Сорванный лотос

— Дядя, что привело вас в Пристань Лотоса? Лань Сичэнь, судя по его выражению лица, явно не знал о визите. Если бы знал, то точно рассказал бы об этом. Цзян Чэн немало удивлён тем, что Лань Цижэнь прилетел в Юньмэн. Да не на суд, который прогремел на всю Поднебесную, а сейчас. Это выглядит более, чем подозрительно. «Если бы было что-то срочное, он бы отправил гонца, — Цзян Чэн старается выглядеть спокойным. — Но нет, он приехал сюда сам». — Человек, с которым я хочу поговорить, никак не может прибыть в Облачные Глубины, — Лань Цижэнь озабоченно поглаживает бородку. — Дядя, возникли какие-то проблемы? — тон Лань Сичэня звучит так, будто он оправдывается. — Я собирался вернуться завтра. Лань Цижэнь качает головой: — Лань Сичэнь, тебе не о чем беспокоиться. В Облачных Глубинах всё спокойно, — он переводит взгляд на Цзян Чэна. — Молодой господин Цзян, мы можем побеседовать? Это звучит не как вопрос, а как утверждение. Лань Цижэнь обращается со всей возможной вежливостью, но Цзян Чэну кажется, что его сейчас арестуют, будто преступника. Лань Цижэнь, раньше не заинтересованный его личностью, теперь приехал, чтобы побеседовать. Лишь одно событие может быть для этого причиной. — Дядя, не могли бы вы посвятить меня в тему разговора? — Лань Сичэнь делает шаг к Цзян Чэну в неосознанной попытке защитить. Лань Цижэнь просил его не беспокоиться. Однако, Лань Сичэнь, похоже, уже обо всём догадавшись, совершенно не собирается расслабляться. Он знает Лань Цижэня достаточно хорошо, в отличие от Цзян Чэна. Его поведение в данный момент говорит о многом. — Я не хотел бы распространяться, — Лань Цижэнь, с присущей ему грациозностью, оглядывается, как бы проверяя, нет ли рядом посторонних ушей. — Дядя, мы уже разговаривали об этом, — улыбка Лань Сичэня становится более — натянутой — широкой. — Я говорил в тот раз как от своего имени, так и от имени Цзян Чэна. Разве стоит тратить на это время? — Лань Сичэнь, я прибыл побеседовать с молодым господином Цзян, — Лань Цижэнь настаивает. Разговор состоится, хочет этого Лань Сичэнь или нет. Цзян Чэн и раньше догадывался, что Лань Цижэнь не очень благоволит ему, как спутнику Лань Сичэня. Однако, похоже, всё хуже, чем он предполагал. — Тогда я пойду с вами, — с нажимом заключает Лань Сичэнь. Он явно не хочет оставлять Цзян Чэна наедине с Лань Цижэнем. Оно и понятно. Лань Сичэнь предпочитает отмалчиваться на тему отношения Лань Цижэня к его выбору. Лань Цижэнь против — это ясно, как день. Против Цзян Чэна, против свадьбы, против всего. — Лань Сичэнь, у тебя нынче много забот, — Лань Цижэнь, видимо, недоволен непослушанием Лань Сичэня, хотя держится очень сдержанно и вежливо. — Разве стоит отвлекаться на такие мелочи? Лань Сичэнь лишь невозмутимо улыбается. Лань Цижэнь упрям, но Лань Сичэнь ещё упрямее. Похоже, он твёрдо намерен держаться Цзян Чэна. Лань Сичэнь не станет безропотно выполнять чьи-то приказы, не отстаивая свою точку зрения. Он, хоть и молод, но настаивает на своём. Лань Сичэнь хочет быть с Цзян Чэном, чтобы знать всё, что скажет Лань Цижэнь. — Пристань Лотоса рада гостям, — Цзян Чэну наконец удаётся вставить слово в семейную словесную баталию. — Вы планируете остаться до завтрашнего дня и вернуться вместе с Лань Сичэнем? Лань Цижэнь задумывается. Вероятно, он не думал оставаться, но обстоятельства располагают к этому. Он давно не виделся с Лань Ванцзи, да и со слов Лань Сичэня Цзян Чэн понял, что нет каких-то нерешённых или срочных дел. Не то чтобы Цзян Чэн хочет, чтобы Лань Цижэнь остался. Однако, он должен сейчас показать себя, как хорошего хозяина и достойного человека. Неожиданный экзамен в лице Лань Цижэня не застал Цзян Чэна врасплох. — Если вас это не затруднит, молодой господин Цзян, — Лань Цижэнь предельно учтив и сдержан. «Как жаль, что Тётушка не является членом моей будущей семьи, — Цзян Чэн предельно ясно понимает, что беседу с Лань Цижэнем будет сложно назвать беседой. — С ней было бы легче». Однако, какой бы доброжелательной ни была госпожа Вэнь, влюбился Цзян Чэн именно в Лань Сичэня. Поэтому ему придётся очень постараться. Вряд ли он впечатлит Лань Цижэня — сомнительное желание. Нужно хотя бы расположить к себе. Это уже будет считаться успехом. Цзян Чэн окликает слугу: — Приготовь гостевые покои. Слуга кланяется и почти убегает. Сегодня слуги снуют с раннего утра — куча работы. Все главы орденов уезжают. Нужно привести в порядок покои каждого как можно скорее. Это огромный пласт уборки, стирки и всего остального. Необходимо также подать вкусный и красиво приготовленный завтрак, чтобы гости остались довольны. Теперь оказывается, что нужно подготовить покои для ещё одного достопочтенного господина. В Пристани Лотоса давно уже не было столько чужаков за один раз. — Прошу следовать за мной, учитель Лань, — Цзян Чэн уже знает, куда нужно идти. Зал переговоров, как ничто иное, подойдёт им. Ни о какой неофициальной обстановке речи идти не может. Цзян Чэн держится достойно и уверенно, не выдавая своих эмоций. Рядом с ним шагает Лань Сичэнь, будто личный воин. Цзян Чэн замечает в нём старательно скрываемую злость. Вероятно, он думал, что он уже всё решил. Однако, Лань Цижэнь считает иначе. «Что за накал страстей? — Цзян Чэн сцепляет челюсти. — Таким Лань Хуань уже давно не был». Они садятся за разными столами, соблюдая все правила приличия. Слуги подают чай. Цзян Чэн взмахом руки прогоняет их. Живот скручивает от смятения. Лань Цижэнь пробует чай первым. Цзян Чэн чувствует себя более, чем просто неуютно. Аура Лань Цижэня давит на него. Давит так, что может раздавить. Это будет не просто разговор. Здесь прозвучит объявление войны. Не войны в широком её понимании: с тысячами смертей, реками крови и невыносимыми лишениями. Но войны не менее тяжёлой и жестокой — противостояние старшего и младшего поколений. — Молодой господин Цзян, Лань Сичэнь некоторое время тому назад известил меня о намерении вступить с вами в брак, — Лань Цижэнь не ходит вокруг да около. — Он принадлежит к главной ветви клана Гусу Лань и является главой семьи. Полагаю, вам должно быть известно, какие обязательства лежат на нём. Цзян Чэн чувствует, как его гордость начинает показывать клыки. Цзян Чэн знает о долге главы, потому что когда-то он должен был стать главой своей семьи. Но он не стал. — Само собой разумеется, учитель Лань, — отвечает Цзян Чэн, стараясь выглядеть доброжелательным. Лань Цижэнь удовлетворительно кивает, поглаживая бородку: — Тогда почему вы всё ещё настаиваете на браке с ним? — он спрашивает так, будто саму идею брака Лань Сичэня и Цзян Чэна не рассматривает серьёзно. Это выбивает Цзян Чэна из колеи: — Я не понимаю вашего вопроса. Лань Цижэнь озабоченно поджимает губы. Верно, ему казалось, что его речи довольно просты. В этом он прав. На собраниях глав орденов речь более высокопарна и витиевата. Многим нужно иметь длинный язык, чтобы перехитрить окружающих и выдать злые намерения за великодушие. — Разве мне стоит говорить о нравственности и долге? — Лань Цижэнь отставляет пиалу, выжидательно смотря на Цзян Чэна. Но его действительно пока не понимают. — От Лань Сичэня должны понести как минимум одного наследника. Это его обязательство перед предками. Я уже подобрал деву, которая удостоится этой чести. Она привнесёт большой вклад в наш орден. За это будет уважаема и почитаема. Что касается вас, молодой господин Цзян, я не вижу ни одной причины, чтобы позволить ваш с Лань Сичэнем брак. Каждое слово Лань Цижэня отдаётся в Цзян Чэне болью. Всё внутри застывает от мысли, что уже есть кто-то другой, кто готов греть постель Лань Сичэня. Он старается не думать о том, каково это: понести ребёнка от Лань Сичэня, быть матерью наследника великого клана. Цзян Чэн старается не думать о том, что Лань Сичэня пытаются отобрать всеми правдами и неправдами. Потому что его тошнит от этих мыслей. Тошнит так, что, кажется, сейчас даже чай, что заваривал ему Лань Сичэнь, выйдет наружу. Цзян Чэн забыл, что у сорванных лотосов не созревают семена. Лань Сичэнь вмешивается в разговор: — Дядя… Лань Цижэнь резко поднимает ладонь, приказывая молчать. Ему нужно услышать ответ именно от Цзян Чэна. Цзян Чэн, слушая Лань Цижэня, не может не пускать его доводы в своё сердце. Он понимает их. Цзян Чэн был на той же стороне, когда разговаривал на эти темы с Цзян Усянем. Лань Цижэнь говорит правильные вещи, которые Цзян Чэн поддерживает. Этот брак действительно бесполезен с рациональной точки зрения. Брак Лань Ванцзи и Цзян Усяня уже одобрен Лань Цижэнем. Он породнит их кланы. В браке Цзян Чэна и Лань Сичэня нет не то что необходимости — пользы нет как таковой. Цзян Чэн понимает: его в ордене Гусу Лань не ждут. Если они сейчас выступят против Лань Цижэня, то наверняка столкнутся с множественными препятствиями и проблемами. Особенно тяжело будет Цзян Чэну. Он никому не нужен в Гусу, кроме Лань Сичэня. Все старейшины и семья находятся на стороне девы, которая выносит ребёнка Лань Сичэня. Цзян Чэну придётся бежать по лезвию клинков. Он уже бежит. — Учитель Лань, я понимаю, что у Лань Хуаня должны быть дети, и ни в коем случае не собираюсь препятствовать этому, — Цзян Чэн старается вложить в ответ всю душу и показать добрые намерения. — Лань Хуань имеет множество обязательств и забот. Он отвечает не только за благополучие собственного ордена, но и за Поднебесную. Прошу позволить мне приложить все усилия, чтобы укрепить власть Лань Хуаня и ордена Гусу Лань. Лань Цижэнь громко ударяет ладонью по столу: — Это просто безобразие! — он отчеканивает каждое слово. — Думаете вам, молодой господин Цзян, человеку, следующему пути тьмы, кто-либо позволит вмешиваться в дела нашего ордена? Цзян Чэну приходится сильно-сильно сжать кулаки, чтобы проглотить обиду. Он старался искупить свою вину, свой выбор. Цзян Чэн не будет жаловаться и рассказывать Лань Цижэню обо всём, что пережил. Только жалости ему не хватало. Но он действительно пытался иметь хорошую репутацию. Даже Лань Сичэнь приложил немало усилий, чтобы обелить Цзян Чэна. Однако, увы, даже если вся Поднебесная посчитает Цзян Чэна достойным человеком, Лань Цижэнь всё равно не изменит своего мнения. — Я уже долгое время не использую тёмный путь, — Цзян Чэн надеется, что эти слова хоть немного изменят мнение Лань Цижэня. — И более использовать не собираюсь. — Но и ядра у вас тоже нет. Вы не вернётесь на путь меча, — правда режет ножом по живому. На данный момент у Цзян Чэна действительно нет возможности вернуться на светлый путь. — Я знаю о вашем здоровье, молодой господин Цзян. Мне очень жаль, что вас постигла подобная участь. Вы — великий герой войны, ваши заслуги пред Поднебесной неоценимы. Но все они были из-за тёмного пути. При всём уважении к вам, молодой господин Цзян, вы уже запятнали себя тьмой. Вы знаете, какая у вас слава. Подумайте о Лань Сичэне. «Я думаю о нём постоянно», — душа разрывается на части. Неожиданно Цзян Чэн понимает: его не пытаются как-то унизить или оскорбить. Совсем нет. Цзян Чэн осознаёт одну очень важную вещь, которую может понять только тот, у кого уже есть дети. Лань Цижэнь не ругаться с ним приехал. Он приехал по-своему образумить их, потому что знает, какие проблемы ждут их в будущем. Лань Цижэнь выступает в позиции родителя, желающего Лань Сичэню только лучшего. Он уверен, что лучше будет без Цзян Чэна. Цзян Чэн не знает, может ли он поспорить с этой мыслью. Без него Лань Сичэню действительно будет проще, намного проще. Именно этого он желал Лань Сичэню когда-то: достойную и красивую супругу, много умных и послушных детей. Лань Цижэнь желает Лань Сичэню того же. Он не желает, чтобы Лань Сичэнь столкнулся по жизни с проблемами, с порицанием старейшин и осуждением за спиной. Лань Цижэнь поступает рационально и продуманно. Лучшего пути для Лань Сичэня и не придумаешь. Цзян Чэн опускает взгляд в пол. — Дядя, довольно, — Лань Сичэнь впредь не собирается терпеть. Он готов открыто противостоять даже Лань Цижэню. — Цзян Чэн — не только великий воин и благодетельный господин, но также человек большого ума и таланта. Он получил одно из лучших образований, что делает его выгодной партией. Вы должны помнить его впечатляющие разработки во время войны и неоценимую помощь с системой заклинаний для смотровых башен. Считаю, что никто более не сможет принести нашему клану столько почёта и процветания. Лань Цижэнь разочарованно вздыхает: — Лань Сичэнь, ты всё ещё не признал свою ошибку? Лань Сичэнь смотрит Лань Цижэню прямо в глаза: — Я не совершал никаких ошибок, дядя. Лань Цижэнь хмурится: — Лань Сичэнь! Ты осознаёшь, что ты говоришь?! — вероятно, он расценил ответ Лань Сичэня, как наглость и неуважение. — Решил доказать, что тьму и во благо можно использовать?! Какой пример ты показываешь остальным?! Хочешь, чтобы тёмных заклинателей появилось ещё больше?! Лань Сичэнь, те правила, что я приказал тебе вызубрить, так и остались для тебя пустыми словами?! Ответь мне, как звучит пятьдесят второе правило ордена Гусу Лань! Лань Сичэнь, мельком взглянув на Цзян Чэна, отвечает: — Строго запрещено водить дружбу с порочными людьми. — Я не наказал тебя за нарушение этого правила в надежде, что ты сам всё осознаешь и исправишься! Но теперь ты собрался усугубить одну ошибку другой! — Лань Цижэнь всё повышает голос. — Неужели ты позабыл, как был наказан твой отец?! «Так вот оно что, — Цзян Чэн внимательно смотрит на Лань Цижэня, осознавая его мотивы ещё больше. — Вот в чём причина вашего протеста». Ресницы Лань Сичэня вздрагивают. Эта стрела попала прямо в сердце. Цзян Чэн помнит, что рассказал ему Лань Ванцзи. Этого никогда не забыть. Лань Цижэнь же собственными глазами видел, как его брат рушил собственную жизнь. Как женился на женщине, которую ненавидел весь их орден и которая не любила своего мужа. Как он ушёл в уединение. Лань Цижэню пришлось взвалить на плечи все обязанности и растить маленьких племянников. Хотел ли он себе такой жизни? Хотел ли он позабыть о собственных желаниях, амбициях и чувствах? Нет. Кто захотел бы? Тем не менее, ему пришлось это сделать. Ради ордена, ради Лань Сичэня и Лань Ванцзи. Это оставило на его сердце неизгладимый след. У него не было поддержки. Он сам должен был быть поддержкой для всех и вся. Вероятно, именно после этого он перестал признавать всё, что противоречит его личным ценностям и правилам клана. «Вы никогда никого не любили? — Цзян Чэн пытается понять, почему Лань Цижэнь всё ещё один, почему у него нет ни супруги, ни детей. Нет собственной семьи. — Или вы запрещали себе любить?» В любом случае, Лань Цижэнь не имел на это ни права, ни времени. Для потомков он будет всего лишь одним из множества предков, едва ли чем-то выделяющихся. Всем всегда интереснее узнать про жизнь правителей, нежели чем о членах их семьи. История не запомнит трагедии Лань Цижэня — он лично сделал всё, чтобы это осталось в тайне от всего мира. Никто никогда не будет восторгаться его волей или его преподавательским даром. Однако, ему этого и не нужно. Единственное, чего он всегда хотел — чтобы у Лань Сичэня и у Лань Ванцзи было всё хорошо. Цзян Чэн чувствует по отношению к Лань Цижэню глубокое уважение из-за этого. Он всё ещё тот, кто пытается разрушить их связь. Но Лань Цижэня можно понять: кроме племянников у него никого нет. Голос Лань Сичэня дрожит: — Дядя… — в его глазах поднимается неподдельная, искренняя боль. — Молчать! — Лань Цижэнь не даёт ему договорить. Он тяжело вздыхает и продолжает более спокойным голосом. — Лань Сичэнь, ты с детства рос подле меня. Я всегда относился к тебе, как к родному сыну. Дядя всегда был строг к тебе в надежде, что ты будешь придерживаться праведного пути, и не хотел, чтобы ты повторил ошибки собственного отца. Лань Сичэнь молчит, потупившись. Он сильно сжимает кулаки, выглядит потерянным и оставленным. Сердце Цзян Чэна сжимается из-за боли за него, стремится приблизиться в порыве успокоить. Цзян Чэн не может — рядом Лань Цижэнь. Нельзя просто встать и обнять, прижав к груди. Если себя Цзян Чэн выгораживать не собирается, то сейчас он промолчать не может. Лань Сичэнь и так слишком часто сравнивает себя со своим отцом. Цзян Чэн не допустит, чтобы его мнение подтвердилось. — Учитель Лань, Лань Хуань — совсем не Цинхэн-цзюнь, — он не боится сказать больше, чем следует. — Я уверен, что Лань Хуань взял лучшее от своих родителей. Лань Цижэнь становится отрешённым: — Господин Цзян, я всё ещё не понимаю, зачем вам нужен брак с Лань Сичэнем, — он намеренно уводит разговор от темы прошлого. — Вы думаете, у вас будет в ордене Гусу Лань столько же власти, сколько было у покойной госпожи Юй здесь, в Юньмэне? У нас другие правила и традиции. То, о чём вы говорите — недопустимо. Так по какой причине вы так усердно усложняете положение вещей? Почему просто не можете оставить Лань Сичэня в покое? Нервы Цзян Чэна настолько напряжены, что он действительно пытается найти повод, из-за которого он решил выйти замуж за Лань Сичэня. Деньги? В Юньмэне их достаточно, чтобы Цзян Чэн всю жизнь ничего не делал. Власть? Слава? Цзян Чэн и сам способен достигнуть всего, чего только пожелает. «Причина? — Цзян Чэн не понимает, что от него хотят услышать. — Разве должна быть какая-то конкретная причина?» Цзян Чэн выпаливает, сам того от себя не ожидая: — Я люблю его. Тихие слова звучат так, будто Небеса обрушились. Они сильнее всего, что он сказал до этого. Верное, вечное, отчаянное. Он не сможет отдать Лань Сичэня. Не сможет, даже если на нём испробуют все пытки мира. Он полон болезненной решимости, которая раздирает всё внутри. Цзян Чэн чувствует себя таким никчёмным, таким беспомощным, как будто стоит один на один с тысячной армией лишь с мечом в руках. Его руки подрагивают, но он не сдастся и пойдёт до конца. Раз они с Лань Сичэнем решили, раз Цзян Чэн принял налобную ленту, значит, нет пути назад. Он впивается ладонями в своё ханьфу. Цзян Чэн редко говорил эти слова Лань Сичэню, стараясь быть не человеком слова, но человеком дела. Сейчас они вырвались сами собой. — Да что вы можете знать о любви в столь юном возрасте? — Лань Цижэнь как будто даже испытывает разочарование от того, что услышал подобное от Цзян Чэна. — Не думаю, что чувства невесты Лань Сичэня отличаются от ваших. Цзян Чэн дёргается, будто попавшее в капкан животное. Его измученное сердце безоружно. Не важно, хочет он что-то получить от Лань Сичэня или нет. Важно, что он не может предложить ничего, кроме своей обездоленной тернистой любви. «Не отличаются? Да как же? Как же её чувства могут не отличаться? — он искренне не понимает того, что только что сказал Лань Цижэнь. — Она знает, сколько у него сожалений, за которые он постоянно корит себя? Она боялась потерять его в бою? Она видела, с каким аппетитом он ест суп из корня лотоса? Она знает, как утешить его и поддержать? Она когда-либо слышала его ласковые речи? Она обнимала его? Как она может любить его, не зная, какой он человек на самом деле?» — Дядя! — Лань Сичэнь выходит из-за стола и склоняется до земли. — Моя душа принадлежит только Цзян Чэну! Он — моя единственная и искренняя любовь! Прошу, не заставляйте меня отказываться от него! Потому что я не отступлю! Цзян Чэн поражён тем, что произнёс Лань Сичэнь. Ладно, когда они вдвоём. Цзян Чэну где-то глубоко внутри нравится, когда Лань Сичэнь такое говорит. Но сказать это при посторонних, с непоколебимым намерением во всеуслышанье заявить о них миру. Лань Цижэнь сцепляет руки, будто и себя пытается сдержать от проявления эмоций: — Ступайте, молодой господин Цзян, — его голос ровно такой, как у людей, которые вот-вот готовы перейти на крик. Цзян Чэн мешкает, смотря на Лань Сичэня. Он не хочет уходить. — Я не задержу его надолго, — уверяет Лань Цижэнь излишне спокойным голосом. — Ступайте. Цзян Чэн кланяется и уходит из зала, но недалеко. Становится, будто стражник, за дверьми, подслушивает. Его не покидают напряжение и переживания за Лань Сичэня. Его выпроводили не просто так. — Лань Сичэнь, тебе действительно не стоит связывать себя узами брака с молодым господином Цзян, — в голосе Лань Цижэня слышна боль. — У тебя есть все шансы стать одним из самых великих членов нашей семьи. Сейчас ты принимаешь всё слишком близко к сердцу из-за молодости. Через несколько лет оглянешься назад и поймёшь, каким глупцом ты был. Цзян Чэн сжимает кулаки до белых костяшек. Его пожирает чувство вины за то, что Лань Сичэню приходится всё это выслушивать. Страшно потерять Лань Сичэня. Очень страшно. — Дядя, в будущем я буду сожалеть, только если послушаюсь вашего наставления, — чётко и громко отвечает Лань Сичэнь. — Уже слишком поздно что-либо менять. Лань Цижэнь надрывно кашляет, будто в приступе давней болезни: — Вы совершили поклоны пред Небом и Землёй?! — он как будто даже сам пугается своего предположения. — Нет… Цзян Чэн желает всё сделать по традициям, — голос Лань Сичэня звучит так, будто он жалеет, что тогда не настоял на своём. — Однако, я отдал ему свою налобную ленту. Дядя, прошу вас дать нам своё благословение. Цзян Чэн кусает губы от волнения, слушая это всё. — Воспитание Юй Цзыюань безукоризненно, — Лань Цижэнь называет её по имени, а Цзян Чэн за дверьми даже застывает. Он не знал, что Лань Цижэнь и Юй Цзыюань были настолько близки. — Жаль только, что она так и не выбила всю дурь из Цзян Усяня, и Лань Ванцзи поддался его влиянию. Мой лучший ученик… Совершил непоправимую ошибку. Лань Цижэнь говорит последнее с такой досадой, будто не доглядел за младшим и самым любимым ребёнком. Складывается ощущение, что больше всего его расстраивает даже не выбор Лань Сичэня, а выбор Лань Ванцзи. «Второй Нефрит — не козёл на верёвке, — Цзян Чэн цыкает. — Раз поклонился с Цзян Усянем, значит, тоже этого хотел». — Дядя, я хотел бы обсудить ещё кое-что. Цзян Чэну даже интересно, что Лань Сичэнь хочет сообщить. Он едва дышит, чтобы наверняка услышать каждое слово. — Что же? — устало интересуется Лань Цижэнь. — Насчёт Сюэ Чэнмэя, по первому имени Сюэ Яна, — Лань Сичэнь уточняет, ведь далеко не все знают, что Сюэ Ян в столь юном возрасте удостоился вежливого имени. — После свадьбы мы с Цзян Чэном хотим усыновить его. Он получит фамилию Лань. Цзян Чэн распахивает глаза. Он не просил об этом. Не решился бы попросить, даже если бы очень хотел. Фамилия Лань имеет огромный вес в обществе. Лишь одно её звучание внушает величие. Он более, чем наслышан о нравах в ордене Гусу Лань. То, что Лань Сичэнь собирается совершить, кажется просто невероятным. Цзян Чэн даже знать не хочет, как много правил своего ордена нарушит Лань Сичэнь, если всё-таки выполнит задуманное. — Что за вздор! Полномочия Верховного Заклинателя решил сложить?! — Лань Цижэнь шокированно возмущается. — Ты хоть понимаешь, как отреагирует общество? Хочешь бунт старейшин? Получишь, если будешь говорить такие глупости! Даже я их не усмирю! Лань Сичэнь, что за мысли тебе вложил молодой господин Цзян?! Что с тобой творится?! Раньше ты не был столь безрассудным! Цзян Чэн прекрасно слышит о всех последствиях, которые могут возникнуть. Ему стыдно за то, что он доставляет столько проблем. Лань Сичэнь так сильно любит его, что готов сделать невозможное. Это принесёт ему проблемы. Цзян Чэн принесёт. Цзян Чэн неспособен принять «правильный» выбор, неспособен отказаться от Лань Сичэня для его же блага. Единственное, на что он способен — быть опорой для Лань Сичэня в его начинаниях. — Дядя, это моё личное решение, — решительно отвечает Лань Сичэнь. — Я — глава семьи, поэтому прошу вас не беспокоиться насчёт старейшин. Как у Цзян Чэна, так и у Сюэ Чэнмэя, прекрасная репутация, вы сами об этом знаете. Если есть кто-то, кто не уважает Цзян Чэна, я сам с этим разберусь. — Ты хоть понимаешь, сколько традиций нарушаешь?! Какой ответ ты будешь держать перед предками?! — Лань Цижэнь ругается так громко, что Цзян Чэну не нужно даже прислушиваться. Всё и так слышно. — Как ты можешь говорить о его репутации?! Путь тьмы разрушает тело, но ещё больше он разрушает душу! Ты сам это знаешь! И всё ещё настаиваешь, чтобы он стал частью нашей семьи! — Душа Цзян Чэна чистая, как нефрит, и прозрачная, как лёд, — спокойно возражает Лань Сичэнь. — Человека не узнаешь по лицу, как море не измеришь ковшами, дядя. Лань Сичэнь никому не расскажет о том, что руки Цзян Чэна изуродованы из-за использования тёмного пути, будет хранить в секрете его проблемы с сердцем и уж тем более не признается, что психика Цзян Чэна пострадала больше всего. Лань Сичэнь не будет жаловаться на истерики Цзян Чэна. Не будет рассказывать, как ему порою треплют нервы. Как ненависть Цзян Чэна к себе может ядом литься на тех, кто подходит слишком близко, кто не хочет оставлять его одного в тяжёлые периоды. Не будет рассказывать о вспышках гнева, о том, каким нелюдимым он может быть, как боится подпускать к себе из-за искалеченной души, как иногда приходится переживать огромную боль и несправедливость. У него даже такой мысли не возникнет. Лань Сичэнь может сказать о Цзян Чэне только хорошее. Другого он попросту не видит. — Ради чего ты упрямишься? — Лань Цижэнь порицает всю эту ситуацию. — Если ты не хочешь жениться на деве, которую я выбрал для тебя, есть ещё сотня других. — Ради него, дядя, — чистосердечие пронизывает каждое слово. — И ради себя. Повисает молчание. Цзян Чэн даже подумывает, что Лань Цижэнь установил какой-то барьер, чтобы их не подслушивали. — Я глубоко разочарован, — заключает Лань Цижэнь. — Но всё же надеюсь, что ты сделаешь правильные выводы. Цзян Чэн слышит шорох и отходит на несколько шагов от двери. Он уже не различает слова, но, судя по всему, Лань Сичэнь прощается с Лань Цижэнем. Лань Сичэнь выходит из зала и оглядывается. — О, как хорошо, что ты не ушёл далеко, — Лань Сичэнь старается говорить весело, будто и не было никакого тяжёлого разговора. — Нам пора чего-нибудь поесть. Я заранее приказал принести еду для нас двоих в твои покои, ты не против? Он чересчур энергично себя ведёт, улыбается Цзян Чэну. Только Цзян Чэн не может улыбнуться в ответ и поддержать этот самообман. Лань Сичэнь пытается показать, что всё хорошо, но это не так. Они оба после разговора возвращаются с внутренним разладом. Цзян Чэн наблюдает за оживлённым поведением Лань Сичэня и внимательно его слушает. За всю дорогу он не вымолвил и слова. В покоях уже всё готово для их трапезы. — Как вкусно пахнет, — Лань Сичэнь доволен, что слуги выполнили его поручение. — Ты проголодался? Цзян Чэн не хочет, не может играть роль беззаботного человека. Лань Сичэнь видит это. Видит его тяжёлый, понимающий взгляд. Осознаёт, что прекрасные, большие, грустные глаза Цзян Чэна видят его насквозь. Приём, который он проделывает на людях, не пройдёт. Цзян Чэн смог бы притвориться, если бы перед ним был чужой человек. Это было бы не его дело, ему было бы всё равно. Но с Лань Сичэнем, с тем, кому принадлежит его сердце, он не в силах притворяться или замалчивать проблемы. — Я слышал всё, что сказал тебе учитель Лань. Ресницы Лань Сичэня вздрагивают, зрачки сужаются — он резко меняется в лице. Улыбка стекает с его губ, будто её и не было. Он пытался притворяться перед Цзян Чэном, чтобы не расстраивать его ещё больше. — Я… — Цзян Чэн делает паузу, пытаясь правильно подобрать слова. — Я сделаю всё возможное, чтобы стать для тебя достойным мужем, на которого ты сможешь положиться в любом деле. Лань Сичэнь берёт ладони Цзян Чэна и подносит к губам, чтобы поцеловать каждый пальчик. Цзян Чэн мысленно радуется, что они одни. — Счастье моё, просто будь всегда со мной рядом, — Лань Сичэнь, забывшись, улыбается по-детски искренне, хотя в его глазах блестят слёзы. — Я тебя больше жизни люблю, больше мира. Я выдержу все испытания судьбы, сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Цзян Чэн становится тихим, смущённым и нерешительным. Лань Сичэнь, выслушав столько всего от Лань Цижэня, всё ещё смотрит на Цзян Чэна так, как на единственное, что у него действительно есть, что только его, что никто не сможет отобрать. — Лань Хуань… — внутри всё трепещет от нежных слов. — Прошу тебя, не плачь… — Они пока не знают тебя, — Цзян Чэна будто и не слышали. Он проникновенно смотрит Цзян Чэну в глаза и говорит, будто не сможет успокоиться, пока не расскажет всё, что скопилось у него внутри. — Они не знают того, что ты никогда не обманешь и не предашь. Не знают, что твоё сердце полно преданности и сочувствия. Они не видели, как ты общаешься с детьми, как ты серьёзно подходишь к решению каждого вопроса. Они не знают, какой ты замечательный, какой ты справедливый и заботливый. Они пока видят только твою упоительную красоту, и поэтому им не увидеть всей картины целиком. Твоё доброе сердце на вес золота. Я вижу это, и они увидят. Цзян Чэна потрясает монолог Лань Сичэня до глубины души. Горло перехватывает. Если бы Лань Сичэнь знал, как он действует на Цзян Чэна, если бы только знал. По щеке Цзян Чэна скатывается горячая слеза. А ведь это он хотел успокаивать Лань Сичэня. Цзян Чэн хмурится — стыдится. Чего это он даёт слабину? Нельзя же из-за такого плакать. Они с Лань Сичэнем будут вместе, они добьются своего. «Нечего реветь, — Цзян Чэн отводит взгляд, ругая себя. — Всё же хорошо. Что за нелепая реакция?» Лань Сичэнь говорил такие слова, с таким чувством… Это не могло не растрогать Цзян Чэна. Невинная, ничего не ждущая взамен привязанность пробила броню, за которой Цзян Чэн прятал настоящего себя. Того, кто всегда наивно надеялся, что полюбит и будет любим. Того, кто мечтал, что встретит хорошего человека и счастливо проживёт с ним всю свою жизнь. Того, кто имеет ранимую душу, чьё нутро переполняют нежные чувства, кто жаждет показывать свою любовь. Того, кто не хочет стесняться себя и своего тела, кто желает, чтобы его любили таким, какой он есть. Того, кто признаёт: он человек, который тоже заслуживает счастья. Лань Сичэнь приподнимает его подбородок, как бы побуждая смотреть в глаза. Цзян Чэн смотрит. Взгляд Лань Сичэня никогда не меняется, когда он прикован к Цзян Чэну. Когда Цзян Чэн шёл на пути тьмы, он был таким же. У Лань Сичэня глаза человека, который готов истечь кровью за него. Глаза человека, который, даже имея тяжёлые раны и множество переломов, будет тащить Цзян Чэна на себе, если понадобится. Глаза человека, который против тысячной армии выступит вместе с ним. Плечом к плечу. У Лань Сичэня упрямая, нездоровая решительность. Ярость, которая преисполнена уверенностью и самопожертвованием. Отчаяние? Надежда. — Я просто хочу, чтобы ты знал: ты не несёшь ответственность за их предрассудки. Ты не отвечаешь за то, какие события происходят с людьми. Жизнь нельзя предсказать или контролировать. Мы всегда стараемся делать всё, чтобы было лучше, — Лань Сичэнь своим рукавом стирает мокрый след со щеки Цзян Чэна. — Ты не грязный, тебя не очернила тьма, ты не убогий. Дядя сам не ведал, что говорил. Всё, что ты делаешь, ты делаешь для блага других. Никто не сравнится с тобой в чистоте души. Цзян Чэн всхлипывает: — Лань Сичэнь, ты… — Я — не святой человек, ты знаешь это, как никто другой. Я предаю заветы ордена и не чувствую ни вины, ни стыда. Я пользуюсь своим положением для достижения личных целей и делаю только так, как считаю нужным. Во мне столько потаённой злобы на всех и вся, что мне порой приходится медитировать часами, чтобы успокоиться, — выпаливает Лань Сичэнь. — Но когда я смотрю на тебя, мне хочется стать лучше. Ты раскрываешь во мне самые хорошие стороны, смягчаешь моё сердце. Ты, зная все мои грехи, всё ещё смотришь на меня, как на достойного человека, всё ещё доверяешь мне во всём, всё ещё любишь меня. Я… Цзян Чэн прерывает его исповедь глубоким поцелуем. Он не будет ещё раз убеждать Лань Сичэня в том, что он — не его отец. Он покажет это своим отношением к нему. Цзян Чэн просто сделает всё, чтобы Лань Сичэнь был счастлив. Лань Сичэнь, не ожидавший поцелуя, неспешно притягивает его к себе, обнимает за талию. Цзян Чэн теряется во всём, что услышал, что хочет сказать в ответ, но не может, не умеет. Не привык он говорить о своих чувствах. Время перестаёт существовать. Цзян Чэн не знает, куда себя деть. Ладони Лань Сичэня спускаются ниже. Цзян Чэн не противится этому, не стесняется. Сам поддаётся, изгибается, чтобы Лань Сичэню было удобно. Цзян Чэн редко целует его первым. Но сейчас, именно сейчас, он готов сделать всё, что попросит Лань Сичэнь. Всё, что угодно, только чтобы ему было хорошо. — Я и мечтать не смел о том, что ты будешь моим, — Лань Сичэнь улыбается в поцелуй, по привычке сдерживает себя, не переходя черту. Лань Сичэнь не просит ничего, хотя Цзян Чэн готов на всё. Нежности хочется так, что мышцы сводит, что колени подгибаются. Тело слишком отзывчиво реагирует на прикосновения Лань Сичэня. Хочется, чтобы Лань Сичэнь касался не через одежду, чтобы можно было пропускать волосы сквозь пальцы, не беспокоясь о причёске. Цзян Чэн растерянно обнимает Лань Сичэня, притягивает крепко, пытаясь усмирить себя. Цзян Чэн не маленький. Знает, что это за жар в груди. Знает, почему ему хочется стянуть ханьфу с Лань Сичэня, повалить на кровать, подмять под себя и зацеловать. И не только целовать, а ещё и… Цзян Чэн сильно прикусывает щёку с внутренней стороны, чтобы отвлечься от бесстыдных фантазий. Он теперь понимает, как тяжело приходится Лань Сичэню. Тяжело усмирить себя, когда тот, кого ты желаешь, находится так близко. Цзян Чэн краснеет, понимая, что хочет большего. Хочет ближе, крепче, жарче. Он, облизывая, кусает свои губы — боится близости и невыносимо желает её. — Давай проведём этот день вместе? — Цзян Чэн даже своими речами пытается отвлечь себя. — Я обещал А-Яну прийти на тренировку. Пойдёшь со мной? Он не хочет разлучаться с Лань Сичэнем ни под каким предлогом. Цзян Чэн раньше никогда не испытывал такого. У него не было проблем с тем, чтобы отпускать Лань Сичэня на какое-то время. Это чувство он может сравнить только с голодом. Хочется постоянно касаться, слушать, смотреть. Цзян Чэну страшно погружаться в это состояние, он боится утонуть. Но сегодня, только сегодня можно? Можно же позволить целый день забирать внимание Лань Сичэня только себе? Лань Сичэнь улыбается его просьбе: — Я тоже буду скучать, — он берёт Цзян Чэна за руку и ведёт к столу, не замечая его внутренней борьбы. Он привык к границам и терпеливо ждёт, когда Цзян Чэн позволит их пересечь. — Тем более, что я смогу приехать только во второй день Нового года. Цзян Чэн огорчается, что его ждёт несколько недель без Лань Сичэня. Не так уж и долго. Головой Цзян Чэн это осознаёт, а вот сердцем — нет. Сердце подсказывает, что он, привыкший купаться во внимании Лань Сичэня, будет очень скучать. Они садятся рядом, соприкасаясь бёдрами. Никто не вспоминает о приличиях. — Лань Хуань, ты говорил, что плохо спишь, — Цзян Чэн краснеет, понимая, что говорит быстрее, чем думает. — Ты уедешь на некоторое время. Я подумал, может… Лань Сичэнь улыбается так, будто то ли он искренне не понимает, что Цзян Чэн хочет предложить, то ли так, будто он всё понимает и томно ждёт, чтобы Цзян Чэн произнёс всё вслух от начала и до конца. Цзян Чэн резко хмурится, начиная подкладывать Лань Сичэню мясную нарезку: — Ешь вот хорошо! — он старательно не смотрит на Лань Сичэня. — Тебе силы понадобятся! Бульона выпей, он для здоровья сейчас самое то! Лань Сичэнь откладывает палочки. Он неспешно склоняется к Цзян Чэну. Некоторое время смотрит на то, как Цзян Чэн старается делать непроницаемый вид. — Любовь моя, мне кажется, ты не это хотел сказать, — нежно замечает Лань Сичэнь. — Откуда тебе знать? Может, это и хотел, — Цзян Чэн начинает показательно жевать рисовую кашу. «Это что я такое говорить начал? — он сам себя отчитывает. — От Цзян Усяня бесстыдством что ли заразился?» Лань Сичэнь вздыхает: — Ты не хочешь рассказывать мне? Цзян Чэн смиряется. Он не хочет, чтобы Лань Сичэнь расстроился, тем более перед отъездом в Облачные Глубины. Цзян Чэна никто за язык не тянул — сам начал. Теперь надо довести мысль до конца. — Как я и говорил, ты плохо спишь, когда я далеко, — повторяет Цзян Чэн. — Поэтому мы могли бы… Эта ночь, она… Нет, Цзян Чэн, конечно, великий воин и на совете кланов кого угодно заткнёт. Да только не в состоянии он сказать такие смущающие вещи. Это всё кажется ему таким неприличным, что он готов сквозь землю провалиться. — Ты имеешь в виду, что хотел бы провести эту ночь со мной? — уточняет Лань Сичэнь. — Обязательно это так называть? — Цзян Чэн едва ли располагает силами, чтобы обсуждать эту тему. — Ты хоть понимаешь, как это звучит со стороны? Лань Сичэнь довольно улыбается: — Главное, что я понимаю, что ты хочешь сказать, — он будто опьянел после услышанного. Его голос стал глубже и медленнее. — Я могу рассчитывать, что это предложение имеет постоянную основу? — Ничего подобного, — отмахивается Цзян Чэн как можно более серьёзным тоном. — После свадьбы — пожалуйста, сейчас — нет. Я просто хочу, чтобы ты хорошо отдохнул перед дорогой. Если не хочешь — не надо. Лань Сичэнь целует его в ухо. Он пропускает все колкости Цзян Чэна мимо ушей, смотря в суть дела. Цзян Чэн приглашает его в свою кровать просто для того, чтобы они спали вместе. Лань Сичэнь понимает, что на большее рассчитывать не приходится. Однако, даже это для Цзян Чэна — огромный шаг для их сближения. — Думаю, мне будут сниться хорошие сны, если я буду обнимать тебя, — тем не менее Лань Сичэнь даже при такой удаче желает добиться большего. — Только если ты обещаешь впредь не притягивать меня так, что потом я проснусь практически лёжа на тебе, — отвечает Цзян Чэн. — В этом случае я не против. Зачастую, когда они флиртуют, их речи очень схожи с порядком обсуждения официального договора между представителями двух кланов. Они оба неосознанно переходят на официальный язык и витиеватые формулировки. Когда можно просто попросить спать в обнимку, они обговаривают возможные и недопустимые варианты развития событий. Однако, каждый из них знает, что соглашение будет составлено наилучшим образом — каждый из них готов пойти на компромисс и предложить выгодные условия. — А поцелуи на ночь? — Лань Сичэнь знает, что получит их в любом случае, но не может отказать себе в удовольствии подразнить Цзян Чэна. — Достаточно одного, — Цзян Чэн боится слишком распалиться. Он и так затевает опасную игру. — Ешь уже, ну! Остынет. Лань Сичэнь послушно возвращается к еде. Он сияет от счастья так, будто испил сладкой росы. Сегодня будет первый раз, когда они заснут вместе в одной кровати. Да, раньше они уже случайно засыпали вместе на полу. Недавно они также спали в кровати, но Лань Сичэнь в тот раз был в полностью одет. Сейчас же на них будут лишь нижние одежды. Сегодня будет совсем другое. Они идут на тренировочное поле вместе. Цзян Чэн очень старается не выдавать своих эмоций, а вот Лань Сичэнь наоборот широко и искренне улыбается. С их приходом все тут же отрываются от занятий и глубоко кланяются. Лань Сичэнь даёт знак продолжать. Они становятся рядом. Все немало удивлены приходом Верховного Заклинателя. Сразу и дисциплина становится безукоризненной, и адепты стараются изо всех сил, и учителя держат спину прямее. Никаких криков, никаких споров. Все делают только то, что должны. Меч Сюэ Яна видно издалека. Ни у одного из адептов нет и близко чего-то подобного. Цзян Чэн ни разу не пожалел о трате столь крупной суммы. Сюэ Ян заслуживает лучшее. По нему сразу видно, что Сюэ Ян — не рядовой адепт. Он не носит клановых одежд, упорно нося тёмно-синее ханьфу, которое ему когда-то купил Цзян Чэн. Его манера держаться тоже не свойственна рядовому заклинателю. Лёгкое — лёгкое ли? — пренебрежение соперником, обманчивые выпады, некая свойственная только ему своенравность. Улица никогда не уйдёт из Сюэ Яна. Цзян Чэн это прекрасно понимает и не желает ломать его. Сюэ Ян первым делом замечает Цзян Чэна и сразу же улыбается, его взгляд озаряется. На Лань Сичэня он смотрит лишь мельком. Он даже умудряется во время отработки поединка посматривать на Цзян Чэна, будто проверяя, не отвели ли от него взгляда, не привлёк ли кто-либо внимание Цзян Чэна. Сюэ Ян улыбается каждый раз, когда встречается взглядом с Цзян Чэном. «Не отвлекайся, А-Ян, — думает Цзян Чэн. — Ну что за поведение во время боя?» — Сюэ Чэнмэй хорошо справляется, — говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн тут же задирает подбородок: — Один из лучших учеников ордена, — он неимоверно гордится достижениями Сюэ Яна. — Ему даже музыка даётся. «В отличие от меня», — ну не силён Цзян Чэн в игре на музыкальных инструментах, что уж тут скрывать. — Он использует приёмы не присущие ордену Юньмэн Цзян, — Лань Сичэнь, с его невероятными знаниями во всех отраслях, прекрасно разбирается в каждой технике боя. — У вас такое позволено? — Его основа состоит из нашей техники, — поясняет Цзян Чэн. — А меч А-Яна имеет больший потенциал. Зачем ограничивать их обоих? Лань Сичэнь никак это не комментирует. Цзян Чэн прекрасно помнит, что в ордене Гусу Лань за подобное наказывают. Чем дольше Цзян Чэн смотрит на Сюэ Яна, тем яснее замечает в его движениях напряжение. «Это он так старается, потому что я пришёл? — Цзян Чэн внимательно наблюдает за ним. — Или заснул как-то неудачно? Перед занятиями плохо размялся?» Цзян Чэн переживает за Сюэ Яна даже в таких мелочах. Сюэ Ян выигрывает поединок и первым делом смотрит на Цзян Чэна. В ответ он получает одобрительный кивок. Цзян Чэн гордится Сюэ Яном в первую очередь не из-за его заслуг, поведения или отметок. Он доволен тем, что Сюэ Ян несмотря ни на что всё ещё умеет искренне улыбаться.