Сорванный лотос

Цзян Чэн всё утро пытается не думать о том, что он вчера делал перед сном. Он ещё никогда не фантазировал о ком-то, поэтому чувствует он себя странно и непривычно. Даосские мудрецы пишут в своих учениях, что мужчины не должны заниматься самоудовлетворением, так как это приводит к утрате энергии Ян, которая является подпиткой жизненной силы. Существуют какие-то исключения из правил, однако, Цзян Чэн никогда не вдавался в подробности. Цзян Чэн, честно говоря, немного стыдится своего поступка. Однако, сделанного уже не воротишь. «Лань Сичэнь далеко, вот всякие глупости в голову и лезут. Мне следует сконцентрироваться на важных вещах, — Цзян Чэн пытается сосредоточиться на изучении книг Не Хуайсана. — Нужно ещё Лань Хуаню письмо написать, да ткань выбрать». Раздаётся стук в двери, а затем они сразу же распахиваются. В покои заваливается Цзян Усянь вместе с какой-то книгой в руке. — Цзян Чэн, я принёс тебе подарок, — усмехается Цзян Усянь. — Чтобы день у тебя хорошо начался! — Какой ещё подарок? — бурчит Цзян Чэн. Вместо ответа Цзян Усянь прямо перед ним кладёт на стол ничем не примечательный свиток. Он загадочно улыбается, явно довольный собой. Цзян Чэн открывает его примерно до середины и широко распахивает глаза. Цзян Усянь принёс Цзян Чэну свиток с чуньхуа. Если бы эта была бы обычный свиток подобного рода, то Цзян Чэн бы закатил глаза или полистал бы от безделия. Но сегодня Цзян Усянь принёс Цзян Чэну сборник Лунъяна, а вчера Цзян Чэн занимался непотребствами. Поэтому Цзян Чэн хочет треснуть Цзян Усяня свитком по лбу, отругав за ребячество. Развлекающиеся мужчины на страницах как будто намекают Цзян Чэну на то, чего он ещё и не представлял с Лань Сичэнем ни разу. — Свиток полезный, у самого такой есть! Всё очень подробно описано, да и поз — куча! — Цзян Усянь нахваливает свой подарок. Его деликатность в этих вопросах, которой, к слову, нет, на некоторое время лишает Цзян Чэна дара речи. — Редчайший экземпляр! Кстати, в первых главах описано и даже показано, как себя правильно подготавливать перед… — Пошёл вон, Цзян Усянь! — Цзян Чэн краснеет не только лицом, но и шеей. Цзян Усянь всплёскивает руками: — Цзян Чэн, ну что ты ругаешься сразу? Ты ж замуж выходишь, а не женишься! Поэтому должен уметь делать приятно не только себе, но и главе Лань! Я помогаю тебе с обустройством счастливой семейной жизни! — Цзян Усянь строит из себя несправедливо обиженного, хотя в его глазах скачут смешинки. — Я понимаю, что ты сама невинность, и глава Лань пока тебя не касался, но после свадьбы ты должен будешь уступить в этом вопросе и… — Я сказал, пошёл вон, бесстыдник! — Цзян Чэн рывком поднимается, хватая несчастный свиток, наскоро сворачивая его. Цзян Усянь тут же отскакивает: — Но ты его прочитай, а то глава Лань с тобой от тоски исчахнет! Знаешь, Лани на самом деле ненасытные, одного раза за ночь им мало! — он, хохоча, уворачивается от удара книжкой, быстро прячась за ширму, которая стоит у кровати. — А, ну да, ты не знаешь, ведь ещё не…! — Цзян Усянь! — Цзян Чэн бегает за Цзян Усянем вокруг ширмы, размахивая свитком. — Умереть захотел?! — Ну чего сразу умереть? Я умирать не собираюсь! — Цзян Усянь удирает со всех ног. — Кто же будет с Лань Чжанем каждый день самосовершенствоваться? — Я спущу на тебя псов, Цзян Усянь! — Цзян Чэну до ужаса неловко. — Вот увидишь! Таких бесстыдников, как ты, свет не видывал! Он и с Лань Сичэнем никогда на такие темы не разговаривал, а тут Цзян Усянь вспомнил, кто на самом деле кого старше, и решил подсобить Цзян Чэну с личным счастьем. Цзян Чэн, конечно, не ханжа, да и весенние сборники его никогда особо не смущали. Однако, в контексте его будущего замужества, всё это принимает совсем другой оборот. Вместо каких-то безликих мужчин, Цзян Чэн упорно не может развидеть себя и Лань Сичэня в представленных позах. Учитывая, что Цзян Чэн только начал познавать эту сторону отношений, он ещё не готов к чему-то настолько разнообразному и новому. Цзян Усянь смеётся: — Но Цзян Чэн, подумай, какой шанс ты упускаешь! Кто ещё расскажет тебе о том, чего стоит ждать от Ланей в постели! — для него постоянные угрозы Цзян Чэна, что обилие воды в тофу. — Ты хоть знаешь, какой у них огромный… — Заткнись! — Цзян Чэну почти удаётся зацепить Цзян Усяня свитком. — Что ты ко мне прицепился с утра?! Без тебя разберусь! «Да я и без твоих рассказов видел какой размер у Лань Хуаня! — взгляд Цзян Чэна мечет молнии. — Чтоб меня так природа одарила, но, увы!» — А, это ты правильно! Читай-читай! Я тебе ещё книг подброшу! — Цзян Усянь заблаговременно отбегает за входную дверь. Из покоев видна только его голова. — За тебя столько приданого отдали, не могу же я отдать тебя в чужие руки настолько неготового к семейной жизни! Это же будет позор для меня! Смотри, как бы глава Лань тебя не вернул! Цзян Чэн не хочет знать, какие ещё свитки есть у Цзян Усяня. Цзян Усянь же, неугомонный и счастливый, рад, что вывел Цзян Чэна на эмоции. Они как будто вернулись в те времена, когда они были всего лишь детьми. — Цзян Усянь, да я тебя…! — Цзян Чэн запинается, замечая за дверьми Сюэ Яна. Он уже и забыл из-за выходок Цзян Усяня, что позвал Сюэ Яна к себе. Цзян Чэн тут же прячет свиток за спину, выпрямляется, да делает строгое лицо. — А-Ян, ты уже пришёл. Цзян Усянь, широко улыбаясь, подмигивает Цзян Чэну: — Не буду мешать, у самого дел по горло, — Цзян Усянь игриво натягивает языком щёку в характерном жесте. Цзян Чэн рад, что Сюэ Яну этого жеста не видно. Иначе бы Цзян Чэн не выдержал и придушил Цзян Усяня хорошенько. Цзян Чэн позволяет себе лишь кинуть на Цзян Усяня испепеляющий взгляд, да отвернуться. Он намеренно идёт к полкам со свитками и другими документами спокойным шагом, как будто держит в руках не весенние картинки, где никаких женщин и в помине нет, а обычный трактат. — Учитель, вы звали меня, — Сюэ Ян закрывает за собой дверь. — Да, А-Ян, звал, — Цзян Чэн якобы невозмутимо кладёт свиток вместе с другими и достаёт тот, который собирается отдать Сюэ Яну. — Я хочу, чтобы ты выучил все правила ордена Гусу Лань к третьему дню второго лунного месяца. На эту дату назначен Цинь Ин. Думаю, у тебя будет достаточно времени, чтобы подготовиться к тому, чтобы вступить в семью Лань. Они строго соблюдают все правила. — Конечно, Учитель, я всё сделаю, — Сюэ Ян, выражая почтение, принимает сборник правил. — Спасибо, что предупреждаете меня обо всём заранее. Я обязательно придумаю пути для обхождения этих правил. Цзян Чэн усмехается — находчивость Сюэ Яна порой не имеет границ. Он и сам считает большую половину правил полнейшей бессмыслицей. Цзян Чэн с уважением относится ко всем предкам клана Лань, однако, те, кто придумывали эти правила, больше похож на безумцев, нежели на обычных людей, имеющих счастливую жизнь. — Демонстративно правила не нарушай. Найди свой путь и поступай так, как считаешь нужным, — напутствует Цзян Чэн. — Ступай к себе. Цзян Чэн сейчас пойдёт к Цзян Яньли просить у неё помощи с выбором ткани. Он хочет сделать всё как можно быстрее, чтобы из-за него не затягивалось приготовление к свадьбе. Лань Сичэнь и так всё взял на себя. Разве может Цзян Чэн подвести его и не выполнить маленькое поручение так быстро, как только сможет? Сюэ Ян не двигается с места: — Учитель… — он сжимает сборник правил в руках. — Я ещё не закончил дела, А-Ян. Мы проведём время вместе позже, — строго говорит Цзян Чэн. — Или что-то случилось, а я об этом не знаю? — Учитель, этот ученик может спросить у Вас кое-что личное? Цзян Чэн приподнимает бровь: — И о чём ты хочешь спросить? — Этот ученик не хотел подслушивать, но глава Цзян сказал, что Вы не готовы к семейной жизни. Учитель, скажите, Вас заставляют выходить замуж за Цзэу-цзюня? — Сюэ Ян не на шутку разозлён, хоть и пытается скрыть это. — Учитель, Вы подчиняетесь из-за долга? Учитель, Вы на самом деле не любите его, да? У Цзян Чэна брови на лоб лезут. Он даже не знает, смеяться или плакать. Если бы Сюэ Ян услышал все рассуждения Цзян Усяня, то сразу же понял, о чём разговаривали взрослые. Однако, он услышал только последнюю часть разговора, если те крики можно назвать разговором, и сделал свои выводы. Что ж, это лучше испорченной репутации Цзян Усяня. Сюэ Ян и так о нём не лучшего мнения. — Ну что ты такое говоришь? Меня никто не может заставить делать что-то против моей воли, А-Ян, — Цзян Чэн поражается, откуда столько переживаний у Сюэ Яна. — Тем более разве Цзэу-цзюнь выглядит плохим человеком? Сюэ Ян не разделяет настроя Цзян Чэна: — Учитель, Вы — честный и добрый человек, хотя выглядите так, будто можете убить человека одним взглядом, — честно отвечает Сюэ Ян. Цзян Чэна, конечно, немного удивляет его представление о доброте. — Многие люди вежливы и улыбчивы, но их меч не дрогнет и на собственном ребёнке, если он им не будет выгоден. Цзян Чэн хмурится, прекрасно понимая, о чём говорит Сюэ Ян. И в роскошных домах, и в трущобах есть лицемерие и обман. Есть люди безжалостные, которые идут по головам ради своей цели. Есть люди подлые, которые любому своему злодеянию найдут оправдание и причину. За красивыми одеяниями и манерами нередко прячутся настоящие изверги. Чтобы встретить настоящих монстров не обязательно отправляться на ночную охоту. — Цзэу-цзюня выбрало моё сердце, А-Ян. Ни с кем более я бы не хотел познать счастье супружества, — может, Сюэ Ян ещё слишком юн для таких разговоров, но Цзян Чэн не считает правильным оставлять детей в неведении, не объясняя им вещи, о которых они спрашивают. — Цзэу-цзюнь — предан своей семье и благородным принципам. Он никогда не обидит нас с тобой, поверь мне. — Главное, чтобы он никогда не обидел Вас, Учитель, — усмехается Сюэ Ян. — Я обещаю, что всегда буду защищать Вас. От любого человека! Никто не посмеет причинить вам зло! — Умерь свой пыл, А-Ян, и не нарывайся на неприятности, — хмурится Цзян Чэн. — Помни о своём будущем статусе и ответственности. Ты помнишь, чему я тебя учил? Думай наперёд. Сюэ Ян склоняется в глубоком поклоне: — Слова Учителя — главные правила для меня. «Что это с ним сегодня такое? — Цзян Чэн вздыхает. — Может, волнуется перед переездом в Облачные Глубины? Его там совсем никто не понимает и не принимает». — Пойдём, А-Ян, я немного провожу тебя, — Цзян Чэн берёт свёрток с тканями. — Я пойду в Лазарет, а ты — к себе. Договорились? Предложение Цзян Чэна вызывает у Сюэ Яна восторг — его настроение сразу поднимается. Цзян Чэн не может отказать Сюэ Яну в небольшой прогулке. Он ожидал увидеть на его лице улыбку. Вот чего Цзян Чэн ожидать никак не мог, так это увидеть в Лазарете Лань Ванцзи, играющего для Цзинь Цзысюаня на гуцине. Он на мгновение застывает в дверях. Цзян Яньли жестом подзывает к себе. Цзян Чэн как можно тише проходит к ней. — Господин Лань сочинил целебную песнь для А-Сюаня, — очень приглушённым голосом поясняет Цзян Яньли. — Она должна помочь ему быстрее восстановиться. «Так вот почему его было не видно в последнее время, — Цзян Чэн мельком оборачивается на Лань Ванцзи. — Он работал, чтобы помочь нашей семье». Цзян Чэн даже не представляет, каково это — сочинять музыку. Да не просто музыку, а нечто, что поможет лечить кого-то. Для Цзян Чэна всё это — настоящая магия. Всё это не просто так. Необходимо безупречно изучить все музыкальные техники, чтобы мелодия работала так, как подобает. Всё это должно ещё и складываться в благозвучную композицию. Цзян Чэн понимает, что Лань Ванцзи не только за красивое личико называют Вторым Нефритом. Однако, Цзян Чэн не завидует ему. Вспоминая рассказ о детстве Лань Ванцзи и Лань Сичэня, Цзян Чэн понимает, что не хотел бы для себя подобной участи. И ни для Сюэ Яна, ни для ребёнка, который родится от Лань Сичэня, подобного не допустит. Дети с высоким статусом рано начинают учёбу — это факт. Кроме учёбы ещё существует много всего, что дети должны познать. Цзян Яньли с интересом поглядывает на свёрток: — А-Чэн, что это ты принёс? — Цзецзе, Лань Хуань прислал мне отрезы тканей для свадебных ханьфу. Я не уверен, что способен сделать хороший выбор, так что пришёл к тебе, ведь ты лучше меня разбираешься в этом, — Цзян Яньли и к церемонии побратимства ткань для Цзян Чэна выбирала. Она знает его вкус, а также прекрасно понимает, как подчеркнуть достоинства его внешности. — Я могу рассчитывать на тебя, Цзецзе? — Ох, я с радостью, А-Чэн! — у Цзян Яньли даже глаза заблестели от предвкушения. — Я так рада, что ты пришёл с этой просьбой именно ко мне! Мы выберем для вас с главой Лань самую лучшую ткань. — Спасибо, Цзецзе. Я приду чуть позже, чтобы не мешать вам сейчас, Цзецзе, — Цзян Чэн понимает неуместность своей просьбы в данный момент. — Пошли за мной кого-нибудь, когда будешь свободна. — В этом нет нужды, — неожиданно отзывается Лань Ванцзи таким тоном, будто и с ним беседа ведётся. — Вы не будете мешать. Я скоро закончу со всем. Цзян Яньли благодарно улыбается Лань Ванцзи. Она не хотела бы оставлять Цзинь Цзысюаня. Раз Лань Ванцзи говорит, что ему не помешают тихие разговоры, да шелест ткани, значит, это ещё лучше. Цзян Яньли ждёт, когда Цзян Чэн распакует свёрток. Конечно же, Цзян Чэн старается делать это как можно тише. Они начинают раскладывать ткань по полу. Отрезов оказывается больше, чем Цзян Чэн мог предположить. Ему кажется, что он столько оттенков красного за всю жизнь не видел. Здесь и холодные, и тёплые, и тёмные, и очень яркие тона. Лань Сичэнь прислал примеры с вышивкой и без неё, с жемчугом и драгоценными камнями. Цзян Яньли берёт в руки тёмно-красный, подобный крови, отрез и прикладывает его к лицу Цзян Чэна. — А-Чэн, отложи в сторону все тёмные ткани, — она придирчиво щурится. — С таким цветом у тебя нездоровый цвет лица откуда-то появляется. И приглушённые, розоватые тоже отложи. Мы на них даже смотреть не будем. Цзян Чэн послушно кивает и начинает откладывать то, что сказала Цзян Яньли, передавая ей только насыщенные красные оттенки. Без её помощи Цзян Чэн бы точно в тканях закопался. Лань Сичэнь дал ему такой обширный выбор, что в нём с лёгкостью можно потеряться, да в глазах рябить начнёт. Лань Ванцзи между тем заканчивает игру и прячет гуцинь в рукав-цянькунь. Цзян Яньли поднимается: — Благодарю вас, молодой господин Лань. Лань Ванцзи лишь кланяется ей в знак уважения. Он бегло смотрит на ткани. По его лицу как всегда не понятно, о чём он думает. Лань Ванцзи выходит, так более ничего и не сказав. Цзян Чэн не удивлён — для него это более, чем нормально. Цзян Яньли и Цзян Чэн снова возвращаются к своему занятию. Цзян Яньли прекрасно знает, что она ищет. Она то и дело отдаёт Цзян Чэну не понравившееся ей варианты. Цзян Яньли не нравятся и слишком яркие, немного ядовитые цвета. Цзян Чэн полностью согласен с ней, что такие ему не подходят. Ему они тоже не нравятся — глаза быстро устают. Цзян Чэн хотел бы иметь возможность смотреть на Лань Сичэня в свадебном ханьфу как можно дольше. Цзян Яньли важно, чтобы ткань была достаточно плотная. Облачные Глубины находятся в горах, поэтому вместо толики тепла можно ожидать лишь холодный ветер. Лёгкие ткани, конечно же, подарят образу изящество и мягкость. Однако, Цзян Яньли подходит к своей задаче слишком серьёзно, поэтому ставит удобство и комфорт Цзян Чэна во главу угла. В конце концов остаются лишь два отреза. — Цзецзе, какую ткань выбрать? — Цзян Чэн, держа отрезы в руках, поочерёдно поднимает то правую, то левую руку. — Не знаю, А-Чэн, — Цзян Яньли смотрит и так, и этак. Она и на прочность ткань проверяла, и на мягкость. — Они обе хороши. Раздаётся хрип: — Правую, — голос после долгого молчания тихий, совсем слабый. Цзян Чэн давится вздухом, едва не выпуская отрезы из рук. Цзинь Цзысюань смотрит на него своим привычным, высокомерным взглядом. Цзян Яньли шокированно оборачивается. — Правую, — более уверенно говорит Цзинь Цзысюань. — А-Ли, воды… Цзян Яньли спешит напоить его: — Какой благословлённый день! — у неё выступают слёзы от радости. — А-Сюань! Цзинь Цзысюань тепло улыбается ей. Он действительно может восстановиться полностью. Если раньше он просто лежал, не подавая признаков жизни, то сейчас он узнаёт людей и возвращает контроль над телом и разумом. Он всё понимает. Давно ли? Наверное, давно, раз сейчас он говорит не бездумные слова или звуки, а почти формирует предложения. Значит, он просто не мог подать знака, что всё слышит, не мог ответить. Всё-таки яд был действительно силён, раз его золотое ядро не смогло поглотить. Однако, общими усилиями, похоже, возможно поставить Цзинь Цзысюаня на ноги. «Лань Ванцзи действительно талантлив, раз смог сочинить что-то настолько сильное, — Цзян Чэн поражён умениями членов клана Лань. — Уже видны результаты». — Спасибо, — всё, что может сказать Цзян Чэн. Цзян Чэн бы хотел навсегда сохранить в сердце это мгновение. Однако, он собирает всё и уходит. Ему не место здесь. Цзян Яньли сейчас будет всецело погружена в Цзинь Цзысюаня. Она и так очень помогла Цзян Чэну. Что ж, раз Цзинь Цзысюань, который всю жизнь купался в роскоши и богатстве, сказал, что ткань, что была в правой руке, лучше, значит, Цзян Чэн уважит его выбор. Хоть и прежде между ними не было добрых взаимоотношений, но сегодня Цзян Чэн сделает исключение. Он приложит выбранную ткань к письму, оставшийся материал прикажет упаковать отдельной посылкой. Цзян Чэн, вернувшись к себе, не спешит звать Сюэ Яна и Вэнь Юаня. Он должен дочитать последнюю из трактатов, что выслал ему Не Хуайсан. Даже написание письма для Лань Сичэня Цзян Чэн оставляет на потом. Есть вещи важные и важнейшие. Увы, большая часть текста является бесполезной, и Цзян Чэн, как бы ни хотелось этого признавать, зря потратил на всё это столько времени. Тем не менее, Не Хуайсан не бездумно выбирал информацию. Оказывается, он предусмотрительно привёз Цзян Чэну именно те трактаты, которые описывали изгнание и уничтожение злых духов. Видно, старался. Надеялся, что сможет хоть как-то помочь Цзян Чэну. Цзян Чэн едва ли распространялся при Не Хуайсане о том, что именно за монстр сидит в Сюэ Яне, да и в подробности не вдавался. То ли Не Хуайсан всё у Не Минцзюэ выведал, то ли он знает и понимает намного больше, чем показывает. Цзян Чэн раздражённо ещё раз просматривает заметки, которые оставил на бумаге. «Разговорить Не Минцзюэ на нужную тему — это нужно быть гением дипломатии. Или он не спит на занятиях и всё внимательно слушает… Тогда почему он вечно проваливает экзамены? — Цзян Чэну что-то подсказывает, что слабый Не Хуайсан, вечно прячущийся за веером, намеренно с утра говорит «три», а вечером — «четыре». — Стоять! А Не Минцзюэ, за которым Не Хуайсан хвостиком ходит, пока его не решают тренировать, ничего вообще не почувствовал? Не Хуайсан откуда-то набрал трактатов с упоминаниями тёмных практик, а по экзаменам плох? Не Минцзюэ вообще ничего не смутило? Или Не Хуайсан его снова заговорил другими темами?» Цзян Чэн трёт глаза — не об этом сейчас ему нужно думать. О злых духах и способах избавления от них Цзян Чэн давно знал. Он пересматривает места, где оставил закладки. Да, здесь упомянут ритуал Гу, который тоже относится к тёмному пути. Люди, прибегавшие к созданию сосуда для тёмного духа, а потом к управлению им, заканчивали очень плохо. Да, для светлых заклинателей подобная техника — откровение, которое ни в коем случае нельзя проверять на практике. Однако, для Цзян Чэна, которого всегда беспрекословно слушалась любая нечисть, который ни разу не потерял контроль над армиями живых мертвецов, который сделал призраков своими шпионами, это всё — детские игры. Рассуждения каких-то древних тёмных заклинателей Цзян Чэн и вовсе читал, чувствуя назойливое желание закрыть эти глупости. Они на практике никогда не пробовали то, что Цзян Чэн использовал на ежедневной основе. Цзян Чэну было смешно читать, как эти умники заумными словами описывали то, как они при помощи тьмы оживляли каких-то соломенных кукол и трупы мелких животных. Баловство и только. Ну прочитал Цзян Чэн о мелких демонах, да призраках, ну и что? Как будто в этом было что-то полезное. Он и до этого знал, чтобы уничтожить нечисть, нужно избавиться и от её сосуда, телесной оболочки. Светлый путь предписывает именно этот путь для всех видов нечисти — упокоение, усмирение, уничтожение. Не Хуайсан, увы, не привёз ничего стоящего для Цзян Чэна, который имеет высокий уровень знаний и умений, который сам мог бы писать трактаты о тёмном пути. Невозможно найти то, чего никогда не существовало. Знания Вэнь Жоханя наверняка были уничтожены. Кто же знал, что сейчас Цзян Чэн бы всё отдал, чтобы всё прочитать? Он тогда украл только сведения о ядре. Теперь Цзян Чэну никто не может помочь, кроме него самого. «Эта мразь, Вэнь Жохань, не просто искал Чёрную черепаху, не просто отправил своего сучьего сына охотиться на неё, — Цзян Чэн недовольно хмурится. — Значит, он давно понял, что из телесной оболочки демоническую сущность можно забрать только одним путём…» Цзян Чэна прошибает холодный пот. К сожалению, его догадки были верны. Вэнь Жохань при помощи своих многочисленных экспериментов узнал о многом. Если бы демоническую сущность можно было бы выудить меньшими усилиями, то он бы это сделал. Цзян Чэн помнит, как они, голодные, искали вход в пещеру и то, как потом им пришлось сражаться без мечей. Цзян Чэну становится дурно от собственных мыслей. Так дурно, что воздуха перестаёт хватать, а тошнота подходит к горлу. Всё указывает на то, что при помощи светлого пути Сюэ Яна не спасти. Светлый путь за всю многотысячелетнюю историю своего существования не придумал ничего лучшего, чем уничтожать всё подчистую. Да и тёмный путь, как видно, иного варианта не предлагает. «Я не убью А-Яна… Ни за что и никогда… И сделать этого никому не позволю! Вырвать тварь тоже нельзя — она переплела ядро! Да чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт!!! — Цзян Чэн горбится над столом, закрывая лицо. Он чуть ли не рвёт на себе волосы в приступе безысходности. — Светлый путь здесь не помощник. Вообще бесполезен! Только тьма может обуздать подобное…» Если Цзян Чэн хочет помочь Сюэ Яну, то он должен снова вернуться на тёмный путь. Другого пути нет! Нет светлого пути, о котором он спорил с Цзинь Гуанъяо, нет другого выхода из колючих терний! Чтобы выбраться, придётся расцарапать до крови всё тело и лишь потом выйти к солнечному свету! Только вот всё сложнее, чем кажется, потому что исходного заклинания у него нет, есть лишь бесполезные рассуждения на эту тему. Никто до него так сильно не погряз во тьме. А если кто-то и погряз, то эти знания давно утеряны. Только вот проблема в том, что Сюэ Ян находится в сердце этих дебрей, а Цзян Чэн — снаружи. И чтобы хотя бы добраться до Сюэ Яна, нужно голыми руками разорвать все извилистые колючие преграды, омыть их своей кровью и слезами. Лишь тогда Цзян Чэн сможет хотя бы прорваться к Сюэ Яну. А чтобы его вывести из этих терний, не дав пораниться, Цзян Чэну придётся своим телом пробивать путь назад. «А если попробовать запечатать? — Цзян Чэн судорожно пытается соображать, пытаясь найти хоть какой-то выход кроме сделки с демоном или смерти Сюэ Яна. — Запечатать тьмой и поставить очень мощную печать, чтобы более Сюэ Яну никогда ничего не угрожало…» Только вот что будет с самим Цзян Чэном, если он вернётся ко тьме? Что будет с его измученным, ни на что не годным телом, которое и сейчас не может существовать без постороннего вмешательства?! Он согрешил слишком сильно, чтобы остаться невредимым. Он соприкоснулся с той неудержимой, разрушительной тьмой, что выходит из самого жерла преисподней. К этому никогда не прикасался ни один человек, к этому запрещено прикасаться. Цзян Чэн же пошёл на этот шаг, потому что по-другому нельзя, потому что иначе бы Сюэ Ян, как и многие другие, мог бы пострадать. Чёрную черепаху можно было победить только тьмой. Цзян Чэн чудом, просто чудом не умер после такого. Неужели, задача избавить Сюэ Яна от демонической сущности ему оказалась не по силам?! Неужели Сюэ Яну суждено, как и всем до него, умереть из-за твари, что сидит внутри него?! Неужели Цзян Чэн так и не сможет оградить его от всего зла, что выпало на долю Сюэ Яна?! Если Цзян Чэн вернётся ко тьме, то умрёт. В этом нет даже малейших сомнений. То, чему он объявил войну, сметёт его лишь одним своим отравляющим дыханием. Цзян Чэну страшно. Он только начал жить счастливой и полной жизнью. Он не хочет умирать! Он не хочет заканчивать свою жизнь тогда, когда у него всё только-только начало налаживаться! Почему всё так?! Разве Цзян Чэн не натерпелся? Разве он своё уже не выстрадал?! Разве он не отдал ядро за Цзян Усяня?! Разве не лишился родителей?! За что судьба так с ним?! Он же старался даже тьму во благо использовать! Почему всё так несправедливо?! Почему его жизнь постоянно лишает Цзян Чэна счастья?! Почему Небеса ставят выбор: или его, Цзян Чэна, жизнь или жизнь Сюэ Яна…? Он так любит Сюэ Яна! Он действительно видит в нём сына! Он так привязался к нему! Он не переживёт, если Сюэ Ян умрёт раньше него! Родители не должны хоронить детей! Не должны!!! Память подкидывает фрагменты иллюзии: Сюэ Ян на арене с перебитыми костями. Крики людей, проклинающих Сюэ Яна, нарастают в голове Цзян Чэна. Он будто снова там, снова не может ни пошевелиться, ни закричать во всё горло. Цзян Чэн снова в своём главном кошмаре: там, где он не смог уберечь Сюэ Яна. — Не надо… Только не его… — Цзян Чэн беспомощно скулит, понимая всю жестокость ситуации. — Только не его! Не его! Не его!!! Он не позволит иллюзии стать реальностью! Он не позволит сбыться своему страху! Никто не отнимет у него Сюэ Яна! Цзян Чэн сделает всё, что в его силах! И даже то, что ему не по силам, он сделать попытается! Его горячо любимый ребёнок не должен страдать. За что Сюэ Яну всё это? Он просто хотел выжить! Он хотел не сдохнуть в каких-то бараках. Человек не мог пойти на такие риски, как подселение сущности, от хорошей жизни. Потому что в такой ситуации человек собственную жизнь не ценит. Сюэ Ян пошёл на это всё, потому что не боялся умереть. Его жизнь была сплошным ужасом, где нужно было сражаться каждое мгновение. Кто бы вынес подобное? В случае неудачи он бы умер, как умер бы и на улице. Но при удаче, он мог бы хотя ненадолго вкусить хорошей жизни. Мучения во время подселения сущности были лишь каплей в море. Сюэ Ян, бедный ребёнок, пошёл в логово зла, не подозревая о цене своего поступка. В голову почему-то приходят слова Лань Ванцзи о том, что всё имеет свою цену. Это правда. Цзян Чэн едва ли смог расплатиться за себя самого. Но самое страшное в этом то, что Цзян Чэн очень чётко понимает: Сюэ Ян не в состоянии заплатить цену за свой выбор. Он случайно зарвался на силу, которая стоит над Цзян Чэном, на которую нельзя найти управу. Цзян Чэн не сможет убить демона. Это ему не по силам. Но и позволить расплатиться Сюэ Яну своей жизнью он тоже не может. Цзян Чэн понимает это так же ясно, как и необратимость этой расплаты. Вот, почему Цзян Чэн так спешит, вот, почему не откладывает этот вопрос на потом. Рано или поздно Сюэ Яну придётся платить. Единственное, чем может помочь Цзян Чэн — действовать на опережение. Цзян Чэн должен заплатить прежде, чем оплату потребуют с Сюэ Яна. А как же Лань Сичэнь? «Я Лань Хуаню себя обещал… — Цзян Чэн не принадлежит самому себе, ведь он связан данными им самим клятвами, проведённой помолвкой и любовью к Лань Сичэню. — Что мне делать?! Что мне, гуль побери, теперь делать?! Я поклялся… Я поклялся, что всегда буду с Лань Хуанем… Но и А-Яну я пообещал, что никогда его не оставлю!» Цзян Чэн тогда думал, что сможет сдержать каждое своё слово. Считал, что сможет сделать всех, кто ему дорог, счастливыми… Неужели он ошибался? Цзян Чэн отказывается в это верить! Он бездумно качает головой, как будто это поможет ему не нарушать своих обещаний. В ушах шумит. Он не хочет выбирать… Не хочет… Цзян Чэн беспомощно сжимает кулаки. Борьба с самим собой. Борьба двух похожих по названию, но несущих разное наполнение чувств. Борьба любви родительской и любви первой, верной. Осознание накрывает его волнами: он должен выбрать. Или Лань Сичэнь, или Сюэ Ян — ни в каком случае душа Цзян Чэна не получит покой. Кого бы он ни выбрал: Сюэ Яна или Лань Сичэня — Цзян Чэн не выберет себя. Ещё утром он готовился к свадьбе… Ещё утром он выбирал ткань, представлял церемонию и витал в мечтах. Как же больно падать обратно, туда, где, похоже, Цзян Чэну самое место, — на дно. «Небеса, умоляю… — Цзян Чэн не знает, что делать. — Матушка… Матушка!!! Как мне поступить?!» Он ненавидит себя. Он ненавидит себя так сильно, что едва может давить в себе вой! Хочется кричать во всё горло, но Цзян Чэн не может — на его крики вся Пристань Лотоса сбежится. Цзян Чэн сделал то, чего остерегался в самом начале: дал пустую надежду, обманул. Не важно кого: Лань Сичэня или Сюэ Яна. В первую очередь он неверен себе и своим принципам. Он сделал то, с чем всегда боролся. Если он выберет Лань Сичэня, то дальнейшая жизнь Цзян Чэну будет не мила! Он никогда себя не простит за то, что не спас Сюэ Яна. Если он позволит этому произойти, то никогда не сможет стать по-настоящему счастливым! Но если он выберет Сюэ Яна, то заберёт счастье у Лань Сичэня. Душа Цзян Чэна никогда не упокоится! Цзян Чэну больно! Он готов растерзать себя, только чтобы не выбирать! Ведь Цзян Чэн и сам не может отказаться от Лань Сичэня! Цзян Чэн стал зависим от него. Он — воздух Цзян Чэна, его самая верная поддержка, самый лучший, самый дорогой, самый близкий… Когда Лань Сичэнь улыбается для него, Цзян Чэну кажется, что он — самый счастливый человек на свете. У них скоро должна быть свадьба… Они уже помолвлены… Они уже принадлежат друг другу… Цзян Чэн вспоминает, как Лань Сичэнь был счастлив, когда Цзян Чэн согласился. Его глаза сияли нежностью и лаской. Они подарили друг другу всё, что имели. Они обменялись лентой и колокольчиком, отдали свои первые поцелуи, именно друг с другом они впервые разделили ложе. Они обещали сделать друг друга счастливыми. Сам Цзян Чэн говорил Лань Сичэню, что после свадьбы они будут просыпаться вместе каждое утро, что будут вместе работать и воспитывать детей. Цзян Чэн и Лань Сичэнь живут одной целью, одной мечтой. После всего, что между ними было, чему Цзян Чэн позволил случиться, он не может оставить Лань Сичэня одного, опустошённого и несчастного. После всего тесного, тихого, доверительного, когда они сгорали друг в друге, когда тянулись в объятья через сотни ли, когда пьянели только от встретившихся взглядов… Сердцебиение в какой-то момент становится столь сильным, что Цзян Чэну кажется, что он оглох. «Как я могу забрать у Лань Хуаня это всё…? — глаза у Цзян Чэна тусклые, залитые горечью. — Как я могу так обидеть его…? Это ведь даже не насмешка, не обман… Предательство, самое настоящее предательство… Я не могу и не хочу предавать Лань Хуаня. Только не его…» Лань Сичэнь не раз и не два говорил, что не желает никого, кроме Цзян Чэна. Ему не нужен никакой другой супруг. Только с Цзян Чэном он счастлив. Это были его, Лань Сичэня, слова. Слова, произносимые, пока он обнимал Цзян Чэна, во время поцелуев и обычного времяпрепровождения. Лань Сичэнь уже один раз чуть не потерял Цзян Чэна. Во время этого он был ни жив, ни мёртв. Цзян Чэн помнит, каким осунувшимся, вымученным, несчастным был Лань Сичэнь. Его руки… Его драгоценные, изящные, музыкальные руки были перемотаны окровавленными бинтами. Эти руки вырвали Цзян Чэна из холодных и цепких когтей смерти. Эти руки Цзян Чэн должен целовать за то, что он всё ещё жив. Он должен благодарить Лань Сичэня за то, что вытерпел его истерики и нервные срывы, за то, что не оставил наедине с кошмарами, за то, что помог перебороть иллюзии и снова стать тем Цзян Чэном, которого все знают. «Неужели этот Цзинь Гуанъяо, сын грёбанной шлюхи, оказался прав?! Я только, что, трепаться умею о том, что спасу А-Яна?! — Цзян Чэн скалится с попытке сдержать слёзы, чувствуя себя последним эгоистом. Неужели Цзинь Гуанъяо был прав, говоря, что на самом деле Цзян Чэн выберет собственное счастье благополучию неродного ребёнка? — Нет! Нет!!! Да будь он проклят вместе со своими насмешками! А-Ян будет жить…!» А как же всё-таки Лань Сичэнь? Лань Сичэнь помог научиться жить в ненавистном Цзян Чэну мире. Мире, где он слаб и ни на что не способен. В мире, где он ни на что не может повлиять, где не мог поначалу совершать даже простейшие действия. Лань Сичэнь помогал ему с омовением, с причёсыванием, с ходьбой на относительно небольшие расстояния, когда Цзян Чэн только-только нашёл в себе силы выйти из покоев. Если бы не Лань Сичэнь, восстановление Цзян Чэна заняло бы намного больше времени. Ни Сюэ Ян, ни Вэнь Юань не видели того, как штормило Цзян Чэна. Никто не видел. Только Лань Сичэнь не отходил ни на шаг, вместе с Цзян Чэном переживая моменты его сумасшествия. И вместе с Цзян Чэном он учился жить заново, быть осторожнее и терпеливее. Цзян Чэн чуть не сломался. Чуть не сломался, но Лань Сичэнь удержал его перед срывом с обрыва: он показал значимость Цзян Чэна. Он доказал и словами, и делами, что слова Цзян Чэна всё ещё имеют силу и власть, что его идеи значимы, даже если пока не имеют успеха у широкой публики, его тело, которое Цзян Чэн никак не мог и до сих пор не может принять, священно. «А если у меня будет ядро? — Цзян Чэн судорожно хватается за любую возможность уйти от тяжелейшего выбора. — Если оно будет стабилизировать тьму во время того, пока я буду помогать А-Яну?» Одного ядра для стабилизации энергии Инь такой мощи и уровня явно не достаточно, каким бы развитым это ядро ни было. Однако, везде можно найти выход — можно поставить защитное поле. Ставят же подобное на территории. Помогает от любой нечисти, если заклинатель имеет достаточно сил. Так почему нельзя наложить на сердце, например? Чтобы Цзян Чэн не скончался от его разрыва во время ритуала по запечатыванию демонической сущности. Если у Цзян Чэна будет ядро, то перед ним откроются неведомые никому до этого горизонты. Возможно, ему удастся соединить и тьму, и свет. Создать защитный барьер, используя энергию Инь и Ян. Почему нет, если это возможно? Ведь именно баланс этих энергий создаёт идеальные условия для всего живого. Что будет значить это для всего заклинательского мира, если гипотезы Цзян Чэна окажутся верны? Цзян Чэн пока об этом и думать не будет. Если это поможет Сюэ Яну, он будет счастлив. Для того, чтобы помочь Сюэ Яну, Цзян Чэн готов сделать даже невозможное. «Нам нужно срочно отправляться к Баошань Саньжэнь», — Цзян Чэн вскакивает, выходит из покоев, чуть ли не мчась к Цзян Усяню. С ядром есть реальный шанс, что всё получится. С ядром есть шанс, что все их с Лань Хуанем планы станут реальностью. Отношение к Цзян Чэну в ордене Гусу Лань будет совсем другое, если у него будет ядро. Они будут счастливой семьёй. Нужно всего лишь постараться, нужно вырваться из теней прошлого. Чем быстрее ему вернут ядро, тем быстрее он к нему привыкнет и вернёт навыки светлого пути. В таком случае тьма тогда перестанет так сильно вредить ему, ведь Цзян Чэн перестанет быть пред ней беззащитным. Цзян Чэн не может думать ни о чём другом, кроме как о том, что он хочет выбрать и Сюэ Яна, и Лань Сичэня. Он, как будто загнанный дикий зверь, ищет любой путь для спасения. Цзян Чэн заходит без стука: — Цзян Усянь! Цзян Усянь подпрыгивает на месте от неожиданности: — Ну полно, Цзян Чэн! Я понимаю, что ты — сама невинность, но подумай о главе Лань! — он даже не отрывается от документов. — Мужчина же в самом расцвете сил! Или ты решил его извести? — Когда мы пойдём к Баошань Саньжэнь? Цзян Усянь замирает. Его явно обескуражил вопрос Цзян Чэна. Цзян Усянь упрямо продолжает смотреть на документы, хотя на самом деле его взгляд застыл в одной точке. — Цзян Чэн, раньше тебя не интересовал этот вопрос, — его тон слишком спокоен, чтобы быть настоящим. — Почему ты вспомнил об этом сейчас? Цзян Чэн следит за Цзян Усянем сумасшедшими глазами: — Цзян Усянь, не уходи от темы! — ему не до шуток. — Когда? — Скоро, — ответ слишком уклончивый и неточный. Цзян Чэн чувствует неладное. Поведение Цзян Усяня кажется каким-то странным. Он пытается быть невозмутимым, хотя выглядит так, будто начинает сильно нервничать. Цзян Усянь всё ещё склоняется над бумагами, хотя видно, что его тело напряжено, как будто собирается отразить неожиданную атаку. В голову Цзян Чэна приходит страшная, пугающая мысль. Мысль, которая обрушивает все надежды и мечты. — Или хочешь сказать, что это невозможно? — Цзян Чэн опирается спиной о двери, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Ты всё-таки не знаешь дороги к Баошань Саньжэнь?! Говори, Цзян Усянь! Цзян Усянь мелко вздрагивает и поднимает ладони в сдающемся жесте: — Цзян Чэн, успокойся, не забывай, что у тебя сердце шалит, — он начинает говорить успокаивающим голосом, не давая Цзян Чэну ещё больше разойтись. — Я помню дорогу к Баошань Саньжэнь наизусть. — Точно?! — эта маленькая заминка, после которой Цзян Усянь ответил, не даёт Цзян Чэну покоя. — Ты не обманываешь меня?! — Точно-точно, — Цзян Усянь пугается неадекватного состояния Цзян Чэна. — Что случилось, что ты так нервничаешь? Цзян Чэн поджимает губы и прячет взгляд. Он слишком разнервничался, и его эмоции перехватили разум. Его и без того трясёт от стресса, а теперь ещё и Цзян Усянь будет у него всё выпытывать. — Расскажи мне, Цзян Чэн, ты можешь мне доверять, — уговаривает Цзян Усянь. — Мы же братья. «Братья… — Цзян Чэн хмурится. — Верно. Мы до войны делились всеми секретами, ничего друг от друга не скрывали». — Если у меня не будет ядра, я не смогу помочь А-Яну! — выпаливает Цзян Чэн. Повисает бесконечная тишина, которая в реальности длится всего пару мгновений. — Цзян Чэн… — Цзян Усянь настораживается, откладывая кисть. — Цзян Чэн, что ты задумал? — Если демоническую сущность нельзя убить в Сюэ Яне, тогда я её запечатаю. Без ядра, если я буду делать это лишь одной тьмой, то сдохну, не дотянув до конца ритуала, — Цзян Чэн сжимает кулаки, чтобы не дать слабину. — Другого выхода просто нет! Или у меня будет ядро, или… или А-Ян…! Цзян Чэн даже сказать вслух это боится, боясь притянуть неприятности. Он должен решить эту проблему. К сожалению, ему никто не в силах помочь. Цзян Усянь закрывает ладонью рот. Попытка сдержать сильные эмоции и заставить себя замолчать. Он знает, что Сюэ Ян значит для Цзян Чэна. Цзян Чэн ведь даже ругает Сюэ Яна, скрепя сердце. Цзян Чэн ещё до решения об усыновлении выразился весьма доступным языком: Сюэ Ян ближе и роднее ему, что простой ученик. — Ты сошёл с ума… Это вообще возможно осуществить? Думаешь, золотое ядро поможет тебе справиться с этим? — у Цзян Усяня такое выражение лица, что Цзян Чэн уже сомневается, стоило ли ему всё рассказывать. — Кто даст гарантии, что и с ядром ты не умрёшь после или во время задуманного? Снова собираешься пожертвовать собой?! А-Чэн, не спеши, подумай. — Я уже хорошо подумал. Я должен хотя бы попытаться, Цзян Усянь, — уверенно отвечает Цзян Чэн. — Если у меня будет золотое ядро, то всё получится. Я знаю это. Цзян Усянь совсем не верит всем этим заверениям. В его глазах отражаются сложные эмоции. Цзян Усянь тяжело вздыхает, осматривая документацию. Он сжимает кулаки, будто на что-то решаясь, будто ноша Цзян Чэна на него теперь упала. Он выглядит совсем растерянным, отчаявшимся и одновременно решительным. Цзян Чэн не понимает, почему на лице Цзян Усяня отображаются столь горькие эмоции. За что он так переживает? Что так тяготит его душу? — Глава Лань знает? — как-то совсем устало спрашивает Цзян Усянь, будто это не имеет значения. Цзян Чэн качает головой: — Я расскажу. — Сюэ Чэнмэй очень привязался к тебе. Постоянно к тебе после занятий бегает. Что он будет делать, если ты пострадаешь из-за него? — голос Цзян Усяня тускнеет, становясь каким-то железным, безэмоциональным. — В прошлый раз он как будто обезумел. Что будет, если тебя, Цзян Чэн, даже ядро не спасёт? Ты должен жить, Цзян Чэн! Подумай о других! Подумай хотя бы о Сюэ Чэнмэе! Цзян Чэн сильно сжимает челюсти. Цзян Усянь, не зная того, давит на старую рану. Сюэ Ян говорил, что хотел убить себя… Он взял вину за демоническую сущность на себя. Он ненавидел себя за то, что Цзян Чэн был смертельно ранен из-за него. Он во всём раскаялся тогда, пообещав быть лекарством для Цзян Чэна. Дело в том, что даже если бы можно было бы повернуть время вспять, то Цзян Чэн поступил точно так же. Он ни о чём не жалеет. Он защитил своего ребёнка. Точно так же, как когда-то Юй Цзыюань защитила его. Его тоже защитили… За него тоже не пожалели жизни… «Матушка…» — С каких пор родителям стало нормальным хоронить детей, а, Цзян Усянь?! — он не собирается на собственном опыте познать то, что пережила Цзян Яньли. — Что-то я не слышал от тебя таких рассуждений, когда Матушка спасла нас от Вэней! Считаешь, что тогда она не думала о нас?! Цзян Усянь распахивает глаза: — Я не то имел в виду…! — Она как раз-таки думала о нашем будущем! Если бы не она, то не было сейчас ни тебя, ни меня, ни нашего ордена! Она пожертвовала собой ради нашего благополучия! — Цзян Чэн перебивает Цзян Усяня, потому что в его душе вскипает злость. — А-Ян должен жить, как нормальный ребёнок! Никто никогда не должен узнать, что у него внутри! Если я выживу, то буду растить его, как собственного сына, если нет — то мне нужно подготовить к этому Лань Хуаня! Я с достоинством приму свою судьбу, какова бы она ни была! Но для начала я всё изучу и найду тот путь, который никому не навредит! Цзян Усянь трёт переносицу, поднимаясь из-за стола. Цзян Чэна разубеждать бесполезно — он не послушает. Сделает то, что решил, как бы Цзян Усянь ни пытался его уговорить. Кроме Цзян Чэна никто не сможет спасти Сюэ Яна. Однако, это сопряжено с такими рисками, что Цзян Усянь едва ли может смириться с этим. Цзян Чэн, его младший брат, пришёл требовать давно обещанное, практически пришёл к нему за помощью. Цзян Усянь не может оставить Цзян Чэна наедине с его бедой. Цзян Усянь не такой, Цзян Усянь — герой Юньмэна. Если Цзян Чэн хочет достичь невозможного, Цзян Усянь поможет ему. — Эй… Давай подождём до Нового года? Мне нужно всё подготовить. Никто не должен знать, куда мы отправляемся, — решительно заявляет Цзян Усянь, подходя ближе. Ему приходится отмести все сомнения, что до этого разрывали его. — Я приведу дела ордена в порядок, чтобы, когда мы вернулись, всё было в порядке. — Ты прав, орден важнее, — соглашается Цзян Чэн. — Ты мыслишь, как настоящий глава ордена. Цзян Усянь совсем не весело усмехается: — Я не настолько хороший глава, каким бы мог быть ты, — он пытается улыбнуться, но получается из рук вон плохо. — После войны наш орден поднялся благодаря тебе, сейчас ты бы справился со всеми делами быстрее, чем я. Ты намного достойнее этого статуса. — Не будь размазнёй, Цзян Усянь, — слова поддержки у Цзян Чэна довольно своеобразны. — Мы уже говорили об этом. Ты — это орден, а орден — это ты. Так что перестань придуриваться, продолжай делать, что должно, и перестань преуменьшать свои заслуги. Всё это было предписано Небесами. «Всего этого в глубине души хотел отец». — Вэнь Цин должна осмотреть тебя. Нам предстоит нелёгкий путь, особенно тебе, Цзян Чэн, — серьёзно говорит Цзян Усянь. Его глаза какие-то грустные, — Ты спасёшь Сюэ Яна. Я сделаю для этого всё, что в моих силах. А пока иди, набирайся сил. Цзян Чэн приятно удивлён поддержкой Цзян Усяня: — Я не забуду твоей помощи, — с благодарностью говорит он. — Но, Цзян Усянь, пообещай, что никто не узнает о том, что ты сейчас узнал. — Конечно, Цзян Чэн, я умею хранить секреты, — говорит Цзян Усянь, наконец возвращаясь в своё обычное, игривое настроение. — Твой гэгэ поможет тебе. Сделает всё, лишь бы тебе было легче.