или сушёного, хрустящего и имеющего большое количество специй. Он вздыхает, чувствуя лёгкое подташнивание. Но съел бы он ещё, если бы было больше еды? Да, съел бы. Здоровое ли это поведение? О нет. Цзян Чэн знает это состояние нервного перенапряжения и потери контроля над собой с последующим огромным чувством вины. Цзян Чэну противно от себя, от того, что не смог вовремя удержаться от своего способа успокоиться. «Вино у Цзян Усяня, еда у меня… — Цзян Чэн чувствует острое желание дать себе затрещину. — А потом удивляюсь, почему выгляжу как последний отброс!» — Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн кивает. Ага, как же! Очень хорошо… Так хорошо, что только за голову схватиться. Всё это очень странно. В иллюзии всё и должно быть так реально? Он должен чувствовать, как у него повышается температура тела и дерёт горло? Слишком уж реальна по ощущениям эта иллюзия. Да, он вчера очень долго был в холодной воде, но ведь Лань Сичэнь его вытащил и согрел. Цзян Чэн даже отмок в горячеватой воде. Вчера он нормально себя чувствовал. Исходя из логики того, что в иллюзии всё хорошо, он болеть не должен. Раньше он не болел. А где это «раньше»? Когда оно было? В реальности. Цзян Чэн чувствует, что с его телом что-то происходит. Как будто всю силу вытягивают. Только проснулся, а недомогание уже переполняет мышцы. Странно всё это. Или же нет? Он же сейчас здоровьем слабее обычного человека. Что же он хочет после вчерашнего? Избежать последствий за свой поступок? Смешно. Цзян Чэн всегда и за всё платил. Какова цена счастья? Цзян Чэн тяжело выдыхает. Дать того, что от него хотят, Цзян Чэн, к сожалению или к счастью, не может. Его предплечье всё ещё обвито лентой Лань Сичэня. Они всё ещё обещаны друг другу. Хочет ли Цзян Чэн отдать налобную ленту обратно? Нет. Даже в иллюзии он не сделает это. Он поклялся. Пускай без слов, но никогда не изменит своим словам. Если ещё и они не будут крепче камня, то Цзян Чэн потеряет всякое уважение к себе. В состоянии ли Цзян Чэн заплатить? «В конечном итоге я сделал несчастным всякого, кто окружал меня, — он поджимает губы. — Всё как и всегда. Как бы сильно я ни старался, у меня ничего не получается. Одно разочарование для предков. У них родился никудышный потомок. Какой позор…!» Лань Сичэнь чуть склоняет голову вбок: — О чём ты думаешь? «О тебе». Цзян Чэн поднимает взгляд, понимая, что слишком долго сидит неподвижно. Лань Сичэнь всё это время смотрел на него. Его несмелая улыбка — самое ласковое и мягкое, что видел Цзян Чэн за всю свою жизнь. Сердце Цзян Чэна пропускает удар. Лань Сичэнь смотрит на него, не имея сил отвести взгляда. Цзян Чэн читает это в его глазах. Важные слова удержаны на задворках сердца. Лань Сичэнь хотел бы облачить их в звук, но Цзян Чэн не готов к этому. Пока о них никто не будет знать, кроме самого Лань Сичэня. Цзян Чэн способен вытерпеть одиночество, но… «Я делаю все эти ужасные вещи… Но почему ты всё ещё со мной? — Цзян Чэн действительно не понимает. — Почему ты ни в реальности, ни в иллюзии не скажешь, что всё кончено, и не уйдёшь?» Но хватит ли ему сил, если Лань Сичэнь оставит его? — А-Чэн! — в покои медленно и плавно заходит Цзян Яньли. — Я так рада тебя видеть! Цзян Чэн распахивает глаза, смотря на неё, будто на привидение. Не понятно: плакать или улыбаться. Цзян Яньли беременна. Она набрала вес, живот округлился. Цзян Яньли выглядит счастливой и довольной своим положением. Она всегда мечтала о детях. Её первенец, похоже, жив здесь. Здесь, в… Цзян Чэн когда-то рыдал, уткнувшись в плечо Лань Сичэня. Выл, взывая к Небесам, чтобы жизнь не была к Цзян Яньли так жестока. Он тогда чуть ли не умолял о пребывании в очередной иллюзии, лишь бы у его семьи было всё хорошо, лишь бы Цзян Яньли не теряла своё чадо. Цзян Чэн тогда был готов отдать абсолютно всё. Самое ужасное — когда у дорогих людей такие проблемы, что совсем никто помочь не может. Иногда случается необратимое, иногда ничего нельзя исправить. То событие его вымотало, морально выпотрошило. Он был сам не свой. Как будто разумом помутился. Не знал, как быть, реагировал на всё слишком остро. Как же тяжело было отдалиться от Цзян Яньли и не знать, что делать. Как же она была тогда безутешна… Как же радуется сейчас. Этот контраст стремится заволочь туманом то, что Цзян Чэн хочет помнить ясно и чётко. Хочется заменить воспоминание и — обмануться — поверить в происходящее. «Цзецзе наконец станет матерью». — Здравствуй, — он с трудом держит себя в руках. Она такая настоящая, такая счастливая, такая как раньше. Будто и не было её отчаяния, будто не пила она чарок горечи сразу за троих. Внутри всё потряхивает. Сорваться бы, вскочить, подбежать ближе. Хочется дотронуться, чтобы убедиться, что он не сумасшедший, что Цзян Яньли действительно улыбается, поддерживая низ живота. После всего, что она пережила, что вытерпела… После того, как они копали могилу, после укрытых от чужих глаз похорон, после суда, это кажется невозможным. Цзян Чэн не верит и верить чертовски желает. — Всем доброе утро, — за ней заходит широко улыбающийся Цзян Усянь. — Мы пришли проведать Цзян Чэна. Цзян Яньли приветливо улыбается и пытается поклониться Лань Сичэню. — Госпожа Цзян, прошу вас, оставим условности, — Лань Сичэнь поднимает раскрытую ладонь. Цзян Чэн кидает недовольный взгляд на Цзян Усяня. Он понять не может: Цзян Усянь пришёл сюда с Цзян Яньли только потому что знает, что Цзян Чэн не будет ругаться в её присутствии, или он действительно не придал значения обвинениям Цзян Чэна? Цзян Чэн не может понять, что за игру ведёт Цзян Усянь. Цзян Чэн при Лань Сичэне разоблачил его и выявил все его планы. Цзян Усянь выглядит так, будто ничего не произошло. Он действительно умеет обманывать настолько хорошо? — Благодарю, Цзэу-цзюнь, — Цзян Яньли подходит ближе. — А-Сянь, поможешь мне? Цзян Усянь тут же берёт её под локоть и помогает Цзян Яньли сесть. С её животом довольно сложно сохранять координацию. — Цзецзе… — Цзян Чэн снова прочищает горло. — Как ты себя чувствуешь? — Мы вчера вечером много толкались, спать не хотели, — очень интересно, как она в своей речи объединяет себя и ребёнка в одно целое. — Непоседливый будет, как и его дяди. — Юньмэнская кровь, — гордо щурится Цзян Усянь. — От Павлина, так уж и быть, может внешность взять. Но характер пусть от тебя, Цзецзе, возьмёт. Цзян Чэн закатывает глаза от его слов, хотя в глубине души полностью согласен с ними. Цзян Чэн искренне желает, чтобы у ребёнка был характер Цзян Яньли. Он уверен, что Цзян Яньли не позволит своему ребёнку стать таким же заносчивым и горделивым, каким был Цзинь Цзысюань в юности. Что-то подсказывает, что Цзян Яньли будет доброй, но строгой мамой. Всё-таки она — дочь Юй Цзыюань, а такое воспитание даром не проходит. Цзян Яньли негромко смеётся: — Пусть от нас обоих возьмёт самое лучшее. — А в общем и целом как себя чувствуешь? — Цзян Чэн пытается впитать каждое её слово. Даже если это действительно иллюзия, ему хочется увидеть Цзян Яньли счастливой. — Очень хорошо, А-Чэн. В первое время было слегка сложно и непривычно, но сейчас уже всё прошло. Дева Вэнь очень помогла мне. Уверена, что благодаря ей у меня всё прошло намного легче, чем могло быть, — Цзян Яньли хвалит Вэнь Цин, а Цзян Чэн не может не хмуриться. — Хотя, бывает, читаю что-нибудь или уже вечером поужинала, а так мяса захочется — сил моих нет. Даже снится иногда, как я ем сочную свиную вырезку. Такую с хрустящей корочкой, а внутри нежную и мягкую. Цзян Усянь внимательно слушает Цзян Яньли. Настолько, что по его лицу отчётливо видно, что он вырисовывает в голове аппетитные куски запечёного мяса. С острым соусом, как он любит. Он сидит, почти облизывается, имея блаженный вид. Наверно, уже вообразил, как берёт самый большой кусок, да жуёт медленно, наслаждаясь вкусом. — Ой, что-то я увлеклась, — Цзян Яньли смеётся, прикрывая рот рукой. — А-Чэн, хочешь познакомиться с ним? Цзян Чэн не понимает, о чём она: — С кем, Цзецзе? — Со своим племянником, конечно же, — Цзян Яньли берёт его за руку и хочет приложить к животу, но в Цзян Чэне вспыхивает иррациональный страх, и он отдёргивает руку. Грань стирается в первый раз. Он действительно забывает о том, что находится в иллюзии. Цзян Чэн может думать только об одном: как не сделать что-то не так. Вчера он взывал ко тьме. Что, если он оставит на ребёнке свой отпечаток? Что, если отберёт здоровья, ума или таланта? Она непокорна ему сейчас. Даже её небольшое дуновение может привести к чему-то страшному. Цзян Чэн не может этого допустить. Цзян Яньли сейчас слишком восприимчива к влияниям окружающей среды. Её организм заботится одновременно о двух людях, поэтому беременным полагается особый уход, внимание и защита от злых духов. Цзян Чэн, конечно, не демон какой-то, но на сердце слишком неспокойно. — Не стоит, Цзецзе, — Цзян Чэн качает головой. — Моя ци нечиста. Вдруг я случайно ему наврежу? Цзян Яньли снова берёт его за руку: — Ничего подобного, А-Чэн, — она своей интонацией возвращает Цзян Чэна в детство. Переубеждает мягко, как дитя малое. — Ты никогда не нёс в себе зла. Ком застревает в горле. Цзян Яньли не понимает. Никто не понимает. Слишком больно отдаются воспоминания. Выучив урок на горячей похлебке, он будет дуть на солёные овощи. Сейчас Цзян Яньли ведёт себя так же, как и тогда, в военном лагере. Она будто и не видит на Цзян Чэне всей грязи, которая тянется за ним. Смотрит на него чистыми глазами, не познавшими страшнейшего несчастья, тяжёлой утраты. Но так нельзя. Нельзя не замечать, что Цзян Чэн запятнал себя сам, нельзя не думать о том, что его аура уже не та, что до войны. Он не желает никому зла, но если случайно причинит — то никогда не простит себя. Быть причиной горя самых дорогих, самых близких — это самое ужасное, что Цзян Чэн может себе вообразить. В его случае всё может пойти не так. Он — ходячее несчастье. Цзян Яньли прикладывает его дрожащую ладонь к своему животу: — Скажи ему что-нибудь. — Здравствуй, я твой дядя, — от прикосновения мурашки пробегают по телу. Он теряется, ведь не был готов к такому. — Будь послушным и здоровым ребёнком, не доставляй своей матери беспокойств. Вдруг он чувствует движение в животе Цзян Яньли. — Ой! — Цзян Яньли начинает громко смеяться. — Ты почувствовал, А-Чэн? Цзян Чэн заторможенно кивает: — Цзецзе, тебе не больно? Он почувствовал, как будто с той стороны кто-то ударил по его ладони. Это непередаваемое ощущение. Как будто ребёнок услышал его. Не только услышал, а понял и ответил. Цзян Чэн тепло улыбается. Он не думал, что ему так скоро посчастливится увидеть Цзян Яньли в положении. Сердце заволакивает нежность. Хочется плакать. Цзян Чэн всеми силами сдерживается, потому что не хочет заставить Цзян Яньли беспокоиться. Ей не нужно видеть сейчас ничьи слёзы — нужен лишь мир и покой. «Вот бы это было правдой». — Иногда немного, — честно отвечает Цзян Яньли. — Но не сейчас. — Цзецзе, пожалуйста, заботься о себе, — просит Цзян Чэн, отнимая руку и сжимая в кулак, совсем не желая потерять ощущение прикосновения к счастью. За его словами стоит слишком много. Перед глазами стоит видение Цзян Яньли, хоронящей своего первенца, сменяющееся её фигурой, сидящей на земле у небольшой могилы, её лицом на суде во время объявления приговора, ей, сидящей у постели Цзинь Цзысюаня. На войне Цзян Чэн видел много ужаса, большую часть из которого творил сам. Однако, то отчаяние, которое он видел в глазах Цзян Яньли, не сравнимо ни с чем, что он видел ранее. И теперь, видя этот контраст во взгляде, Цзян Чэн практически задыхается от чувств. Он не может ничего рассказать, но в том несмелом, в том искреннем чувстве, что переполняет его, Цзян Чэн выдаёт себя с головой. Редко можно увидеть его таким осторожным, таким мягким, что и дотронуться лишний раз страшно, чтобы нехотя не оставить слишком глубокий след на его душе. Редкий момент, когда стены пали. — Хорошо, А-Чэн, — Цзян Яньли не знает, что стоит за его словами, но она, кажется, понимает. — А как ты себя чувствуешь? Всё хорошо? Цзецзе очень беспокоится за тебя. Цзян Чэн плавно переводит внимание от себя: — За мной присматривают, Цзецзе. Цзян Яньли радушно улыбается Лань Сичэню: — Цзэу-цзюнь, благодарю вас за заботу об А-Чэне. «Так вот, что могло бы быть, если бы не было суда», — очень странно и непривычно смотреть на Цзян Яньли и Лань Сичэня, которые мило болтают. — Госпожа Цзян, прошу вас, не стоит благодарить меня за это, — Лань Сичэнь отвечает всё той же любезностью. — Благополучие и счастье Цзян Чэна очень важно для меня. Я хотел бы, если он позволит, всегда заботиться о нём. Он переводит взгляд на Цзян Чэна. Кажется, его слова имеют смысл более глубокий. Лань Сичэнь хочет заботиться о Цзян Чэне всю жизнь, как они и обещали друг другу. Цзян Чэн не знает, как реагировать, ведь Лань Сичэнь уже заботится. Если бы не он, Цзян Чэн давно бы уже умер — тут он честен с самим собой. Без Лань Сичэня он бы не справился. Неврозы, срывы, резкие перепады настроения, апатия, тревожность, нездоровое отношение к еде, слёзы, когда следовало бы сдержаться и быть сильным — всё это делится надвое. Всегда. Нет ничего, что Лань Сичэнь бы не желал разделить с Цзян Чэном. Он готов принимать удары судьбы один за другим, терпеть, лишь бы хоть немного облегчить ношу Цзян Чэна. У него и до тёмного пути был сложный характер, но сейчас он не представляет, где Лань Сичэнь находит силы спасать его вновь и вновь. Лань Сичэнь уже заботится о нём. «Теперь понятно, почему тёмные заклинатели гибли, как мухи, — в голове рождается и смешная, и горькая шутка. — У них просто не было своего Лань Хуаня, который бы не давал им закончить своё жалкое существование». — Вы очень добры к нашей семье, — Цзян Яньли опирается на стол, пытаясь встать. — Мы этого никогда не забудем. Цзян Усянь помогает ей встать: — Цзецзе, куда ты? — Сказать по правде, я немного утомилась, — Цзян Яньли немного смущается своей откровенности. — Прости, А-Чэн, что была у тебя так недолго. Я ещё приду к тебе. — Ты носишь наследника ордена Ланьлин Цзинь, Цзецзе, — отвечает Цзян Чэн. — Сейчас твоё самочувствие — самое главное. Цзян Усянь и сам готов попрощаться: — Цзецзе, мне пойти с тобой? — Ой, ну что ты, я и сама прогуляться могу, — Цзян Яньли не желает, чтобы о ней излишне беспокоились. — Посиди ещё с А-Чэном. Цзян Чэн провожает её взглядом. Как же ей идёт материнство! Цзян Чэн считает, что это невероятное чудо и великий труд: родить ребёнка. Цзян Яньли не справляется сама с простыми вещами, а ведь живот со временем должен ещё увеличиваться. Цзян Чэн искренне счастлив видеть её такой: весёлой, в меру самостоятельной, заботливой. Чувство счастья смешивается с ностальгией. Они всё ещё те самые дети Юньмэна, которые бегали по улицам, плавали в озёрах и могли целый день есть только семена лотоса, если наступал тот редкий день, когда за ними никто не следил, а их родители были заняты своими делами. Жизнь меняется, но человеческая натура зачастую остаётся прежней. Цзян Усянь переглядывается с Лань Сичэнем. Коротко и многозначительно. — Цзян Чэн, я хотел бы поговорить с тобой относительно Баошань Саньжэнь, — Цзян Усянь начинает без ненужных вступлений. Цзян Чэн напрягается. Цзян Усянь видит это, как и то, что Цзян Чэн, сцепив зубы, всё же готов его слушать. Всё снова быстро встаёт на свои места. Грань, ещё недавно стиравшаяся так быстро, вновь становится ясной и чёткой. — Я очень долго думал обо всей той… ситуации, — он пытается подбирать слова. Цзян Чэн обращает внимание на мешки под его глазами. — Давай завтра поедем к ней? Я всё организую, только ты и я. Ты же помнишь, что я говорил тебе? Поверь, я… — Я никуда не поеду, — голос острее клинка. «Пытаешься снова обмануть меня? — Цзян Чэн опасно щурится. — Не получится!» Он уже когда-то поверил Цзян Усяню. Поверил — и чуть не поплатился. Его брат, его лучший друг… Как он мог?! Как он посмел?! И сейчас, когда Цзян Чэн в курсе его планов, как он смеет так нагло врать в лицо?! Цзян Чэн никогда не простит его! Никогда и ни за что! В Цзян Чэне кипит желание лично взять Цзян Усяня за ворот и вытянуть из покоев, да выкинуть за ворота. Цзян Усянь тяжело вздыхает, пытаясь держаться спокойно: — Цзян Чэн, тебе нужно вернуть ядро, — он косится на Лань Сичэня. — Тебе, вижу, не говорили, но я не буду стоять в стороне, когда тебе угрожает опасность. Ещё один раз ты попадёшь в иллюзию — и ты этого не переживёшь. Понимаешь? Уже никто тебя не спасёт, даже Цзэу-цзюнь. Я не могу допустить твоей смерти. Цзян Чэн ядовито усмехается: — Лучше умереть, чем быть преданным, — его взгляд красноречивее долгих объяснений. «Я не потерплю лжи в своём доме!» Цзян Усянь оскорблён его речами: — Цзян Чэн, я клянусь памятью тех, кто погиб за Пристань Лотоса — я знаю дорогу к Баошань Саньжэнь. Цзян Чэн громко ударяет кулаком по столу, что даже посуда подпрыгивает и звенит: — Не смей упоминать их! — его разозлило воспоминание о том, что Цзян Усянь оправдывался долгом и благодарностью погибшим. — Да очнись ты уже! — Цзян Усянь пытался разговаривать с Цзян Чэном адекватно, но его совсем не хотят слушать. — В чём ты меня обвиняешь?! Думаешь, я обманываю тебя?! Ни за что и никогда я бы не пошёл на такое! Цзян Чэн скалится: — Я знаю, что ты замыслил, Цзян Усянь! — он уже в открытую противостоит Цзян Усяню. — Всё детство не вспоминал о Баошань Саньжэнь, а сейчас неожиданно вспомнил! Какая удача! — Ты слышишь себя, Цзян Чэн?! Ты слышишь, что ты говоришь?! — Цзян Усянь вскакивает на ноги, не в силах сдержать возмущение. — Ты обвиняешь меня в обмане?! Меня, своего брата?! Совсем с ума сошёл?! Я никогда не предам тебя! Клятва о Двух Героях Юньмэна для меня священна и нерушима, какие бы обстоятельства ни меняли наши жизни! Как ты можешь сомневаться во мне?! Воспоминание об их давней клятве трогает глубины души. Цзян Усянь так уверенно, так самоотверженно защищает своё доброе имя, что в голову Цзян Чэна начинают закрадываться сомнения. Неужели Цзян Усянь не строил козни против него, неужели не предавал? Цзян Усянь оставался и остаётся его верным другом? Неужели не было заговора о самом страшном, о самом непоправимом? Нет… Как же это возможно? Цзян Чэн не должен сомневаться! Не должен верить байке о Баошань Саньжэнь! — Не обманывай меня! Я… — Цзян Чэн громко и надрывно кашляет, горбясь. От крика горло совсем подводит. Цзян Чэн пытается подавить его, злясь — всё выглядит так, будто он специально строит из себя жертву. Хорошо, что это не случилось перед Цзян Яньли. Тогда был бы уже полный провал. Лань Сичэнь касается его плеча, но Цзян Чэн резко откидывает его руку. Ему не нужна помощь. Он справится сам. Приступ проходит быстро. Он поднимается и смотрит на Цзян Усяня как ни в чём не бывало. Да только взгляд Цзян Усяня уже поменялся. Он больше не возмущён, не рассержен, да и ругаться не хочет. Он обеспокоен, почти напуган. Если Цзян Чэн умрёт, если Цзян Усянь ему не поможет, то он себя никогда не простит, а Цзян Чэну до этого мало что осталось. Цзян Усянь не задаёт никаких вопросов, что вполне ожидаемо, учитывая взрывной характер Цзян Чэна. Не хочет он ругаться с Цзян Чэном и не хотел. Цзян Усянь устало касается переносицы: — Подумай до завтра о том, что я сказал, — он отворачивается от Цзян Чэна, пытаясь скрыть эмоции. — Цзэу-цзюнь, прошу вас позаботиться о здоровье моего брата, если вас это не затруднит. — Здоровье Цзян Чэна является для меня одним из приоритетов, — он ясно даёт понять, что для него это само собой разумеющееся. В глазах Лань Сичэня так и читается, что он винит себя в том, что недоглядел. Цзян Чэн, наблюдая за ними, сжимает кулаки. Все решили сделать из него дурака? Не получится! Лань Сичэнь тоже примкнул к этой шайке-лейке?! Что здесь вообще происходит?! Цзян Чэн не оставит это просто так. Ему нужно знать, как обстоят дела прямо здесь и сейчас. Цзян Усянь останавливается перед дверьми: — Цзян Чэн, от нашей семьи мало что осталось. Я не хочу больше никого терять. Слишком искренние слова, чтобы являться ложью. Они оба до сих пор не смирились с тем, что остались совсем одни в этом мире. Да, у них есть любимые люди, которые поддерживают. Однако, родители всегда были теми, на кого можно было рассчитывать даже в самых сложных ситуациях. Сейчас это они стоят в первом ряду, это за их спинами прячутся. Однако, они всё ещё дети, которым пришлось взять огромную ответственность. Им пришлось быстро повзрослеть и возмужать. Однако, это не значит, что даже Цзян Чэн, который уже по сути сам является отцом, не скучает по Юй Цзыюань. Он очень скучает. Какой бы она ни была при жизни, он её очень любит, ведь она была его мамой, а значит самым лучшим и самым близким человеком. Двери тихо закрываются. В покоях воцаряется тишина, которая длится совсем не долго. Цзян Чэн сжимает кулаки, чувствуя совершенное замешательство. Он не понимает. Он уже ничего не понимает. «С такой иллюзией я точно скоро с ума сойду… — Цзян Чэн кусает губы. — Вокруг одна неразбериха». Лань Сичэнь подаёт голос: — Твоё горло… — Сговорился с Цзян Усянем? — Цзян Чэн перебивает его, хватая за грудки. — Признавайся! В нём снова вспыхивает злость. Если бы это был не Лань Сичэнь, Цзян Чэн бы задушил его, растерзал голыми руками! Так он поступит с каждым, кто выступит против него! Разорвёт плоть и скормит псам! Выкинет кости в помои! Никого не простит! Никого не пощадит! Его гнев страшнее бурь и ураганов, жестокость в такие моменты не имеет границ. Тьма оставила на душе Цзян Чэна неизгладимый отпечаток. Однако, есть одно «но» — Цзян Чэн любит Лань Сичэня. Любит так, что скорее себя покалечит, чем ему навредит. Даже здесь, даже в иллюзии, даже если он сойдёт с ума. Эту черту он никогда не переступит. Лань Сичэнь стоит, не двигаясь. Он напряжён, но попыток вырваться не предпринимает. Цзян Чэн смотрит на него безумными глазами. Под яростью скрываются боль и вера. Вера в то, что Лань Сичэнь никогда бы не пошёл на такое. Цзян Чэн, собирая все силы, заставляет себя успокоиться и разжать кулаки, отпустив Лань Сичэня. Если бы перед ним был кто-то другой, Цзян Чэн бы покалечил его до неузнаваемого состояния. Но перед ним Лань Сичэнь. Он отводит взгляд, сильно сжимает челюсти и сам поправляет ворот одежд. Приглаживает, как будто это не он сторонился и сторонится прикосновений Лань Сичэня. — Ну и почему ты молчишь? — он заставляет себя успокоиться, хотя его кровь до сих пор кипит, разрушая контроль. Каждый раз, когда больно Лань Сичэню, больно и Цзян Чэну. «Даже здесь я слаб перед тобой… — ладони Цзян Чэна лежат на груди Лань Сичэня, будто мгновение остановилось. Держат ворот, но уже совсем нежно и по-другому. Он глубоко и тяжело дышит. — Прости меня… Я не хочу навредить тебе. Только не я…» — Никто не собирается пересадить тебе чужое ядро. Цзян Усянь — может и не тот, кто всегда себя подобающе ведёт, но он точно не лжец, — без единого сомнения говорит Лань Сичэнь. Он касается щеки Цзян Чэна, призывая его поднять взгляд. — Я сделаю всё, чтобы ты жил, чтобы ты был со мной. Мы на одной стороне. Помнишь? Лань Сичэнь никогда его не обманывал. У них обоих одна боль: каждый тоскует по тому, что было когда-то. Цзян Чэн — по тому, что ждёт его за границами клетки, в которую он заточён. Лань Сичэнь — по тому, что было между ними, тому, что было до, как он говорит, иллюзии. Цзян Чэн не хочет верить ему. Несмотря на всю боль, было много счастливых и ярких событий, которые по-настоящему сближали, раскрывали их личности по-новому. Если всё это — неправда, то что же получается… Цзян Чэн сердцем ничего не почувствовал? Ощущение обмана не покидает Цзян Чэна. Цзян Чэн чётко помнит, как Лань Сичэнь переживал из-за клана Цао, как они были на одной стороне, несмотря ни на что. Он хоть сейчас может закрыть глаза и вспомнить каждый момент, когда освещал пред Лань Сичэнем глубины своего непреклонного сердца, когда Лань Сичэнь делился своими переживаниями и мыслями. Их нагота не только телесная, но и душевная. Вероятно, именно поэтому никто так сильно не может обидеть Лань Сичэня, как это может сделать Цзян Чэн, и наоборот — это работает в обе стороны… Сколь же сокровенны были эти моменты, сколь дороги сердцу. Цзян Чэн никогда их не забудет. Они не могут быть ложью. Что угодно, но только не они. Цзян Чэн не видит в глазах Лань Сичэня обмана. Лань Сичэнь переводит взгляд ниже, на губы Цзян Чэна. Неутолимая жажда захлёстывает его, но Лань Сичэнь даже не пытается склониться. Однако, то как он смотрит, уже заставляет почувствовать на губах пламя поцелуя. Совсем как тогда, когда Лань Сичэнь думал, что его никто не видит. — Поэтому, пожалуйста, позволь мне всегда заботиться о тебе, — продолжает Лань Сичэнь. — Я хотел бы осмотреть твоё горло. Цзян Чэн хмурится, раскрытой ладонью толкает Лань Сичэня в грудь, выставляя и увеличивая преграду меж ними. И куда ему сейчас? Если он пойдёт к госпоже Вэнь, Лань Сичэнь всё равно последует за ним и обо всём узнает. Лечиться сам Цзян Чэн не умеет. — Смотри, если хочешь, — недовольно говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь выглядит удивлённо и радостно одновременно: — Тогда идём к свету, чтобы было лучше видно. «Только чтобы из рта не сильно разило, — Цзян Чэн плетётся за Лань Сичэнем к окну. — Иначе со стыда сдохну быстрее, чем убью этого сына шлюхи. Тьфу!» Лань Сичэнь ставит Цзян Чэна так, чтобы ему было удобно: — Широко открой рот и высунь язык, — он держит подбородок Цзян Чэна в одном положении. Цзян Чэн только начинает открывать рот, как резко его закрывает. Он представил, как глупо будет выглядеть. О нет, ему такого не надо — как будто странную рожицу строит, проспорив. Только сейчас хуже, сейчас перед Лань Сичэнем. Вроде и плевать, что этот Лань Сичэнь о нём подумает, но Цзян Чэн просто не собирается позориться. — Можешь приготовить какое-то лекарство? — Цзян Чэна не пускают с места, хоть он и пытается вертеться. — Оно всего лишь дерёт и сухость чувствуется, ничего серьёзного. Тебе незачем смотреть. — Нет, ты уже разрешил мне посмотреть, — настаивает Лань Сичэнь. Из уст Лань Сичэня эта фраза звучала невинно и пошло одновременно. Цзян Чэн закатывает глаза, потому что и не поспоришь ведь — слово нужно держать. Цзян Чэн смотрит куда угодно, да только не на Лань Сичэня, и послушно делает то, о чём его просят. Лань Сичэнь внимательно осматривает его горло. — Так что там? — Цзян Чэн прокашливается, отстраняясь. — Тебе лучше никуда сегодня не выходить и быть в тепле, а ещё лучше, побыть в кровати, — Лань Сичэнь явно винит себя в том, что недосмотрел. — Я приготовлю лекарство. «Нужно было молчать и выбираться отсюда поскорее, — Цзян Чэн недовольно хмыкает, но к кровати направляется. — А то сейчас с этим всем лечением только время теряю». Он быстро раздевается и ложится в кровать. Нет никакого желания препираться с Лань Сичэнем. Раз уже так получилось, что он узнал о том, что Цзян Чэн имеет плохое самочувствие, ничего не поделаешь. Он закутывается в одеяло, удобно расположившись на кровати. Цзян Чэн задумчиво смотрит на картину персикового сада. Мысли целое утро находятся в полном сумбуре, да ещё и постоянная смена событий мешает сконцентрироваться. Если проанализировать всё произошедшее, то можно ещё больше запутаться. «Что это за ультиматум поставил Цзян Усянь? До завтра подумать? А что, если не соглашусь, то силой потащит?! — Цзян Чэн гневно хмурится. — Отхлестать бы Цзыдянем! Да только что делать, если действительно потащит? Возьмёт напоит чем-то, да и ядро пересадит! Хотя в иллюзии какая разница! Пусть хоть сразу два ядра пересадит — плевать! Да только… А если не иллюзия? Всё ещё совсем ничего не понятно». К кровати подходит Лань Сичэнь: — Оно очень горькое, пей осторожно. Цзян Чэн проглатывает слова, что он не маленький ребёнок, а мужчина в расцвете сил, и не нужно его жалеть. Да только он совсем не в расцвете сил, а здоровьем вообще с ветхого старика, никогда не занимающегося развитием духовного ядра. Вот уж действительно слабое звено в цепи. Лань Сичэнь протягивает лекарство двумя руками, как будто выражая уважение дорогому гостю. Цзян Чэн принимает лекарство и пьёт большими глотками, стараясь не чувствовать вкуса. И действительно, лекарство — полная дрянь. У Цзян Чэна даже глаза слезятся. Всё хочется выплюнуть обратно, но Цзян Чэн пересиливает себя и выпивает всё до дна. «Ну хотя бы тёплое», — Цзян Чэн сразу чувствует, как в горле меняются ощущения, начинает немного печь. — Есть чем запить? — он вытирает губы тыльной стороной ладони. И всё-таки более мерзкой вещи Цзян Чэн в жизни не пробовал. — Нельзя запивать, потерпи немного, — Лань Сичэнь забирает грязную посуду. — От этого лекарства клонит в сон, так что будет хорошо, если ты заснёшь. Организм так лучше восстановится. Цзян Чэн цыкает. В голове появляется мысль, что Лань Сичэнь специально дал ему такое лекарство, чтобы Цзян Чэн наверняка не рвался за пределы покоев. Он отворачивается, ложась на бок и закрывая глаза. Даже хорошо, что ему нужно отдохнуть. Будет время подумать. Как бы только не остаться в заточении в собственных покоях. Конечно, такого никогда не случится — Цзян Чэн в этом более, чем уверен. Да только Лань Сичэнь всё равно не оставит его в покое. Сейчас он наверняка в первую очередь постарается вылечить Цзян Чэна. А что будет дальше — это, конечно, вопрос времени. «Нужно выбираться отсюда», — Цзян Чэн чувствует, как сонливость быстро завладевает им. Конечно, нужно выбираться. Да только как, если он сейчас постоянно будет под надзором? Всё нужно тщательно продумать, желательно в нескольких вариантах. Цзян Чэн не хочет забываться во сне, но лекарство сильнее. И даже здесь нет ему успокоения. Всё выходит каким-то беспокойным и тяжёлым. Он не запоминает своих снов и не знает, есть ли они вообще. Всё сливается во что-то тягучее и бесцветное. Как это обычно бывает, течение времени перестаёт ощущаться. Может, это и к лучшему. Цзян Чэн чувствует жар, пытается найти более холодное место, ворочается. Всё равно жарко. Он недовольно приоткрывает глаза и видит, как Лань Сичэнь поправляет его одеяло. На лбу Лань Сичэня нет ни заколки, ни лобной ленты. В покоях рождается сумрак. Похоже на одну из сцен — мечты — совместной жизни, будто Лань Сичэнь и Цзян Чэн уже не просто обручены, а находятся в счастливом браке. Как будто они готовятся ко сну после долгого дня, полного заботы об их ордене и их семье. Жизнь, как будто уже невозможная, не реальная, ощущается смутной горечью в полуяви. Суждено ли грёзам Цзян Чэна когда-либо сбыться или скитаться ему по иллюзиям, надрывать душу и терпеть невзгоды? Смешно ли — будто именем проклято-писано ночь воспевать. Незамысловатый сюжет с грустным послевкусием, которое Цзян Чэн старательно не замечает, не хочет замечать. Его сердце бьётся беспокойнее, когда Лань Сичэнь отстраняется. «Какой прекрасный сон». — Хуань… — мягко, почти умоляюще. Слова, озвученные во снах, не предназначены для реальности. Слишком уж они беззащитны в своей чистой и честной природе. — Иди ко мне… Лань Сичэнь медлит, но склоняется к нему. Он только касается лба, а Цзян Чэн перехватывает его руку, тянет раскрытую ладонь к щеке, сонно ластится, трётся о неё кончиком носа. Слышится задушенный вздох, реакция Лань Сичэня плохо различима в лёгком мраке. Цзян Чэн так скучает по нему, он так скучает по ласке. Пока Цзян Чэн в иллюзии, он не может ни принять её, ни дать, но это не значит, что он этого не желает. Цзян Чэн с трудом держит глаза приоткрытыми, ресницы прикрывают обзор, отчего лицо Лань Сичэня плохо видно. — Я вернусь к тебе… — Цзян Чэн расслабленно улыбается, беспрерывно целуя середину ладони. — Только снись мне чаще. Как суров и холоден он в реалиях иллюзии и как нежен и мягок во сне. Жестокость иллюзии не в том, что Цзян Чэн смотрит на чьи-то смерти, но в том, что она более умело сводит его с ума. Цзян Чэн боится обезуметь и разучиться различать ложь тьмы. Цзян Чэн боится, что он уже обезумел. — Ты снишься мне каждую ночь… — звучит нежно, словно весенний ветер ласкает лепестки сливы. — Мой самый сладкий и несбыточный сон… Цзян Чэн пытается быть сильным, он действительно пытается. И всё же, даже ему не всё под силу. Он умеет держать себя в руках, думать наперёд и не замечать собственную боль. Однако, то одиночество, с которым он сталкивается даже в окружении семьи — семьи ли? — переносить сложно. Внутренний голос тихо скребёт изнутри затуплённым кинжалом: существует ли путь домой? — Хуань, я так тоскую по тебе… — с губ срываются слова, которые так долго сидели у Цзян Чэна внутри. По виску вниз катится горячая слеза. — Не хочу просыпаться. Отчаянное, по-детски наивное желание. Цзян Чэн знает, что ему никогда не сбыться. Его тянет обратно в сон, но Цзян Чэн, слегка хмурясь и зевая, сопротивляется. Урвать бы ещё немного времени, где всё спокойно и уютно. — Не печалься ни о чём и спи, — Лань Сичэнь большим пальцем растирает влажные следы. — Тебе нужно отдыхать. Цзян Чэн знает, что Лань Сичэнь прав. Слишком уж тяжелы веки, поднимать их с каждым разом всё сложнее и сложнее. Сколько бы ни было у Цзян Чэна силы воли, он не в состоянии сопротивляться действию лекарства. Лань Сичэнь постепенно расплывается дымкой. — Хуань, поцелуй меня, — неразборчиво, но уверенно требует Цзян Чэн. Это больше похоже на сонные бормотания, чем на что-то осмысленное. Цзян Чэн уверен, что ничего не будет, поэтому всё же закрывает глаза. Быть может, ему только кажется, и все ощущения — продолжение сна, но губы опаляет чужое дыхание. Трепетное прикосновение, за которым скрывается море страсти, вызывает мурашки. Цзян Чэн медленно отвечает, пытаясь насладиться ускользающими сладостными ощущениями. Хочется ещё, да только кто позволит продлить это наслаждение? Цзян Чэн сам не замечает, когда засыпает. Всё это происходит, как всегда, одним мгновением. Просыпается Цзян Чэн, когда рядом никого нет. В покоях темно, нет и намёка на чьё-то присутствие. Наверное, уже глухая ночь. Перед глазами проносятся отрывки сна. После него осталось лишь странное ощущение горечи. И в то же время он хочет большего, хочет ещё. Он не насытился одним поцелуем. Цзян Чэн кусает губы, чувствуя лёгкое возбуждение, вперемешку с разочарованием. Он прикрывает веки, надеясь вернуться в тот прекрасный сон. Может, Лань Сичэнь его ещё раз поцелует? Увы, Цзян Чэн слишком чётко ощущает, что выспался. Даже немного переспал. «Ну и зачем я тогда так быстро заснул? — Цзян Чэн капризно вздыхает. — Хоть бы весь сон не забыть». Цзян Чэн трёт глаза, чувствуя лёгкую головную боль, и садится на кровати. Цзян Чэн прислушивается, но за дверьми никого нет. В голове возникает идея. Возможно, это его шанс. Он вскакивает и начинает быстро одеваться. Время слишком драгоценно. Цзян Чэн не знает зачем и как, но ему ещё раз нужно сходить к водоёму. Хорошей интуицией он никогда не обладал, но его, если можно это так назвать, тянет в то место. Может, он всё же найдёт какую-нибудь зацепку? Цзян Чэн кое-как обувает сапоги, да и накидка остаётся нараспашку. Что-то подсказывает ему, что нужно поспешить. Цзян Чэн открывает дверь и налетает на Лань Сичэня. Его запыхавшееся от спешки дыхание выдаёт его. Он спросонья смотрит растерянно. Он почему-то не подумал, что Лань Сичэнь наверняка не оставил его наедине даже ночью. — Куда ты? — Лань Сичэнь шагает к нему, практически преграждая путь наружу. — Я… Я хочу прогуляться, — Цзян Чэн пользуется давно придуманной отмазкой. Лань Сичэнь поправляет его накидку: — Уже поздно. Сейчас намного холоднее, чем днём. Цзян Чэн цыкает: — И что? Мне уже пройтись нельзя? — сердце стучит быстро-быстро. Цзян Чэн не знает, почему выбирает такой тон. — Я не замёрзну без твоей грелки для рук. Фраза, произнесённая невзначай, заставляет Лань Сичэня дернуться. Цзян Чэн растерянно распахивает глаза, только потом понимая, что сказал. Он забыл, что этот Лань Сичэнь не дарил ему никаких подарков, будучи в отъезде. Здесь всё по-другому. — Без чего? — Лань Сичэнь смотрит на него очень внимательно. Грань стирается во второй раз. Цзян Чэн поджимает губы, совершенно не собираясь отвечать. В глазах Лань Сичэня мерцают чувства, чьи оттенки очень сложно разобрать даже звёздной ночью. Его аура сейчас почему-то ощущается очень доминантно. Наверное, если бы он мог, то не разрешил бы Цзян Чэну идти куда-то. Даже с кровати встать, пока он полностью не выздоровеет. То, как Цзян Чэн наплевательски относится к своему здоровью и жизни в целом, должно быть, не нравится ему. Он злится из-за этого на Цзян Чэна? Он раздражён? Цзян Чэн никогда не видел в нём проявлений подобных чувств по отношению к себе. — Тебе уже лучше? — Лань Сичэнь переводит тему. — Лучше, — бурчит Цзян Чэн. Лань Сичэнь кивает. Верит, не верит — не понятно. Он надевает на Цзян Чэна капюшон и отходит вбок. Лань Сичэнь стоит, совершенно не мешая пройти мимо, чем Цзян Чэн и пользуется. Однако, едва он отходит на несколько шагов, Лань Сичэнь следует за ним. Цзян Чэн идёт быстрее, и Лань Сичэнь начинает спешить. Так долго продолжаться не может. Цзян Чэн не собирается бегать от Лань Сичэня. Он резко оборачивается, останавливаясь. — Оставь меня, — Цзян Чэн хмурится. Со стороны Лань Сичэня никакой реакции. Он просто стоит и смотрит на Цзян Чэна. Даже если он отпустил Цзян Чэна ночью неизвестно куда, это не значит, что он не пойдёт с ним. Цзян Чэн закатывает глаза. «Да плевать! С Лань Хуанем или без, я всё равно пойду к пруду!» — он идёт дальше, усиленно игнорируя шаги позади. В том пруду определённо что-то есть, должно быть. У Цзинь Гуанъяо не хватило бы сил сделать какую-то сложную систему иллюзий. Если Цзян Чэн не умер и находится где-то в своём сознании, то его могли лишь погрузить на уровень ниже. За Цзинь Гуанъяо всё сделала тьма. Только разум Цзян Чэна мог бы сделать нечто столь неотличимое от реальности. Цзинь Гуанъяо осталось лишь запереть Цзян Чэна. Однако, если удастся исследовать пруд, Цзян Чэн найдёт ответы на свои вопросы. Он уже близко. Всего ничего осталось. Цзян Чэн даже немного приободрён, потому что сейчас он почти один, а в ордене все спят. Ему никто не будет мешать или смотреть косо. Цзян Чэн ступает на пирс, доски, покрытые тонким слоем снега, слегка скрипят. Талию Цзян Чэна обхватывают крепкие руки: — Не ходи туда… — Лань Сичэнь не даст ему сделать и шагу вперёд, — Не надо. — Отпусти! — Цзян Чэн со всей силы хватается за предплечья Лань Сичэня, пытаясь выбраться из железной хватки. Он чуть ли не рвёт ткань рукавов. — Я же топиться не собираюсь! Да отпусти же ты меня! Мне просто нужно кое-что проверить! Лань Сичэнь, сам весь дрожа, только ближе притягивает: — Я всё вытерплю… Только будь рядом… Только говори хоть что-нибудь… — будто и не слыша ничего, не чувствуя, он склоняется, прямо в шею полушепчет, обжигая кожу дыханием. Почти скулит от безысходности и перенапряжённых нервов. — Вот увидишь, я докажу, что всё вокруг настоящее и реальное! Так вот, что кроется за его молчанием, вот, о чём он непрерывно думает. Боится, что может потерять Цзян Чэна. Он не выдерживает всей тяжести ситуации. У него душа не на месте, когда он не рядом с Цзян Чэном. Похоже, он действительно готов терпеть все последствия, которые вызывает тёмный путь у Цзян Чэна. Любые скандалы, любые капризы, но Лань Сичэнь не отпустит. Ни за что и никогда. Ему больше никто не нужен — вот простая истина. Жизнь положит, но удержит Цзян Чэна от того, чем зачастую оканчивалась жизнь каждого тёмного заклинателя — самоубийством. Даже если Цзян Чэн обезумеет, Лань Сичэнь всё равно будет любить его всей душой. Каждое слово Лань Сичэня пробивает броню Цзян Чэна. Он хмурится, изо всех сил пытаясь не поддаться наваждению. Цзян Чэн не хочет его слушать. Мог бы, так закрыл бы уши и закричал, что есть мочи. Ему тошно, плохо и… одиноко. Было бы лучше, если бы Лань Сичэнь оставил его в покое. Было бы лучше, если бы не пытался ни в чём убедить. Цзян Чэн тогда бы мог сконцентрироваться на своём плане побега, вместо того, чтобы отвлекаться на Лань Сичэня. Он же теперь будет рядом и днём, и ночью. Как же выбраться? — Да как ты докажешь?! Что ты вообще можешь знать, чтобы доказать?! — Цзян Чэн выливает всю злость, которую только может найти в своей душе. — Тьма побольше твоего знает! Она столько раз показывала мне будущее, а я, не понимая её языка, позволял бедам случаться! С помощью чего ты попытаешься доказать хоть что-то?! Ты понятия ни о чём не имеешь! — Я найду способ всё доказать… Дай мне время, умоляю… — Лань Сичэнь грудью льнёт к спине Цзян Чэна, готовый, похоже, уже на всё. — Давай, пока всё будет так, как ты хочешь? Если ты скажешь мне, какие правила я должен соблюдать, чтобы не расстроить тебя, я… Я сделаю всё, что пожелаешь. Только не относись ко мне, будто я — незнакомец… Умоляю, счастье моё… — Замолчи, — Цзян Чэн прикрывает глаза, глубоко вдыхая ртом. Он запрещает себе даже задумываться над словами Лань Сичэня. Цзян Чэн вцепился в Лань Сичэня так сильно, что костяшки побелели. Его ногти впиваются в кожу Лань Сичэня. Останутся следы, возможно, синяки. Было бы хорошо, если бы душевная боль тоже быстро исчезла. Цзян Чэн со всех сил обхватывает его руки, вот только он не может оттолкнуть Лань Сичэня. Почему? — Не гони меня от себя… — из-за интонации Лань Сичэня глаза Цзян Чэна начинает щипать. — Замолчи… Лань Сичэнь утыкается в его шею, держась за хрупкую надежду. Откуда она только у него? Должна же была давно сдохнуть. Да и сам Цзян Чэн надрывно дышит, будто после долгой драки. Ему не вырваться из рук Лань Сичэня. Цзян Чэн сцепляет зубы, чтобы не… Чтобы не прижаться всем телом, чтобы не завыть, чтобы не сдаться. Он умеет строить из себя холодного, гордого, отчуждённого. Однако, Цзян Чэн всё чувствует, всё понимает. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, боль Лань Сичэня — его боль. Потому что Цзян Чэн на самом деле не хочет отталкивать. «Я хочу домой… — Цзян Чэн порывисто вдыхает ртом, пытаясь найти в себе силы продолжать вырываться. — Я хочу вернуться домой…» Разумом Цзян Чэн понимает, где он. Понимает, что нельзя, что не его. Однако, сердце щемит, просит и нуждается. Если бы только было хоть что-то не похожее, хоть что-то выдающее истинное положение дел. Так нет же — Лань Сичэнь абсолютно такой же, каким Цзян Чэн его знает. Такой же нежный, такой же преданный, такой же стойкий в своих намерениях. Цзян Чэна тянет к нему. Тянет так сильно, что он едва ли может держать себя в руках. Цзян Чэну кажется, что он горит и плавится в тех местах, которые соприкасаются с Лань Сичэнем. Хочется — большего — убежать. Страшно признаться — Цзян Чэн не хочет, чтобы его отпускали. Лань Сичэнь каждым своим прикосновением согревает как тело, так и душу. Даже сейчас, находясь у воды в холодную погоду, Цзян Чэну очень тепло, благодаря объятьям Лань Сичэня. Цзян Чэн ведь любит его… «Не люблю! — хочется схватиться за голову и рвать на себе волосы, чтобы отвлечься, чтобы не поддаваться, чтобы не быть слабым. — Не его! Не его! Не его!!!» Однако, эти чувства внутри… Всё это просто невыносимо. Он уже ничему не верит. Боится верить. Лань Сичэнь рядом. Хочется попросить прижать ещё крепче, чтобы убедиться до конца, чтобы перестать мучаться. Пусть болят рёбра, но не сердце. Цзян Чэн желал бы, чтобы Лань Сичэнь доказал реальность происходящего. Всё равно чем, всё равно как. Цзян Чэну так плохо, что он готов услышать любые доводы. Ему хочется просто быть счастливым. Чтобы его семья процветала, чтобы Цзян Усянь продолжал быть его лучшим другом и братом, чтобы Цзян Яньли воплотила свою мечту о большой и шумной семье, чтобы Сюэ Ян был здоров, чтобы Лань Сичэнь всегда был рядом. Чтобы целовал, чтобы обнимал, чтобы говорил эти свои глупые смущающие приятные прозвища. Потому что это то, что даёт Цзян Чэну нежиться в их отношениях, что вызывает румянец, что заставляет чувствовать себя незаменимым и нежно любимым. Цзян Чэн чувствует горячее дыхание Лань Сичэня на своей шее. Если он немного склонит голову, губы Лань Сичэня коснутся кожи. Это было бы беззвучным согласием, примирением, надеждой. Почему бы Цзян Чэну не поверить самому любимому человеку? Лань Сичэнь и так дышит им, словно воздухом. Умоляет дать ему шанс. Хотя бы один. Совсем немного — и Цзян Чэн получит больше, чем простой поцелуй. Цзян Чэн получит душевный покой. Очень хочется верить. — Отпусти меня сейчас же, — голос Цзян Чэна не дрожит. Но нельзя. «Никаких соблазнов, — Цзян Чэн даёт себе чёткую установку. — Только правда. Какой бы скверной она ни была». Лань Сичэнь отпускает, не смея противиться его воле. Цзян Чэн ломает их обоих. Даже глубокой ночью это видно и понятно, как в ясный день. Чем дальше от Лань Сичэня, тем легче. Цзян Чэн отдаляется на несколько шагов. Когда Лань Сичэнь кожей ощущается, Цзян Чэн контролирует себя с большим трудом. Сейчас, будто умывшись после тяжёлого сна, даже дышится легче. И воспоминания уже не так сильно сдавливают горло. «Отравление мужа Цзецзе не могло быть иллюзией, суд не мог быть иллюзией, — Цзян Чэн, пытаясь собраться, вспоминает былое. — Предательство и раскаяние Цзян Усяня тоже не могло быть иллюзией». Где же реальность? Цзян Чэн не смотрит в глаза Лань Сичэня, потому что в последнее время он давал слабину слишком много раз. В голове вырисовывается план. Цзян Чэн не справится один. Ему нужно хоть на кого-то полагаться. Лань Сичэнь — идеальный вариант. Он сделает всё, что Цзян Чэн попросит. Цзян Чэн использует его в своих целях. Ему нужно знать, что он в безопасности, что он — не один из камушков в вэйци, а полноценный игрок. Не стоит отталкивать Лань Сичэня. Раз он так хочет, пусть будет рядом. Пусть помогает. Цзян Чэн глубоко вдыхает — впредь он запрещает себе чувствовать что-либо. Холодный расчёт поможет ему быть на несколько шагов впереди. Пусть так и будет. Если Лань Сичэнь — его слабость, значит, Цзян Чэн должен заключить в нём источник своей силы. Кто выиграет эту партию? Цзян Чэн или тьма? — Если хочешь что-то доказать — делай то, что я говорю, — Цзян Чэн собирает все свои силы, чтобы безразлично смотреть на Лань Сичэня. Взгляд Лань Сичэня оживает: — Что я должен сделать? — в глазах виднеется надежда. Цзян Чэн не отвлекается на чужие эмоции: — Я считаю, что Цзян Усянь всех обманывает, замыслив с этой псиной Вэнь Цин заговор против меня. Он не может знать дорогу к Баошань Саньжэнь, поэтому собирается пересадить мне своё ядро, — Лань Сичэнь поражённо смотрит на него, внимательно слушая. Цзян Чэн раскрывает свои намерения, как будто всецело доверяясь ему. Однако, это ни в коем случае не так. — Когда мы с Цзян Усянем отправимся в путь, тайно последуй за нами. Не дай им пересадить мне чьё-то ядро. Если я не смогу воспрепятствовать его замыслу, ты должен будешь защитить меня. Лань Сичэнь кивает. Он молчит некоторое время, обдумывая то, что услышал. Конечно же он сделает так, как скажет Цзян Чэн. — Почему же ты не остановишь его сейчас? — спрашивает Лань Сичэнь, становясь на опасный лёд. Если он неправильно подберёт слова, то может показаться, что он сомневается в правдивости изречений Цзян Чэна или отказывается выполнять «просьбу». В ответ хмурятся: — Мало кого-то обвинить — нужны доказательства. Лань Сичэнь снова кивает. Он понимает Цзян Чэна. Нужно убедиться лично, нужно поймать за руку. Цзян Чэн не ищет безопасных путей. Он ставит всё на одну партию. Он более не видит смысла осторожничать. Сейчас Цзян Чэн никому не доверяет. Вот и провоцирует ситуации подобного толка. Цзян Чэн может оказаться в опасности, может не суметь защитить себя. Однако, нет способа точнее понять, говорит ли Цзян Усянь правду. Иллюзия, реальность ли — Цзян Чэн в любом случае должен понять, как обстоят дела. Если это — иллюзия, то Цзян Чэну следует обернуть существующие правила в свою пользу. Если же всё-таки реальность, то Цзян Чэн идёт на огромный риск. Он не боится этого. Возможно, он даже скучал по этому ощущению маневрирования и продумывания. — Всё это из-за иллюзии? — неожиданно спрашивает Лань Сичэнь. — Что? — Цзян Чэн ведёт бровью. — Ты думаешь, что глава Цзян обманывает тебя, потому что так было в иллюзии? — поясняет Лань Сичэнь. Цзян Чэн молчит. Он не собирается раскрывать своих планов. Подтвердится ли теория или нет, Цзян Чэн продумает свои действия в любом случае. Он рискнёт всем. Возможно, он убьёт одной стрелой двух ястребов и заметит хоть что-то, что поможет определить всю ложь происходящего. Цзян Чэн ведёт свою игру, зная, что любые последствия сыграют ему на руку. Он готов принести любую жертву, только чтобы добиться правды. — Поэтому ты смотришь на меня, как на чужого? — Лань Сичэнь продолжает напирать. — Потому что в иллюзии я что-то сделал? Я поступил неправильно? Ошибся? Сделал тебе больно? Если это так, то прошу, прости меня. Цзян Чэн усмехается, переводя взгляд на пруд. Он смотрит на своё мутное отражение. Из его тёмных глаз выглядывает тьма. Она клубится внутри, лишая покоя. Цзян Чэн знает и видит это. Возможно, Сюэ Ян прав, и имя действительно влияет на жизнь человека. Получается, Цзян Чэн тоже проклят своим вторым именем? Ему было уготовано судьбой воспевать ночь: познавать тьму и доставлять боль тем, кого он любит? Только Лань Сичэнь так может: извиняться за то, чего не сделал. Он сделает всё, только чтобы сократить брешь меж ними. Преклонит голову там, где никому ничего не должен. — Тебе не за что просить прощения, — Цзян Чэн возвращается мыслями к тому, что считает реальностью. — Единственный, кто ошибался — я. — Что ты имеешь в виду? — Лань Сичэнь ничего не понимает. Конечно, как же ему понимать? Он же не помнит, не знает. Не он был с Цзян Чэном, который позволял себя ломать. Ломать не болью и не словами — жалостью. Сейчас, смотря на всё это со стороны, Цзян Чэн понимает, что и сам потворствовал своим близким, позволяя вливать в свои вены этот яд. Принимал это, как должное. Кажется, всё случилось так, как Цзян Чэн предчувствовал, постоянно скрывая утрату ядра. Цзян Чэн перестал влиять на что-либо. С ним по-настоящему считался только Лань Сичэнь, да дети. Хотя, что с них взять? Они же маленькие, они всегда оглядываются на взрослых. Остальные были переполнены состраданием и чувством вины из-за того, что допустили всё, что произошло с Цзян Чэном. Как будто они могли повлиять хоть на что-то. Никто не мог — Небеса допустили это. — Я был слаб, — внутри плещется отвращение к самому себе. Цзян Чэн перестал быть равен своему окружению. Цзян Усянь сам справлялся с делами ордена. Чертовски уставал, потому что ему сложно сосредоточиться на чём-то одном на протяжении долгого времени, и всё же справлялся. Цзян Чэн был горд за него — в его глазах Цзян Усянь наконец повзрослел. Цзян Яньли сама переживала утрату своего первенца, предпочитая ходить на могилу и говорить с ним там. Она самостоятельно переносила удары судьбы, ухаживала за Цзинь Цзысюанем, находя в этом своё спасение и надежду. Что касается советов орденов… Цзян Чэн не мог даже выглянуть из Юньмэна. На что он мог повлиять там, где каждый готов перегрызть всем глотки, при этом не обладая ни каплей могущества? Другие бы сразу считали его слабость. В более медленной походке, в нездоровом виде, в отсутствии шлейфа тьмы. А как бы он добирался на советы? По реке? На лошади? Цзян Чэн не стал позориться, оставляя и эту важную часть своей жизни. Даже друзья сами приезжали к нему. Цзян Чэн был не способен позаботиться о себе сам. Никто не произносил этого вслух. Однако, все думали об этом. Слишком стремительно Цзян Чэн упал с вершины на дно бездны. У него натура воина. Цзян Чэн лишился оружия. С началом войны — меча, после ранения — и тьма оказалась под запретом. Что случается с воином, который не может сражаться? Правильно. Он становится пустым местом. Его слово перестало иметь вес, он более не мог полагаться на себя хоть в чём-то. Все оберегали его. Если для других это нормально, то для Цзян Чэна — унижение. На него не смотрели с высоты, но Цзян Чэну всё равно приходилось задирать голову. Он снова стал маленьким мальчиком, где любой казался лучше него. Цзян Чэн как будто снова проиграл, когда от него ожидали победы. Юй Цзыюань более никогда не упрекнёт его. Цзян Чэн и сам прекрасно справляется с этой миссией. Он и раньше в собственных глазах был ничтожеством, но после раскрытия тайны его ядра всё стало намного хуже. Цзян Чэн смог пережить потерю ядра, забывшись в сражениях за свою свободу, осуществляя месть, находя цели, беря ответственность за других. Тьма не давала чувствовать себя слабым. Даже без ядра Цзян Чэн доказал, что всё ещё может сражаться, что может защищать свой орден, что считаться с ним обязательно. После ранения Чёрной черепахой, у него настала та жизнь, от которой он бежал, которой боялся. Чтобы не познать её, Цзян Чэн вступил на путь тьмы. Однако, и тут она настигла его. Жизнь, где Цзян Чэн, как бы ни пытался, ни на что не способен. Нервные срывы, истерики, проблемы с аппетитом, замкнутость, нарастающая апатия, излишняя эмоциональность — всё это неосознанные попытки контролировать хоть что-то тогда, когда произошла утрата власти. Цзян Чэн потерял контроль над своей жизнью, затем — над самим собой. Вся проблема в том, что Цзян Чэн перестал быть нужен. Его семья любила и заботилась о нём, он не был одинок, все старались разбавить его жизнь. Однако, этого было недостаточно. В обществе Лань Сичэня получалось забываться. Лань Сичэнь переносил каждый удар Цзян Чэна, каждый раз тянувшись к нему снова и снова. Он быстро понял, что его сострадание ни к чему. Цзян Чэн, думая об этом, ещё сильнее влюбляется в своего Лань Сичэня. Хотя казалось бы, куда ещё больше? Цзян Чэн мог смириться с жалостью в глазах окружающих, но видя её во взгляде Лань Сичэня, он приходил в ярость. Он не мог перенести того, что слабее того, с кем в последнее время шагал в ногу. Их любовь — равная во всём. В ней нет доминанты. Каждый из них сильнее в чём-то, в чём слаб другой, но это так прекрасно дополняется, что в конечном итоге усиляет достоинства и разбавляет недостатки обоих. Лань Сичэнь первым выучил главное — Цзян Чэн хотел, чтобы всё было так, как раньше. Госпожа Вэнь помогла ему, но, что-то подсказывает Цзян Чэну, что Лань Сичэнь чуть позже сам бы до этого дошёл. Он стремился дать ему былое могущество, ругался со старейшинами и семьёй, наделяя Цзян Чэна привилегиями, вовлекал в свои дела, советовался. Он очень ясно осознал: Цзян Чэн зачахнет, если у него не будет возможности реализовывать свои амбиции. Они у Цзян Чэна есть, всегда были. Ему легче быть в сражении, чем наслаждаться жизнью, где все его проблемы решают за него. Это не его путь, не так его Юй Цзыюань воспитывала. «Лань Хуань ищет во мне поддержку даже тогда, когда я являюсь последним слабаком, — в Цзян Чэне живёт любовь, полная уважения и взаимопонимания. — Я всегда был значим для него». Цзян Чэн разворачивается, идя по пирсу дальше: — Ты чувствуешь в пруду что-то странное? — он указывает на место, куда нырял недавно. — Там есть тёмная энергия? Лань Сичэнь качает головой: — Совсем ничего, — он достаёт мешочек цянькунь и достаёт талисман, кидая его в пруд. — Здесь ничего нет. Даже фэн-шуй хороший. Цзян Чэн недовольно хмурится. И правда, талисман бы загорелся, если бы что-то было бы не так, только соприкоснувшись с водой. Странно это всё. — Ты ищешь здесь что-то конкретное? Может, я могу чем-то помочь? — на его лице лёгкая, уверенная улыбка, полная надежды. — Я не подведу тебя, ты же знаешь. Прошу, верь мне. Цзян Чэн хотел бы верить. Потому что всё, о чём думал Цзян Чэн мгновением ранее, за что полюбил и доверился, заключено в этом Лань Сичэне тоже. Его Лань Сичэнь был с ним во всех смыслах. Они вместе преодолевали трудности, находили друг в друге поддержку и клялись друг другу в вечном и честном. Цзян Чэн позволил его Лань Сичэню то, что не позволял никому ранее: раздевать, касаться и… Если всё, что так ярко помнит Цзян Чэн — не правда, то такого Цзян Чэн просто не примет. Он потворствовал, позволял и предлагал. Он отдался. Отдал всего себя и был так счастлив в тот момент, так окрылён. Всё казалось правильным. Даже попранные принципы о целомудрии до свадьбы ушли на второй план. А сейчас… Как же паршиво Цзян Чэн чувствует себя сейчас. Он не чувствует разницы. Если другие ведут себя по-другому в меру обстоятельств, то Лань Сичэнь всё такой же. Цзян Чэн не может найти различий, как бы ни пытался. Лань Сичэнь — его мужчина, будущий муж. Цзян Чэн очень хорошо его знает. Пытается подловить хоть на чём-то, но… Лань Сичэнь всё тот же. Цзян Чэн отвечает с абсолютно нейтральной интонацией: — Если подведёшь, последствия не заставят себя ждать. Взгляд Лань Сичэня становится более напряжённым. Он перестаёт улыбаться. Цзян Чэн понимает, что намеренно делает Лань Сичэню больно. Бьёт, хотя знает, что в ответ бить не будут. Бьёт не только Лань Сичэня, но и себя. Озвученная вслух угроза предназначалась не для Лань Сичэня. Приказ самому себе — заставить чувства замолчать, держать любовь в узде. Сегодня вечером Цзян Чэн едва не сдался. Нельзя. Ему это просто непозволительно. — Впредь я не буду слабым, — Цзян Чэна более ничто и никто не сломит. Пусть лучше рвётся в клочья сердце, чем затуманен будет ум.