Сорванный лотос

Цзян Чэн дожидается глубокой ночи. Он лежит в кромешной темноте и внимательно прислушивается к тому, есть ли кто за его дверьми. Ему не терпится сбежать, но он соблюдает осторожность. Он не будет послушной игрушкой тьмы, не позволит швырять себя от иллюзии к иллюзии. Чего бы ему это ни стоило, он найдёт выход, он добьётся правды. Цзян Чэн не позволит издеваться над собой. Он встаёт с кровати и быстро одевается. Цзян Чэн постарается быть незаметным, однако, на случай, если он кого-нибудь встретит, легенда уже выдумана. Цзян Чэн скажет, что захотелось подышать свежим воздухом, что не спится и что хочется побыть одному. Будь его воля, он бы выбежал босиком, да бросился к пруду. Есть только одна проблема. Если его кто-нибудь так увидит, то уже ни о каком пруде не может быть и речи. Его тогда уже ни за что не оставят в одиночестве. И тогда плакали и месть, и возвращение, и весь остальной план. Он тщательно причёсывается и не забывает туго затянуть пояс и ворот. Не важно, в каком виде он предстанет пред Цзинь Гуанъяо. Единственное, что заботит Цзян Чэна, — это месть, убийство и собственное понимание справедливости. Цзян Чэн предвкушает битву. Он не чувствует кровожадности или зловещей радости. Цзян Чэн хочет отомстить. Отомстить за каждого человека, которому Цзинь Гуанъяо причинил зло. Цзян Чэн не собирается щадить его. Нужно будет использовать тьму — он использует. Сделает всё, чтобы Цзинь Гуанъяо перестал существовать. Голова его пуста. Нет ни одной мешающей мысли. Цзян Чэн знает, что у него есть лишь один шанс. А дальше будь, что будет. Цзян Чэн приоткрывает дверь своих покоев, проверяя нет ли кого поблизости. Спят даже слуги. Караульный отряд адептов сейчас совсем в другой стороне резиденции. Цзян Чэн выскальзывает наружу, тихо закрывая дверь. Прислушиваясь и постоянно оборачиваясь, он спешит по тайным тропам к тому самому пруду, где Цзинь Гуанъяо пытался утопить его. Он уверен, что именно это место является его спасением. Он действует слаженно и продуманно, все его чувства обострены до предела. Им руководят чистые инстинкты. Луна отражается в водной глади. Звёзды тихо мерцают далёкой красотой. Цзян Чэн останавливается, невольно залюбовавшись этим видом. У него может не получиться. Он прекрасно понимает это. Ему нужно доплыть до самого дна. Именно в тот момент он «очнулся». Его может выбросить в другую иллюзию, или он не справится и действительно умрёт. А умирать страшно. Умирать не хочется. По телу пробегает дрожь. Если Цзян Чэн умрёт, то уже никогда не сможет увидеть своего Лань Сичэня. Да и Сюэ Яну он тоже помочь не сможет. Почему-то перед самым последним шагом всегда сложно решиться. Если Цзян Чэн не умрёт сейчас, то может умереть после того, как снова овладеет тьмой. Вероятность выжить слишком мала, чтобы быть правдоподобной. Если Цзян Чэн умрёт, то готов ли он поступиться своими убеждениями и остаться в иллюзии, в которой всё хорошо? Готов ли он ради постоянного счастья заткнуть голос разума и просто притвориться, что он действительно дома? В этой иллюзии он увидит своего племянника или племянницу. В этой иллюзии Цзян Усянь не обманывал его. В этой иллюзии у всех всё хорошо. Почему бы не остаться? Почему бы не позволить себе быть счастливым? Какая разница, какой Лань Сичэнь обнимает Цзян Чэна? Они же оба любят Цзян Чэна всем сердцем и душой. «Лучше уж сдохнуть, чем влачить жалкое существование! — Цзян Чэн сжимает кулаки, отходя назад на пару шагов. — Я не буду жить в неволе! Не буду обманывать себя!» Он с разбегу ныряет в воду. Вода слишком студёная. Тело моментально обжигает холодом. Одежды мокнут, тянут вниз. Цзян Чэн гребёт изо всех сил, совершенно ничего не видя перед собой. Всего через мгновение его начинает пробирать озноб. Тело стремительно теряет тепло. Кожу начинает покалывать. Плавать в холодной воде — это чистое самоубийство. Он упрямо плывёт вниз, хотя всё его существо молит о том, чтобы выплыть и быстрее вернуться к теплу. Неумолимая слабость постепенно завладевает им. Каждое последующее движение даётся с трудом. На грудь давит тяжесть воды, воздуха недостаточно. Цзян Чэн дрожит от мороза. Цзян Чэн совсем скоро касается дна. Он смотрит наверх, понимая, что над ним всё ещё находится ночной небосвод. Если бы он вернулся, то горящая Пристань Лотоса стала бы его ориентиром и новым источником надежды. Однако, вокруг ничего нет. Только холодные воды, воспевающие ночь. «Почему я не возвращаюсь? — удушье сжимает шею. Хочется вдохнуть. — Почему я всё ещё здесь?!» Постепенно наступает утрата чувствительности. Цзян Чэн, чувствуя сонливость, едва ли может сопротивляться ей. Он слишком ослаб. Ледяная вода сделала своё дело. Ему не хватит сил всплыть или попробовать переплыть в другое место. Цзян Чэн щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то кроме темноты. Неужели надежды нет?! Цзян Чэн чувствует себя наивным дураком. Всё оказалось не так просто, как он думал. Как жаль, что он не знает другого шанса, чтобы вернуться назад! И что теперь?! Он, плавающий почти с самого рождения, утонет в иллюзии? Какая смешная смерть! Его теперь перенесёт в другую иллюзию? Похоже, придётся призвать тьму и каким-то образом разрушить всё, что его окружает, если это получится. Если нет — смерть будет его освобождением. Он хочет спасти себя. Он хочет, чтобы его спасли. «Если мы с Лань Хуанем более никогда не встретимся… — мысли путаются. Перед глазами начинают появляться тёмные пятна. Цзян Чэн из последних сил остаётся в сознании. — Лучше закончить всё это…» Смириться со всем — значит предать Лань Сичэня, предать их любовь. Цзян Чэн познал с ним великое счастье. Даже за то недолгое, что у них было, он благодарен. О такой нежной, искренней любви Цзян Чэн и мечтать не мог, разве что когда-то давно, в детстве. Цзян Чэн вкушал эйфорию с каждым услышанным словом, с каждым нежным поцелуем, с каждым горячим касанием. Он очень хотел бы ещё хоть раз увидеть Лань Сичэня. Попрощаться и попросить прощения за то, что собирается поступить эгоистично. Он надеется, что его простят. Цзян Чэн просто хочет быть верным Лань Сичэню. И душой, и телом. Цзян Чэн предпочтёт смерть, чем позволит тьме одурачить своё сердце. Нет, он не будет любить этого Лань Сичэня, совсем чужого и одновременно знакомого мужчину. Если не его Лань Сичэнь, значит, уже никто другой. «Лань Хуань, если ты не сможешь спасти моё никчёмное сердце… — он надеялся добраться до Цзинь Гуанъяо без проблем, однако, в жизни всё не так легко. — Вини во всём меня». Назад дороги не будет. Цзян Чэн взывает к тьме. Она откликается на его зов, накапливается вокруг него. Цзян Чэн не будет мучать себя понапрасну. Сначала он соберёт такое количество энергии, какое только удастся, и только потом впустит в себя. Будет больно. Будет очень больно, но Цзян Чэн разрушит эту иллюзию к чертям. Он потерпит. Он всё вытерпит. Главное — успеть выполнить всё, что он задумал. Вокруг Цзян Чэна вьётся тьма. Она помнит его, не противится его командам. Помня прежнюю мощь Цзян Чэна, она ждёт, когда ей снова воспользуются. Вспышка чего-то светлого ослепляет его. Цзян Чэн, изнемогая, прикрывает глаза, более не имея сил держать их открытыми. Тьма, отвлекаясь от него, терпит неожиданное поражение из-за мощного удара светлой ци. Крепкие руки обвиваются вокруг талии. Цзян Чэна стремительно вытаскивают из-под воды. Он почему-то сразу понимает, кто его спас, даже не открывая глаз. Только Лань Сичэнь касается так властно и осторожно одновременно. Воздух режет лёгкие. Цзян Чэн откашливается и громко, сорванно вдыхает ртом, бессознательно хватаясь за Лань Сичэня дрожащими ладонями. Однако, его руки настолько слабы, что Лань Сичэню приходится крепко прижимать его к себе, чтобы удержать на своём мече. Цзян Чэн упирается лбом в его плечо, не имея сил даже держать осанку. Лань Сичэнь высушивает их одежду и волосы заклинанием, но Цзян Чэну всё равно холодно. Он крупно дрожит в руках Лань Сичэня. — Душа моя… Ты слышишь меня…? — бормочет Лань Сичэнь, будто в бреду. — Сейчас я помогу… Сейчас… — Не нужно было меня спасать… — тихие слова даются легко. Цзян Чэн не собирается беречь этого Лань Сичэня, поэтому говорит, как есть. — Я хотел вернуться домой… Лань Сичэнь вздрагивает и напрягается. Он ещё крепче прижимает Цзян Чэна к себе. Цзян Чэн не пытается заглянуть Лань Сичэню в глаза. Ему всё равно, что он там увидит. Всё равно, понял ли Лань Сичэнь его намерения. И так же всё равно, что он при этом чувствует. Лань Сичэнь больше ничего не произносит. Его руки говорят за него. От них исходит тепло и светлая ци, проникающая под кожу. Цзян Чэна не собираются отпускать. Лань Сичэнь заполняет организм Цзян Чэна светлой энергией, чтобы не произошло ничего плохого. Цзян Чэн в относительном порядке. Тьма не успела осквернить его, но Цзян Чэн слишком долго находился в холодной воде. Его всё ещё знобит, даже несмотря на все старания Лань Сичэня. Цзян Чэн потратил слишком много сил, учитывая, что его тело и так не славится выдающейся выдержкой. Они спускаются с меча у входа в покои Цзян Чэна. Лань Сичэнь поддерживает Цзян Чэна под локти, помогая ему зайти внутрь. Лань Сичэнь молчит, ничего не говоря. Он не заливается слезами, не пытается выпытать, почему Цзян Чэн был на дне пруда, окружённый тьмой. Лань Сичэнь помогает снять верхние одежды и обувь, потому что знает, что Цзян Чэн не в состоянии этого сделать. Лань Сичэнь понимает, что лишние разговоры сейчас ни к чему, поэтому и действует быстро и чётко. Он укладывает Цзян Чэна на кровать, укрывая его одеялом. Цзян Чэн не сопротивляется — он ещё не до конца пришёл в себя. Лань Сичэнь выглядит спокойным, только Цзян Чэна не проведёшь. Он знает Лань Сичэня слишком хорошо, чтобы понимать, какой стресс он сейчас испытывает. Он мог не успеть, и Цзян Чэн бы «умер». Лань Сичэнь привык изображать благоговейное умиротворение, но ни одна его маска не способна обмануть Цзян Чэна. Даже здесь, в иллюзии, все эмоции Лань Сичэня без труда считываются Цзян Чэном, даже если он сам не хочет этого. Цзян Чэн не желает знать о чувствах Лань Сичэня, старается отгородиться от сопереживания. Однако, разве это возможно, если человек перед ним — точная копия его Лань Сичэня? — Я отлучусь ненадолго, — негромко говорит Лань Сичэнь, как будто Цзян Чэну не всё равно. Он окутывает его своей ци, которая постепенно согревает. — Постарайся не засыпать. Цзян Чэн никак не реагирует, только глаза прикрывает. Он мог бы сейчас сбежать, попытаться ещё раз сделать хоть что-то, но он даже не в состоянии выйти за пределы покоев. Если он снова призовёт тьму, то Лань Сичэнь непременно почувствует это и помешает ему. Цзян Чэн переворачивается на бок, подбирая край одеяла под ноги. Даже сейчас, под большим и тёплым одеялом, внутри как будто всё ещё остаётся холод. Цзян Чэн трёт руки и пытается согреть их дыханием. Он едва сдерживает внутреннюю истерику. Тягостно ярко чувствовать кожей отголоски каждого прикосновения к собственному телу, невыносимо слышать тембр голоса, мучительно принимать любовь, от которой тошно. Потому что это каждый раз сводит с ума. Всё это про праву принадлежит ему, Цзян Чэну. Всё это — совершенно не его. Пустое, чуждое, болезненное. Сложно абстрагироваться. Цзян Чэну хочется закричать от беспомощности и разгромить всё вокруг, потому что всё, что окружает его, давит на психику. В нём скопилось слишком много злости, которую хочется выплеснуть. Однако, его телом с каждым вдохом овладевает такая слабость, что Цзян Чэну даже хоть как-то пошевелиться не особо хочется. Похоже, прыгать в студёную воду было действительно плохой идеей. Однако, Цзян Чэн хотя бы попытался. Он надеется, что ему удастся выбраться отсюда. Даже если это займёт долгое время, хоть вечность. Цзян Чэн вернётся, потому что ему есть ради кого сражаться и для кого жить. Его ждут люди, рядом с которыми его душу заполняют мир и покой. Лань Сичэнь приходит не один. Судя по звукам и тихим приказам, они притащили бочку для купания и много тёплой воды. Цзян Чэн выбирает притвориться спящим, совершенно не желая говорить или видеть кого-либо. Слуги ведут себя совсем тихо, думая, что Цзян Чэн спит. Нет ненужных переговоров и лишних звуков. Сейчас единственное, о чём мечтает Цзян Чэн, — это тишина и покой. Он чувствует себя ужасно вымотанным. Цзян Чэн слышит, как выходят слуги. Он знает, что Лань Сичэнь будет его будить. Лучше «проснуться» самому, не слыша чужого голоса. Однако, Цзян Чэн этого не делает. Ему совершенно не хочется вставать. Лань Сичэнь, мягко ступая, чтобы не разбудить, направляется к кровати. Цзян Чэн незаметно приоткрывает глаза, наблюдая за ним. Цзян Чэн не знает, зачем это делает. Лань Сичэнь опускается на колени перед кроватью. Он явно погружён в свои мысли, поэтому не контролирует своё выражение лица. Его мимика пропитана сложными эмоциями. И боль, и жажда, и подавленность. Лань Сичэнь завороженно тянется к стопам, укрытым одеялом, и почти касается их. Почти. Настоящее касание он себе не разрешает. Цзян Чэн сторонится его. Пока Цзян Чэн не позволит, Лань Сичэнь не дотронется. Он едва дышит. Раскрытой ладонью по воздуху ведёт выше, как будто по голени, как будто оглаживает колено и повторяет контур бедра. Лань Сичэнь сжимает ладонь в кулак и отстраняется. Слышится тихий, тяжёлый вздох. Лань Сичэнь выглядит так, будто они всё ещё разлучены тьмой, будто он едва может справиться со своей тоской по Цзян Чэну. Возможно, Лань Сичэнь потому и медлит с «пробуждением» Цзян Чэна, потому что ещё не в состоянии взять себя в руки. Ему очень плохо. Так плохо, что ещё немного — и горькие слёзы хлынут по его щекам. Лань Сичэнь чуть подаётся вперёд, раскрывая губы, будто готов припасть хотя бы к одеялу, чтобы не чувствовать всего того, что не даёт ему вдохнуть полной грудью. Он сам не свой. Неслучившийся поцелуй обжигает. По телу Цзян Чэна бегут мурашки, сердце пускается вскачь. Жест, полный отчаяния и преданности. Лань Сичэнь тихо переживает свою боль. Он знает, что должен делать, чтобы Цзян Чэну было легче. Он держится, когда его никто не видит. Он держится, ради Цзян Чэна и их чувств. Лань Сичэнь, даже не произнося ни слова, клянётся, что будет спасать Цзян Чэна снова и снова, если это потребуется. Однако… Кто спасёт его самого? Кто спасёт Лань Сичэня от рвущейся каждый раз души, когда Цзян Чэн смотрит на него, как на чужого человека? Кто спасёт Лань Сичэня от груза, который он тащит за двоих? Кто спасёт его от того, что любовь всей его жизни теперь находится с ним, но своими мыслями и действиями на самом деле далеко-далеко? Не здесь, не с ним. Ресницы Лань Сичэня дрожат. Он поднимает голову, прикрывая глаза и несколько раз глубоко вдыхая, чтобы наконец успокоиться. Ему нельзя быть слабым, нельзя раскисать и нельзя расстраивать Цзян Чэна. Лань Сичэнь сжимает кулаки, настраиваясь на нужный лад. По нему видно, что он во всём произошедшем винит себя. Цзян Чэна обуревают смешанные чувства, пока он наблюдает за ним. Даже здесь, даже в иллюзии, видеть расстроенного Лань Сичэня — выше сил. Цзян Чэн очень хочет, чтобы Лань Сичэнь перестал… Что перестал? Мучаться из-за Цзян Чэна? Постоянно вытаскивать его из рук смерти? Снова и снова не сдаваться? Что, чёрт побери, перестал? Любить Цзян Чэна? Даже в иллюзии как это вообще возможно? А что может Цзян Чэн? Что он хочет сделать? Успокоить? Успокоить, когда сам же и треплет нервы? Обнять? Нет, Цзян Чэн не хочет никого обнимать. Он даже не сожалеет о своём поступке. Если бы было можно, он бы нырял в пруд столько раз, сколько бы потребовалось. И всё же, смотря на отчаянного, на несчастного и испуганного Лань Сичэня, сердце Цзян Чэна сжимается. — Счастье моё, просыпайся. Пока не время ложиться, — ласково зовёт Лань Сичэнь. — Пойдём, тебе следует искупаться. Вода тёплая, как парное молоко. Цзян Чэн открывает глаза, видя мягкую улыбку Лань Сичэня. Цзян Чэну помогают откинуть одеяло и сесть. Он совсем беспомощен. Призыв тьмы тоже забрал много энергии. Цзян Чэн пытается развязать свой пояс, да только пальцы путаются, не слушаются, подрагивают. Ему приходится собрать всё своё самообладание, чтобы позволить Лань Сичэню справиться вместо него. Цзян Чэн отворачивает голову, лишь бы не видеть этого. Хочется уйти от прикосновений. Гнетущая тишина всё давит и давит на Цзян Чэна. Далее он может справиться сам, кое-как распутывая завязки. Он тянется к пучку, чтобы распустить волосы, но его рука замирает в воздухе. — Закрой глаза, — Цзян Чэн не собирается смягчать стальной тон, как и не собирается показываться перед этим Лань Сичэнем с распущенными волосами. — Конечно, — Лань Сичэнь слушается, выдавливая из себя улыбку, как будто ранее не расчёсывал Цзян Чэна и не омывал его ноги. Лишь тогда Цзян Чэн распускает пучок, позволяя прядям разлиться по спине. В таком виде можно представать только перед супругом и детьми. Лань Сичэню даже этим указывают на его место. Такая мелочь, а как же важна, как она на самом деле отдаляет, как же бьёт по маске спокойствия, которая была надета с таким трудом. Цзян Чэн копошится, снимая и нижние одежды тоже. — Могу ли я помочь? — Лань Сичэнь протягивает руку, как бы прося опереться о него. Его, по-видимому, не оставляет надежда. Он выглядит таким лёгким и ненавязчивым. Лань Сичэнь очень старательно делает вид, что ему не больно, что ничего не происходит, что ему не хочется рыдать навзрыд. Цзян Чэн испытывающе смотрит на его руку. Разве это — не иллюзия? Не представление для одного зрителя? Тогда почему этот Лань Сичэнь не спешил «разбудить» Цзян Чэна и начать новое действие? Почему он сидел и пытался собрать себя по кусочкам, чтобы после этого наконец найти в себе силы улыбаться? Если всё не настоящее, то почему этот Лань Сичэнь ведёт себя, как абсолютно живой человек? Почему кажется, что он находится на грани нервного срыва? Почему Цзян Чэн беспокоится об этом? Цзян Чэн, скрепя сердце, принимает его руку. Лань Сичэнь крепко обхватывает его ладонь, не сдержав облегчённого вздоха. Цзян Чэн игнорирует это и старается не задумываться, как много этот жест может значить для Лань Сичэня. Ему помогают подойти к бочке и зайти внутрь. Цзян Чэн с удовольствием расслабляется. Вода чуть тёплая. Температура тела должна повышаться постепенно. Лань Сичэнь кончиками пальцев касается воды, медленно нагревая воду своей ци. Он остановится, когда сочтёт температуру воды допустимой. — Я могу помочь с омовением? — с надеждой спрашивает Лань Сичэнь. — Я буду держать глаза закрытыми. — Нет, — Цзян Чэн рубит с плеча, не раздумывая. Лань Сичэнь кивает, полностью принимая его выбор. Он открыто показывает, что не приемлет прикосновений без крайней на то необходимости. Цзян Чэн берётся за мыльный корень. Он в состоянии всё сделать сам. Он — не последний слабак. Намыливаясь, Цзян Чэн то и дело кидает взгляды на Лань Сичэня, проверяя, плотно ли прикрыты его веки. Конечно, никто за ним не подглядывает. Цзян Чэн хмурится, смотря на него. Всё это напоминает времена, когда Цзян Чэн ещё не ответил на чувства Лань Сичэня, когда Лань Сичэнь изнывал в своей безответной любви. Тогда Цзян Чэн так же не позволял им сблизиться слишком сильно, опасаясь, что не сможет держать ситуацию под контролем. Цзян Чэн отметает эти воспоминания. Он слишком вымотался, вот и приходят на ум всякие глупости. — Я могу тебя о кое чём попросить? — неожиданно спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн приподнимает бровь: — О чём же? — ему нравится, что вода становится горячее. — Пожалуйста, пообещай мне, что того, что произошло сегодня, никогда не повторится, — умоляет Лань Сичэнь, пытаясь совладать с голосом. Цзян Чэн молчит. Он ничего не может обещать, да и объяснять он тоже ничего не собирается. Он продолжает мыться, старательно не замечая повисшую тишину. — Подумай хотя бы о Сюэ Чэнмэе, — Лань Сичэнь, помня о приоритетах Цзян Чэна, пытается остановить его хотя бы так. — Он не справится с твоей… Он не может произнести это слово, но оно повисает в воздухе. Смерть. Да, Цзян Чэн умрёт для всех, кто живёт здесь, если уйдёт. Или это они умрут вместе с иллюзией? Ответ на этот вопрос едва ли заботит Цзян Чэна. Он разозлён очередным напоминанием о собственной беспомощности. — Замолчи! — Цзян Чэн отвечает грубо и резко. — Мне плевать на все твои доводы! Просто замолчи! «Я всё равно найду способ вернуться! Меня никто не остановит! — Цзян Чэну хочется закричать. — Даже если меня не будут оставлять ни на миг! Я всё равно сбегу!» Воспоминание о Сюэ Яне выводит Цзян Чэна из равновесия. Он отводит взгляд, надеясь, что с Сюэ Яном всё в порядке, что его кто-нибудь успокоил и сказал хорошее слово, пока Цзян Чэн вынужден прохлаждаться здесь. Сюэ Ян ведь ещё ребёнок, что бы кто ни говорил. Цзян Чэн знает, что он очень нуждается в поддержке. Сюэ Ян иногда может совершить необдуманные поступки, если очень сильно перенервничает. Цзян Чэн беспокоится за него, потому что оставил Сюэ Яна без присмотра. «Лань Хуань, А-Ян, подождите немного, — Цзян Чэн сильно сцепляет зубы, чтобы не завыть от сильных переживаний за них обоих. — Я скоро вернусь. Только подождите». Лань Сичэнь скорбно сводит брови и кусает губы: — Прошу тебя, не оставляй меня… — по щеке Лань Сичэня скатывается тихая слеза. Он бессилен в этой ситуации. — Ты ведь уже дома… Цзян Чэн кусает губы. На Цзян Чэна безотказно действуют слёзы Лань Сичэня, даже когда он помнит, в каком месте находится. Он теряется — ничего не может с собой поделать. Ком застывает в горле. Цзян Чэн сжимает кулаки, потому что очень хочется обнять, сделать так, чтобы Лань Сичэнь не плакал. Цзян Чэн тяжело вздыхает. Он не собирается продолжать этот диалог, иначе ещё больше расстроит Лань Сичэня. Каждая слеза Лань Сичэня всегда резала острым клинком по сердцу Цзян Чэна. Хочется побить самого себя, потому что даже здесь Цзян Чэн не может справиться с этим, потому что его сердце реагирует так же, как и на его Лань Сичэня. Цзян Чэн ненавидит себя за эту слабость. Однако, ум понимает, но сердце чувствует иначе. Лань Сичэнь легким движением руки стирает с кожи лица влагу, будто её там и не было. Ему не удалось пробить броню убеждённости, за которой спрятался Цзян Чэн. Однако, ему не привыкать сражаться за их любовь. — Моя отрада… — Лань Сичэнь вкладывает в это обращение все свои нежные чувства, хотя отголоски грусти всё равно не удаётся скрыть. — Я не отпущу тебя.