Сорванный лотос

Лань Сичэнь отсутствует целое утро, чем Цзян Чэн и доволен, и раздражён одновременно. Он даже и не думает идти его искать, хотя и раздражён тем, что не в курсе событий. Они вообще куда-то едут или нет? Цзян Усянь придёт к нему? Что вообще происходит? Куда все подевались? Он просил о тишине и спокойствии, да только сейчас, оставшись в одиночестве, он чувствует тревогу. Из-за неопределённости все движения дёрганные, резкие. Уже заканчивая завтракать, Цзян Чэн разбивает пиалу. Но зовёт ли он слугу, чтобы всё убрать? Нет, он цыкает и оставляет всё как есть, уходя собираться. «Ну и куда подевался Лань Хуань? — утро было бы хорошим, если бы из рук всё не валилось. — То на ночь не оставляет, то пропадает! Ну и как это называется?» Для него подготовили более тёплое ханьфу, чем обычно. Обезличивающие, но добротные одежды. Никакого намёка на принадлежность к орденам. Цзян Чэн с нетерпением ждёт, когда начнётся игра. Он уже продумал свою партию, Цзян Усянь, видимо, тоже. Лань Сичэнь уже наверняка доложил благую весть — Цзян Чэн согласился поехать к Баошань Саньжэнь. Конечно, согласился. А что ему было делать? Спорить с Цзян Усянем до потери голоса или пытаться безрезультатно вырваться из постоянного контроля со стороны Лань Сичэня? Конечно, вместо этого ему придётся терпеть общество Цзян Усяня, но это уже совсем другая проблема. В любом случае, свой ход он уже сделал. Теперь дело за Цзян Усянем. Стук в дверь вырывает Цзян Чэна из его мыслей. «Слугу послали? Всё уже готово?» — Войдите. Однако, вместо слуги в покои заходит запыхавшийся Сюэ Ян. В его глазах радостный блеск. Он широко улыбается, видя Цзян Чэна. Сразу бросается на него с крепкими объятиями. — Учитель! — голос Сюэ Яна подрагивает от волнения. — Наконец-то Вы очнулись! «А-Ян…» — Цзян Чэн прижимает к себе, целует в макушку. Он никогда не изменит отношения к своему ребёнку, где бы и в каком состоянии он ни был. — Ты не на занятиях? — Цзян Чэн приглаживает непослушные, растрёпанные волосы Сюэ Яна. — Простите, — судя по интонации, Сюэ Ян ни на каплю не раскаивается из-за того, что прогуливает. — Но этот ученик так сильно хотел увидеть Вас! Тем более меня все учителя хвалят. Я никогда не прогуливал, честное слово. Это в первый раз! Вот уж кто действительно не меняется, будь то иллюзия или реальность. Его маленькое лекарство. Цзян Чэн счастлив, что является тем человеком, которому Сюэ Ян действительно доверяет, которому не боится сказать о том, что творится в голове. Он относится к Сюэ Яну не как к глупому ребёнку, а с пониманием, как к самому себе. Они привязались друг к другу, они очень нуждаются друг в друге. Цзян Чэн поджимает губы. Он пытается быть хорошим отцом, прыгнуть выше головы, дать Сюэ Яну то, чего сам никогда не имел. Старается быть защитной стеной. Только вот… Кажется, всё, что Цзян Чэн отстаивал, оборачивается против него. Никакая он не защитная стена. Цзян Чэн раз за разом оказывается на грани смерти, валяется в своих покоях, побеждённый иллюзией. Как его Сюэ Ян справляется с произошедшим на этот раз? Думает ли Сюэ Ян о смерти Цзян Чэна? Смотрит ли на новогодний подарок, боясь, что он окажется прощальным и последним? Что чувствует Сюэ Ян, который остался в реальности? Его кто-нибудь утешит? Его кто-нибудь подбодрит? На кого он снова остался? Сейчас, когда Цзян Чэн понимает, что его ребёнок покинут им, что Сюэ Яну не на кого опереться, он начинает задыхаться. Паршиво и тошно понимать, что являешься источником страданий для собственного ребёнка. «Я такая же мразь, как и мой отец, — Цзян Чэн прижимает этого Сюэ Яна к себе сильнее в неосознанной попытке успокоиться и найти хоть какое-то подобие спокойствия. — Нет, я ещё хуже». Цзян Фэнмянь никогда не любил Цзян Чэна, даже не делал видимость. Пока он был жив, вызывал у Цзян Чэна разные чувства. Обида, непонимание, злость, презрение, раздражение, досада — всё это увенчалось отрешённостью. Цзян Чэн сожалел о его смерти, но будь у него шанс вернуть одного из родителей к жизни и здравию, выбор был бы слишком очевиден. Его душу рвал уход Юй Цзыюань, но не Цзян Фэнмяня. При жизни она была и за мать, и за отца, после смерти — едва ли не застряла в мире живых, помогала советами и наставляла, как считала нужным. Цзян Чэн не может умереть. Он не даёт себе на это права. Учитывая то, как Сюэ Ян себя вёл и чувствовал после сражения с Чёрной черепахой, в случае смерти Цзян Чэна, он или на себя руки наложит, найдя в произошедшем и свою вину, или убьёт кого-нибудь другого. Об этом Цзян Чэну даже думать страшно, учитывая то, какая безумная жестокость просыпается в нём, когда несправедливо обижают или его, или Цзян Чэна. Сюэ Ян может поступить слишком непредсказуемо, если узнает все подробности новогоднего утра. — Ничего страшного, если в этот раз ты немного опоздаешь на занятия, — Цзян Чэн никогда не умел ругать его. — Но это в последний раз, хорошо? — Хорошо, — послушно отвечает Сюэ Ян. — Но и Вы, Учитель, больше не оставляйте меня. Что он скажет Сюэ Яну, когда вернётся? Что Цзян Чэн его больше никогда не оставит? Что иллюзий больше не будет? Что это в последний раз? Что Сюэ Ян больше не будет бояться остаться в одиночестве? Сколько раз он это уже говорил? Сколько раз было, что почти нарушал своё слово? Цзян Чэн мучится, его разрывает чувство вины. Цзян Чэн вернётся, обязательно вернётся, вот только поддержка Сюэ Яну нужна сейчас, а Цзян Чэна рядом нет. Сюэ Ян слишком скрытный и недоверчивый, чтобы позволить кому-то утешать себя. Он скорее ударит чужую руку, чем позволит коснуться своей головы или хотя бы плеча. «А-Ян, не падай духом, твоему учителю ещё не время умирать, — как же Цзян Чэн хотел бы иметь возможность передать эти слова своему Сюэ Яну! — Я ещё не вырвал из тебя ту тварь». — Хорошо? — Сюэ Ян повторяет манеру Цзян Чэна. Он лишь одним своим присутствием напоминает Цзян Чэну, ради чего он продолжает бороться. Даже если Цзян Чэн упал и не может встать, он должен ползти. Он должен оставаться в здравом уме, потому что у него есть те, кто нуждаются в нём. Цзян Чэн нужен — это всё, что необходимо ему для того, чтобы откинуть сомнения. Цзян Чэн никогда не будет доволен тем, кем он является и что делает. Однако, он хочет, чтобы Сюэ Ян был горд тем, что Цзян Чэн — его отец. Он сделает всё, чтобы Сюэ Ян был счастлив. Цзян Чэн всё выдержит, всё переживёт. Он обязательно со всем справится ради Сюэ Яна и ради Лань Сичэня. Ради них двоих Цзян Чэн сделает всё, что угодно. — Хорошо, — соглашается Цзян Чэн. Лань Сичэнь без стука заходит в покои. Улыбка сходит с губ Цзян Чэна, взгляд тяжелеет. Лань Сичэнь замечает Сюэ Яна, поэтому не произносит и слова. Сюэ Ян не отстраняется от Цзян Чэна, наоборот сильнее обнимает. Не стесняется, а наоборот ревностно отстаивает каждый момент ласки. Однако, его взгляд достаточно красноречив, чтобы Цзян Чэн всё понял. — А-Ян, меня не будет некоторое время, — Цзян Чэн сам отстраняется. — Некоторое время? — переспрашивает Сюэ Ян. — Твой учитель уезжает поправить здоровье, — Лань Сичэнь отвечает за Цзян Чэна. — Возможно, его не будет несколько дней. Цзян Чэн просто кивает его словам. Лучше бы и он не сказал. Он не хотел бы обманывать Сюэ Яна, но и правду он сказать не может. Лань Сичэнь вроде и не соврал, но и подробности не объяснил, давая Цзян Чэну пространство для манёвра. — Вы же только что очнулись, — Сюэ Ян хмурится. — Разве вам можно путешествовать в таком состоянии? — А-Ян, тебе не стоит об этом беспокоиться, — отвечает Цзян Чэн. Сюэ Ян кидает нечитаемый взгляд на Лань Сичэня. Очень внимательно смотрит, прямо в глаза. Цзян Чэн не понимает, что стоит за этим. — Этому ученику стоит идти, — он широко улыбается, будто действительно не замечает недосказанности. — Берегите себя, Учитель. Он кланяется и Цзян Чэну, и Лань Сичэню, не забывает о приличиях. Когда он выходит, Цзян Чэн совсем меняется. Более собранный, холодный и рациональный. Вся мягкость ушла вместе с Сюэ Яном. — Где Цзян Усянь? — спрашивает Цзян Чэн вместо приветствия. — Он уже ждёт нас, — Лань Сичэнь достаёт из рукава чёрную тёплую накидку с капюшоном. Цзян Чэн быстро одевается и выходит наружу. Погода просто отвратная. Густой туман обволакивает землю, отчего всё кажется ещё более унылым, чем есть на самом деле. Неожиданно потеплело. Легче ли стало от этого? Ничуть. Цзян Чэн недоволен. Это затруднит слежку Лань Сичэня. План трещит по швам слишком громко. Он уже не может что-то отменить или перенести на другой день. Конечно, можно сыграть недомогание, да только Цзян Чэн очень плохой актёр. Что делать? Оставить всё, как есть? — Ты справишься? — уточняет Цзян Чэн прежде, чем идти куда-либо. — Не сомневайся во мне, — Лань Сичэнь подходит ближе, чем следует, говорит почти в ухо. Цзян Чэн игнорирует его попытки сблизиться. Он молча отходит на несколько шагов. Лань Сичэнь проглатывает обиду. Они не виделись целое утро, Лань Сичэнь успел соскучиться. Однако, всё, что он может получить, — холодность и отстранённость. — Эта псина вэньская всё ещё в Пристани Лотоса? — Цзян Чэна заботят другие дела. — Я видел её недавно, дева Вэнь направлялась к госпоже Цзян, — Лань Сичэнь изо всех сил старается вести себя так, будто всё хорошо. — Я покажу дорогу к повозке. Лань Сичэнь идёт впереди, показывая путь. Цзян Чэн смотрит на его ровную спину. Ему жаль Лань Сичэня, но в то же время выбора нет. Он должен со всем разобраться, должен всё понять в первую очередь для себя самого. Уязвимость, боль, страх… Кто виноват в том, что Цзян Чэн слаб? Кто виноват в том, что он сожалением вспоминает свои поступки? Детство, семья, проблемы? Нет. Он сам. Некого винить в том, что Цзян Чэн оказался там, где оказался. Он платит по счетам. Цзян Чэн очень чётко осознаёт: нет смысла жаловаться и постоянно пытаться найти причины, чтобы оправдать свою слабость. Вчера Цзян Чэн дал себе установку — не быть слабым. Однако, это не значит, что Цзян Чэн стал таковым за одну ночь. Этого мало. Мало просто подумать, мало сказать. Нужно что-то делать. Нужно всё брать в свои руки и делать хоть что-то. Он сожалеет о том, что потратил впустую много времени, что позволял себе верить оправданиям, что не нёс ответственность за себя. Больше этого не повторится. Хватит. Цзян Чэну стоило найти себе подобающее занятие вместо того, чтобы поддаваться рефлексии. Для него нормально, если кто-то другой проявляет слабость. Он это понимает и принимает. Но своя слабость — это отрава. Это самая мерзкая часть личности, которую Цзян Чэн ненавидит в себе больше всего. Он сожалеет, что позволял себе так часто поддаваться истерикам, что не контролировал себя. Ему жаль, что это выливалось на Лань Сичэня. Досадно. Досадно, что некоторые вещи нельзя понимать сразу, а только после того, как сам натворил ошибок. Увы, иногда человек совершенно не знает, как справляться с некоторыми жизненными ситуациями. Мало упрекать себя — нужно уметь справляться с теми днями, когда нет сил даже видеть кого-либо. Юй Цзыюань его другим воспитывала: сильным, стойким, упорным, хладнокровным, дальновидным. Узнай она, каким жалким стал Цзян Чэн — кричала бы несколько часов подряд, да и была бы права. Цзян Чэну самому противно от себя самого. Хотелось бы ничего не чувствовать. Хотелось бы идти вперёд несмотря ни на что. Вот есть же люди такие. Юй Цзыюань такой была. Цзян Чэн тоже хотел бы обладать такой же силой духа, как она. Юй Цзыюань умела взять себя в руки и сделать так, как должно, чего бы это ей ни стоило. Цзян Чэн восхищается ею, Цзян Чэн хотел бы быть, как она. Он должен быть сильным. Иное поведение его не достойно. Цзян Усянь ждёт их у крытой повозки. Невыспавшийся, зевающий, с такими большими мешками под глазами, что их сложно не заметить. Он сонно хлопает глазами и топчется по грязи — вот ещё один минус того, когда зимой приходит неожиданное тепло. Цзян Усянь одет в точно такое же ханьфу, как и Цзян Чэн. Рядом с ним стоит адепт. Вероятно, он будет управлять повозкой. Никто их не узнает, куда бы они ни поехали. «Цзян Усянь умеет хранить тайны», — с издёвкой думает Цзян Чэн. — Ну так что, всё хорошо? Едем? — Цзян Усянь жестом отсылает адепта на его место. За лошадьми нужно следить. Он как бы невзначай смотрит на Цзян Чэна. Обижен ли Цзян Усянь на него? Он вроде как несправедливо обвинён. Цзян Чэн не знает, да ему и по большому счёту всё равно. Единственное, что его заботит, — чтобы адепт не заметил слежку во время пути. — Глава Цзян, — Лань Сичэнь вежливо улыбается. — Я хотел бы попрощаться с Цзян Чэном. Цзян Усянь понимающе смотрит то на него, то на Цзян Чэна. Он скрывается в повозке, не желая тянуть. Цзян Чэн складывает руки у груди. Ему едва ли интересно, что же такое хочет сказать Лань Сичэнь. Каждое его слово услышат и Цзян Усянь, и адепт. Непроизнесённая просьба оставить их наедине не имеет никакого смысла. Они всё сказали друг другу ещё вчера, у пруда. Лань Сичэнь быстро оглядывается, проверяя, не наблюдают ли за ними. Он обеими руками берёт ладонь Цзян Чэна. Улыбается настолько тепло и успокаивающе, что Цзян Чэну приходится приложить больше усилий, чтобы продолжать играть равнодушие. Лань Сичэнь, наверное, думает, что Цзян Чэн тоже волнуется о том, как всё пройдёт. Да, переживает. Однако, ни вслух, ни даже самому себе признаваться он в этом не собирается. Лань Сичэнь разворачивает ладонь Цзян Чэна внутренней стороной вверх. — «У нас всё получится, обещаю, — он быстро выводит иероглифы указательным пальцем. Щекотно и обжигающе. — Не переживай ни за что. Помни, что я буду постоянно с тобой, даже если ты не будешь чувствовать моего присутствия». Лань Сичэнь использовал их тайный способ общения. Запретное оружие против решимости Цзян Чэна. Наверное, Лань Сичэнь хочет пробудить в Цзян Чэне определённые чувства и воспоминания. — Доброго пути, — негромко говорит Лань Сичэнь, с чувством целуя Цзян Чэна в середину ладони. Голодно, горячо, горько. Цзян Чэн бы соврал, если бы сказал, что в нём ничего не откликнулось в этот момент. Скорее наоборот. Сердце — предало — затрепетало. Дыхание стало поверхностным и быстрым. Жаркая волна мурашек пробежала от места поцелуя по всему телу. Что уж тут говорить, если губы закололо от желания? Видимо, Лань Сичэнь за ночь всё хорошо обдумал и проанализировал. Иначе бы он не смотрел так проникновенно и уверенно, почти не моргая. Понял, наверное, почему Цзян Чэн так сторонится его прикосновений. Понял ли? Что он об этом думает? Как решил поступать? Цзян Чэн может только догадываться. Цзян Чэн спокойно отнимает свою руку, делая над собой огромное усилие, чтобы не вырваться, как умалишённый, и не оттолкнуть Лань Сичэня. Хочется вытереть ладонь хоть о что-нибудь, да даже о себя. Да только Цзян Чэн не может сделать этого. Он не может избавиться от неприятного ему прикосновения, потому что это сделал Лань Сичэнь. Он никогда не будет оттираться от него, будто от грязи. Даже если внутри смешанные чувства от поцелуя, Цзян Чэн впитает его своей кожей. Единственное, на что хватает сил, — сжать ладонь в кулак. — Благодарю, — Цзян Чэн никак не меняется в лице, будто ничего не произошло, не происходит. Лань Сичэнь действует неожиданно и обезоруживающе. Лучшее, что может сделать Цзян Чэн, — это не поддаваться своим чувствам. Опускает взгляд и отворачивается, забираясь в повозку. Внутренняя отделка кардинально отличается от внешней. Если снаружи повозка невзрачная, совсем не бросающаяся в глаза, то внутри всё очень удобно и продуманно. Дверца за ним закрывается. Только когда Цзян Чэн садится напротив Цзян Усяня, он замечает, насколько напряжён. Они трогаются с места. Цзян Чэн с виду очень спокоен, да только он совсем не смотрит на Цзян Усяня. Не думал он, что, когда они окажутся наедине, атмосфера будет настолько тяжёлая. Или это он себя накручивает? Цзян Усянь устало трёт глаза: — Цзян Чэн, ты помнишь, что ты должен говорить Баошань Саньжэнь? — он явно не высыпается в последнее время. — Да, — односложно отвечает Цзян Чэн. — Хорошо, — Цзян Усянь сладко зевает. — Я завяжу тебе глаза, чтобы не произошло ничего непредвиденного. Насколько я помню из рассказов матери, великая наставница не любит, когда её видят чужаки. Цзян Чэн не отвечает, лишь смотрит на Цзян Усяня. Ему всё равно, к каким уловкам собирается прибегнуть Цзян Усянь. Цзян Чэн всё равно ему не поверит. Цзян Усянь неожиданно улыбается: — Говорят, Баошань Саньжэнь происходит из того же поколения, что Вэнь Мао и Лань Ань, — он весело сверкает глазами. — Мне интересно, как выглядели люди, живущие в те времена. Расскажешь мне, как она сохранилась? — Да. Цзян Усянь нервно прикусывает губу: — Цзэу-цзюнь приготовил тебе лекарств на дорогу. Беседа не ладится. На его поясе звенит колокольчик ясности и так же быстро утихает. Цзян Чэн тихо хмыкает — Цзян Усянь волнуется. Цзян Чэн невольно задаётся вопросом: вот как оно бы всё выглядело, если бы Цзян Усянь действительно знал дорогу к Баошань Саньжэнь? Если бы не предал? Он бы так же волновался, пытаясь отвлечь их обоих разговорами, как в старые добрые времена? Сердце ноет. — Цзян Чэн… — Цзян Усянь поджимает губы. — Я ведь не обманываю тебя. Как же искренне звучит… Если бы Цзян Чэн мог, он бы снова разбил лицо Цзян Усяня. Его раздражает звук голоса Цзян Усяня, лицо и даже то, как он дышит. Он бы сделал это, если бы не адепт, который как минимум услышит их брань и увидит их драку, как максимум — слухи поползут по всему ордену. Цзян Чэну не нужно это, поэтому он сдерживается. Если бы Цзян Чэн мог, он бы не поднял руку на Цзян Усяня даже в реальности. У Цзян Усяня красивое лицо. Не просто так он занимает четвёртое место в списке молодых господ. Цзян Чэн, помня, что натворил, боится, что мог сделать что-то непоправимое. Он прикрывает веки, показывая, что совсем не собирается продолжать разговор. Цзян Чэн верил когда-то. Верил, что их отношения, намеренно рушимые им самим, смогут быть такими же, как и до того, как небо раскололось и излило смерть на их дом. До того, как вместе с Пристанью Лотоса сгорело их детство. До того, как над Юньмэном поднялось кровавое знамя врагов. Цзян Чэн сам виноват, что разрушил их связь. Мир таков, что единственный и верный выбор оказывается дорогой в никуда. Цзян Чэн сожалеет. Когда-то они знали друг про друга абсолютно всё. Они хотели так много сделать, так много успеть. Каждый из них знал — они не подведут друг друга. Цзян Чэн заплатил за эти года выжженным шрамом внутри. Даже после раскрытия обмана, даже с обидой в сердце, он не жалеет. Даже зная, как всё обернётся в итоге, Цзян Чэн, снова оказавшись в том проклятом переулке, отвлёк бы на себя внимание. Цзян Усяня никогда не простят за его обман. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Некоторые поступки ранят так сильно, что в памяти остаются шрамы. Они и раньше много ругались. Оба упрямые, оба с характером. Они мирились каждый раз. «Ты уже говорил, что никогда не предашь ни меня, ни наш орден, — внутри поднимается крик. — Ты сам это сказал!» На этот раз они не помирятся. Цзян Чэн больше не может доверять Цзян Усяню. Все его слова оборачиваются бессмысленным, пустым звуком. Цзян Чэн хочет избавиться от этого. Даже здесь, даже в иллюзии его тошнит от общества Цзян Усяня. В нём бьётся чувство вины и боли, которое подбрасывает воспоминая об их былой дружбе. Два брата, которые готовы пожертвовать буквально всем друг для друга. Два брата, которые всё ещё стоят друг за друга горой, даже если находятся в ссоре друг с другом. Цзян Чэн понимает, что никогда не простит Цзян Усяня. Все его чувства нельзя передать словами. Чертовки больно, когда узнаёшь про обман близкого человека. В таком случае обман воспринимается как предательство — нет ничего более отвратительного между близкими людьми, чем ложь. Цзян Чэн хотел бы, чтобы всё было не так. Он действительно желает, чтобы их с Цзян Усянем взаимоотношения всегда были такими, как в детстве. К сожалению, так не бывает. — Цзян Чэн, проснись, — Цзян Усянь касается его плеча. Цзян Чэн вздрагивает. Кажется, он задремал. Он выходит из повозки, оглядывается. Они остановились посреди просёлочной дороги. Повсюду горы и серость. С неба падает снег, который тает, соприкасаясь с землёй. Цзян Усянь даёт знак адепту, чтобы он ехал дальше. Цзян Усянь даёт Цзян Чэну посох, чтобы он мог опираться на него и не споткнуться. — В той стороне находится деревня, Цзян Чэн, — Цзян Усянь направляется прямо в лес. — Там есть лишь один постоялый двор. Я буду ждать тебя там. Цзян Чэн молча идёт за Цзян Усянем. Он даже не спрашивает, где они находятся, хотя местность ему совсем не знакома. Даже грустно как-то от того, что история наверняка повторится. Цзян Усянь ведёт его к горе, чтобы потом пересадить своё ядро? Отвратительно. Даже при свете дня их тени длинны и темны. Потеря близких людей — самая страшная боль, которую только можно перенести. Наверное, вот почему меж ними, меж двумя братьями, не выросло взаимопонимание. Этот никчёмный мир не уготовил ни для одного из них широкой светлой дороги. Ложь во благо и замалчивание — меньшее зло, но ни в коем случае не добро. «О чём думает Цзян Усянь? — Цзян Чэн старается поспевать за ним. — Ах да… О том, что он в долгу перед нашей семьёй… Бестолочь! Дать бы хорошенько по голове разок-другой, чтобы вся дурь вылезла!» Цзян Чэн конечно этого не сделает. Он должен придерживаться своего плана. Лань Сичэнь должен быть где-то рядом. Цзян Чэна только это успокаивает — он здесь не один. Конечно же, рядом с ним Цзян Усянь, но это не одно и то же. Они стремятся к противоположным целям, поэтому Цзян Чэн не может чувствовать себя спокойно рядом с ним. Не зря же он пропустил Цзян Усяня строго вперёд, а не идёт рядом. Он готов ожидать от него чего угодно. Они выходят на какую-то тропу, которая ведёт к горам. — Дальше ты сам, Цзян Чэн, — Цзян Усянь достаёт повязку на глаза. — Помни, что ты должен делать то, что тебе говорят и ни на кого не смотреть. — Помню, — бурчит Цзян Чэн, позволяя Цзян Усяню сделать из него подобие слепого. — Цзян Чэн, будь осторожен, — Цзян Усянь хлопает его по плечу. — Хорошо? «Я всегда предельно осторожен», — Цзян Чэн цыкает, сбрасывая его руку со своего плеча. Он поспешно идёт вперёд, чтобы побыстрее скрыться от взгляда Цзян Усяня. Цзян Чэн поднимается в гору. Тяжело, но Цзян Чэн горд и упрям. Единственный его ориентир и помощник — бамбуковый посох. Он шагает с ровной спиной. Холодный ветер бьёт лицо, воет, как брошенный пёс. Он идёт, совсем ничего не видя. Повязка на глазах очень плотная. Он натягивает капюшон ниже, держит у шеи, чтобы было теплее. Руки быстро замерзают, как бы Цзян Чэн ни пытался спрятать их в рукавах. Оно и понятно — Цзян Чэн не может согреваться ни тьмой, ни светлой ци. Приходится идти, как есть. Цзян Чэн бы с удовольствием выпил горячего чаю, чтобы хоть немного согреть горло. Такой роскоши ему, конечно, сейчас никто не предоставит. Он уже давно не бывал где-то за пределами Юньмэна. Цзян Чэн чувствует, как отсутствие физической активности сказалось на его теле. Силы с каждым шагом покидают его. Он уже не тот, что раньше. Только характер заставляет сцепить зубы и идти дальше. Цзян Чэн сыграет свою роль до конца. Цзян Чэн не оглядывается, но старается прислушиваться. Он не слышит никого — гора действительно безлюдна. Только собственные шаги отвлекают от тишины. Цзян Чэн не знает, сколько времени блуждает. Судя по ощущениям, прошёл большой отрезок времени. «Где Лань Хуань? — Цзян Чэн тяжело дышит через нос. Он чувствует, как его стопы начинают замерзать несмотря на тёплую обувь и носки. — Надеюсь, он всё ещё рядом». Всё это уже начинает настораживать. Всё это странно. Цзян Чэн не знает, что и думать. Возможно, Цзян Усянь решил измотать Цзян Чэна. Уставший человек мыслит несколько иначе, нежели сытый и отдохнувший. Он более подвержен эмоциям, нежели разуму. Во всяком случае, критическое мышление уж точно перестаёт играть большую роль. Всё, к чему стремится человек, — к достижению цели, да побыстрее. Цзян Чэн думал, что всё не будет особо затягиваться. Цзян Усянь знает, что Цзян Чэн не совсем здоров. Вероятно поэтому Цзян Чэн рассчитывал на то, что ему не придётся долго взбираться на гору. Скорее всего у Цзян Усяня были другие планы. Однако, раз так, он продолжит идти вперёд. Всё это когда-нибудь закончится. Единственное, за что он беспокоится, — чтобы не заболеть. Иначе Лань Сичэнь его действительно никуда в ближайшее время не выпустит. Цзян Чэну этого не хотелось бы. Лань Сичэнь переживает за него слишком сильно. — Камо грядеши, господинъ? — негромкий голос раздаётся за его спиной. Цзян Чэн резко останавливается. Он уверен, что был очень внимателен всё это время. Цзян Чэн не мог не заметить чьё-то присутствие. Человек будто появился из ниоткуда — ну нельзя так тихо шагать. Можно было бы парить на мече, да только Цзян Чэн не чувствует ни единого колебания энергии. Формулировка вопроса очень странная, старая. Сейчас так никто не говорит. Цзян Чэн понимает, что у него спрашивают. Когда-то Юй Цзыюань заставляла его читать древние свитки. По её мнению в них было намного больше толку, чем в более современных рукописях, да и наследнику великого ордена следует знать больше других. «Это Вэнь Цин настолько в роль вжилась? — Цзян Чэн тоже постарается «подыграть», раз на то пошло. — Заранее готовилась?» — Я иду к великой наставнице Баошань Саньжэнь, госпожа, — отвечает Цзян Чэн, разворачиваясь. Да только играть он будет не в умного и послушного брата, а в глупого и прямолинейного. — Путь к еи горе давьно истеряли, — голос звучит знакомо, но это совсем не голос Вэнь Цин. Он сиплый, очень даже похож на старческий. «Как она смогла изменить звучание? Что-то выпила? — Цзян Чэн хмурится. — Ох уж ведьма! Да и где Лань Хуань? Решил немного выждать? Что ж… Ладно». — Я могу лишь надеяться, что найду её, — он крепче сжимает посох. — Чъто волити у еи просити? — вопрос достаточно наводящий. Цзян Чэну предлагают сыграть отведённую ему роль. Что там Цзян Усянь говорил? Представиться сыном Цансэ Саньжэнь? Разжалобить давней историей, как якобы ему в детстве рассказывали историю про великую бессмертную, которая поможет, если он окажется в безвыходной ситуации? Ни в коем случае не раскрывать то, кем Цзян Чэн является на самом деле? — Я хочу попросить её помочь моему сыну, Сюэ Яну, — Цзян Чэн начинает вести этот разговор совсем в другое русло, нежели предполагалось. Ему даже интересно, как отреагируют на его слова. Молчание долго не затягивается: — Господинъ млад, — правильное замечание, у Цзян Чэна пока не может быть детей. Ему ещё и двадцати нет, да и на замужнего мужчину он не похож. «Вот и посмотрим, псина, как ты будешь тему менять», — Цзян Чэну доставляет даже какое-то удовольствие делать вид, будто он ничего не понимает и всему верит. — В нём нет моей крови, — отвечает Цзян Чэн. — Его родителем была улица, сейчас — я. Он не говорит, что Сюэ Ян ему не родной напрямую, а выбирает иную формулировку, чтобы объяснить это. Сюэ Ян уже давно воспринимается, как своё и родное. Этот непослушный и своенравный ребёнок слишком открыт и честен, чтобы его не любить. Цзян Чэн обязательно усыновит его. Он хочет, чтобы всё, что принадлежит ему, принадлежало и Сюэ Яну. Какая разница, кто Сюэ Ян по происхождению? Для Цзян Чэна имеет значение не его прошлое, но благополучие его будущего. — Чъто с нимь естъ? — судя по всему, Вэнь Цин решила притворяться до конца, как бы сильно Цзян Чэн ни вставлял ей палки в колёса. — Во время войны ему подсадили демоническую сущность, которая впоследствии оплела его золотое ядро, — Цзян Чэн кратко описывает положение давно известных дел. — Я хотел бы, чтобы его исцелили. — Чемоу думаети, что Баошань Саньжэнь помочи ти? — сложно определить, какие эмоции и намерения у человека, не видя его лица. — Чьих господинъ будети? «Мне дают ещё один шанс?» — Цзян Чэн усмехается. — Цзян Ваньинь, сын почивших Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня, — он отвечает чётко и ясно. — Брат Цзян Усяня, сына почивших Цансэ Саньжэнь и Цзян Фэнмяня. — Ся ученица родила дитя от мужа женатого… — в голосе отчётливо дребезжит грусть. — Вси, оставиши гору, не упокоили души своя. Цзян Чэну смешно слышать это. Как Вэнь Цин старается! Как слова подбирает! Цзян Чэна тошнит от каждого её слова. Странно, что Лань Сичэня до сих пор нет, но Цзян Чэну уже осточертело всё происходящее. Он замёрз, он вымотан, да и не собирается он больше слушать, как Вэнь Цин пытается всё исправить. Цзян Чэн намеренно уничтожил весь план Цзян Усяня. Он признался зачем он здесь и кто он. Что теперь? Она будет разговаривать о Цансэ Саньжэнь, пытаясь вынудить Цзян Чэна попросить вернуть ему золотое ядро? — Довольно, Вэнь Цин, — он подносит руку, чтобы сорвать повязку. — У вас с Цзян Усянем не получилось обмануть меня. Свет дня ослепляет. Ему требуется некоторое время, чтобы привыкнуть. Цзян Чэн протирает глаза, кое-как концентрируя взгляд. Перед ним стоит совсем не Вэнь Цин. Ростом женщина скорее с госпожу Вэнь. Седые волосы собраны в высокий пучок, который закручен на левую сторону. Белое ханьфу лишено каких-либо изысков. Цзян Чэн поражённо смотрит на неё, но никак не может разглядеть лицо. Оно размыто, как будто намеренно сокрыто в отличие от всего остального. Цзян Чэн не верит своим глазам. Лишь цветущие деревья мэйхуа придают пейзажу толику реалистичности. Их старые стволы и переплетённые ветки выглядят очень утончённо. — Кто хочеть переклюкати, господинъ Цзян? — спрашивает женщина. Цзян Чэн хочет подойти к ней, но он не может сдвинуться с места. Будто ноги к земле примёрзли, будто невидимая сила удерживает его. Цзян Чэн пытается ещё раз, но всё тщетно. Он хмурится, теряясь в догадках. Цзян Чэн ничего не пил в дороге, да и никакого странного аромата в воздухе не витает. Ему мерещится? Он всё ещё едет с Цзян Усянем в повозке, и ему снится сон? Но разве может присниться что-то настолько реалистичное? Может ли просто присниться что-то древнее и забытое, едва ли очерченное в старых летописях? Цзян Чэн никогда не читал о женских причёсках или ханьфу, чтобы тьма могла бы воспроизвести в его памяти столь чёткий образ. «Нет… Не может быть, чтобы всё это было правдой…» — Кто вы? — настороженно спрашивает Цзян Чэн. — Господинъ Цзян искал мя, — спокойно отвечает женщина. Цзян Чэн хмурится, по телу пробегают мурашки. Нет, это уже совсем бред. Такого быть не может. Цзян Усянь не мог его привести именно к той горе, где живёт Баошань Саньжэнь. Это просто нереально. Цзян Чэн в иллюзии. Точно. Вот почему всё оказалось так легко. Всё это — всего лишь вымысел. Неожиданно Цзян Чэн чувствует, как тепло наполняет его тело. Он перестаёт мёрзнуть, даже капюшон скидывает. Иллюзия его не обманет. Он останется в здравом уме и твёрдой памяти. — Господинъ Цзян, — Баошань Саньжэнь проявляет любопытство. — Аче выбьрати, господинъ хочети помочи собе ли сыну своему? Только великая бессмертная может иметь такой высокий уровень самосовершенствования, чтобы почувствовать отсутствие ядра, не касаясь запястий. Эта мысль приходит как-то запоздало. И всё-таки, Цзян Чэн до сих пор не верит в происходящее. Он будет стоять на своём до конца. — Единственное, что я хочу, — это излечить ядро А-Яна, — не задумываясь, отвечает Цзян Чэн. — Се ли право? — она вздыхает. — Человек, придяши на гору за господином, просити иное.. Это не мог быть Цзян Усянь. Он ждёт Цзян Чэна в городе, он не стал бы плестись за ним, свято веря, что Цзян Чэн должен идти сам. Да и Лань Сичэнь не настолько глуп, чтобы быть замеченным. Получается только одно — Лань Сичэня могло задержать только что-то во много крат сильнее его. Теперь понятно, почему Цзян Чэн чувствовал, будто находится совсем один. На гору впустили Цзян Чэна, но не Лань Сичэня. — Ти хотети жити длго? — Баошань Саньжэнь подходит чуть ближе. Однако, даже если она станет прямо перед Цзян Чэном, он всё равно не различит черт её лица. — Очень хотел бы, — честно признаётся Цзян Чэн. Цзян Чэн ничего не воспринимает серьёзно. Похоже, в иллюзии Цзян Усянь действительно не обманывал его. Он знает дорогу к Баошань Саньжэнь, и поэтому Цзян Чэн здесь. Хотя, что толку? Очередная трата времени. Ему бы сейчас в своих покоях план продумывать, а не ехать гуль пойми куда. Стоит, конечно, признать, что иллюзия уж слишком реалистичная, обширная, детализированная. Не то, что в прошлый раз. Сейчас Цзян Чэн действительно имеет все шансы поверить. Имел бы, если бы хотел остаться здесь. Цзян Чэн относится ко всей ситуации, как к нереальной, поэтому так честно отвечает на вопросы и задаёт вопросы, не боясь ничего. — Чему же молити не о собе? — спрашивает Баошань Саньжэнь. «Почему? — перед глазами стоит Цзян Яньли с небольшой шкатулкой в руках. — Разве это не очевидно?» — Это мой долг, — отвечает Цзян Чэн. Он хотел бы уйти, но пока всё ещё не может сдвинуться с места. Цзян Чэну ничего не отвечают. Как будто его слова заставили о чём-то задуматься. Легенда гласит, Баошань Саньжэнь и сама была когда-то ребёнком улиц. Верно, именно поэтому она не оставляет эту тему. — Господинъ Цзян молвил тако же яко друг мой, — Цзян Чэну кажется, что ему улыбаются. Цзян Чэн вскидывает бровь: — Как его имя? — конечно, он и не надеется, что знает этого человека. Понятно, что он давно уже умер. — Величали его Цзян Чи, — имя основателя ордена Юньмэн Цзян произносится с особой теплотой. — Бе же велик славою. Баошань Саньжэнь отводит взгляд, будто предаваясь воспоминаниям. Цзян Чэн не мешает ей. Она действительно была знакома с основателями великих орденов? Кажется, именно так было написано в летописях. Сотни лет прошли, а она всё ещё помнит о Цзян Чи? Должно быть, их дружба была очень крепка. Основатель ордена Юньмэн Цзян был странствующим заклинателем. Вполне возможно, что именно это сплотило их с Баошань Саньжэнь вначале их дружбы. Конечно, всё это — лишь догадки. Наверняка всё обстоит совершенно иначе. — Не могу утолити есмь скьрбь сына вашего, — она отбрасывает ностальгию. — Демоны оставити плоть опосле смьрти его. Ихъ нельзя изгнати яко духов.. Цзян Чэн и не надеялся. Возможно, если повезёт, он сам найдёт способ. — Достопочтенная госпожа, вы могли бы тоже ответить на один вопрос? — Цзян Чэн спрашивает просто из интереса. Баошань Саньжэнь кивает. — Как мне вернуться домой? — он спрашивает просто так, совершенно ни на что не надеясь. Баошань Саньжэнь молчит. Кажется, будто она вглядывается в глаза Цзян Чэна, пытаясь найти ответ там. Ходят слухи, будто Баошань Саньжэнь и будущее видит. Цзян Чэн не знает, почему он спросил именно это. Он не собирался верить ничему, что услышит в иллюзии. Не надеется, что ему скажут правду. Однако, попытаться стоило. Ему просто очень хочется вернуться домой. — Доля взвратити домови, госопдинъ. Цзян Чэн усмехается. Как красиво, поэтично и загадочно. Цзян Чэн принимает это. Пусть всё так и будет. Пусть его судьба поможет вернуться, укажет дорогу и придаст сил во время пути. — Давьно не была есмь в Юньмэне, — Баошань Саньжэнь грустно улыбается. — Господинъ Цзян можети взяти дар для Цзян Чи? Цзян Чэн не может ей отказать. Если она хочет что-то передать, Цзян Чэн выполнит её просьбу. Доставит подношение для Цзян Чи, вернувшись домой. Цзян Чэн положит его пред поминальной табличкой своего предка. — Конечно, госпожа. Баошань Саньжэнь срывает цветок сливы и протягивает Цзян Чэну. Беря его в руки, Цзян Чэн понимает, что цветок покрыт тонким слоем льда, который не тает. Это завораживает. Очень красиво. — Коупьно с нимь делати сей сад, — говорит Баошань Саньжэнь. Она касается груди Цзян Чэна.– Многа хвала, господинъ Цзян. Цзян Чэн не успевает сообразить, как у него начинает сильно кружиться голова. В груди чувствуется дискомфорт, Цзян Чэна то в жар, то в холод бросает. Он падает на колени прямо на камни. Он чувствует себя странно, но он пытается бороться с этим изо всех сил. Нет резкой боли, но контроль над телом быстро теряется. Слух и зрение нарушаются. Кажется, будто он слышит много беспокойных голосов, но никакой из них не может ни разобрать, ни узнать. Цзян Чэн перестаёт вообще что-либо видеть. Кажется, он заваливается на землю. — Ищя одино ти помочи, — успокаивающе говорит Баошань Саньжэнь. Её слова вызывают ещё большую тревогу. Она ласково гладит Цзян Чэна по голове. — Доля ожидати тя.