Сорванный лотос

Не спится. Цзян Чэн ворочается с бока на бок, мучается мыслями о предстоящем суде. Он постоянно прокручивает в голове то, что скоро Пристань Лотоса будет кишeть главами орденов – в Юньмэне не будет покоя. Они приедут, чтобы нарушить своим галдежом привычный порядок вещей, чтобы своими хитрыми глазами глядеть на Цзян Яньли, громко выражая своё непомерное – равнодушие – сочувствие. Цзян Чэн не хочет этого. Но таковы законы честного суда. И Цзян Чэн принимает их. Однако, Цзян Чэна не отпускает ещё одна мысль: о мотиве Цао Сивэнь. «Она хотела отомстить госпоже Цзинь? – Цзян Чэн переворачивается на живот, пытаясь наконец-то найти удобное положение. – Но за что?» Волевая, сильная личность госпожи Цзинь позволяет ей до сих пор держать склонный к коррупции двор под строгим контролем. Даже её муж боялся её сильной руки – не зря Юй Цзыюань была её близкой подругой. Эти волевые женщины имели схожие взгляды на мир, принципы и мысли. Даже судьбу, если задуматься, они имели почти одинаковую. Принадлежа одному поколению, они учились в Гусу вместе, обе вышли замуж не по любви – таковы были законы их времени, – обе пережили унижение, узнав об измене мужа. Юй Цзыюань – об одной, госпожа Цзинь – о бесчисленных. И это не совместное, но одинаковое горе не могло не сделать их дружбу ещё крепче и надёжнее. В детстве Цзян Чэн часто гостил в Башне Золотого Карпа, играя с Цзинь Цзысюанем и с его собакой-оборотнем. В это время их матери, изредка поглядывая на них, подолгу о чём-то говорили. Цзян Чэн и сам порой боялся госпожу Цзинь. У неё до сих пор сохранились моложавые черты, выражающие некоторое высокомерие, порой жёсткость. Однако, этого у неё не отнять, она была и осталась изящной. Что с мечом в руках, что на прогулке. Только со временем Цзян Чэн понял, что это – лишь маска, что госпожа Цзинь на самом деле добрый и понимающий человек. Не зря она любит Цзян Яньли, как свою собственную дочь. Да и раньше, когда Цзян Яньли была ребёнком, госпожа Цзинь всегда ценила её, часто приводила в пример горделивому Цзинь Цзысюаню. Цзян Чэн чувствует лёгкую ностальгию по тем временам. Тогда он хвастался перед Цзинь Цзысюанем тем, что у него не одна, а целых три собаки, думал, что его родители на самом деле любят друг друга и когда-нибудь навсегда перестанут ссориться, мечтал о том, что станет самым лучшим заклинателем в своём ордене, главой, которого все будут уважать. Да… Цзян Чэн тоже был когда-то наивным, верящим в лучшее ребёнком, коими все дети до какого-то момента бывают. А потом Цзинь Цзысюань перестал с ним дружить, появился Цзян Усянь, Юй Цзыюань и Цзян Фэнмянь начали ссориться ещё чаще, любимых собак забрали навсегда – Цзян Чэн тогда впервые подумал, что жизнь совсем не справедлива. «Не справедлива, как и каждый человек не без греха, но что можно сделать такого, чтобы заслужить такую месть? – Цзян Чэн вздыхает и переворачивается на спину. – Возмездие сейчас хуже, чем могло бы быть: Цзинь Цзысюань пострадал, не она». Сумерки не очень-то хотят уступать понурому утру. Цзян Чэн насилу прикрывает глаза, пытаясь насилу избавиться от навязчивых мыслей. Слышатся тихие шаги. Лань Сичэнь, выглядящий абсолютно идеально, заходит в покои Цзян Чэна. Садится у стола – подальше от кровати, чтобы ненароком не разбудить – и достаёт флейту. Играет, даже не зажигая свечи. Ему не нужно смотреть, куда ставить пальцы – движения давно отточены. Песнь очищения даже местами не ускоряется и не замедляется. Всё ровно так, как должно быть. Цзян Чэн не знает мастера, который бы играл так же искусно, как Лань Сичэнь. Мелодия вьётся, Цзян Чэн чувствует, как она очищает его тело и сознание. На лице Лань Сичэня царит странное, задумчивое выражение. Какая-то тянущая вниз безнадёжность, бездонная грусть, острое одиночество. Это заметно даже в полутьме комнаты. Песнь очищения помогает Цзян Чэну избавиться от последствий пережитого, наполняет силой и спокойствием. Однако, похоже, она не действует на Лань Сичэня. И ведь, когда Цзян Чэн «проснётся», Лань Сичэнь сразу же повеселеет, скроет свою печаль, будет беспокоиться о Цзян Чэне, но не о себе самом. А если подловить его сейчас? Цзян Чэн не может вытерпеть. Встаёт, не накидывая ничего поверх нижних одеяний, не собирая распущенные волосы, под последние переливы мелодии босиком направляется к Лань Сичэню. И правда. Лань Сичэнь расцветает, ласково улыбается, оживает. – Я разбудил тебя? – он откладывает флейту. Цзян Чэн отрицательно качает головой, пряча взгляд. Он садится рядом с Лань Сичэнем. Сейчас сидеть на полу немного холодно. Всё-таки нижние одежды действительно слишком тонки. – Ты сам проснулся так рано? – Лань Сичэнь тут же тянется к нему, обнимает, тянет вплотную к себе. По телу Цзян Чэна пробегают мурашки. Он чувствует жар рук Лань Сичэня. Лань Сичэнь скорее всего тоже чувствует, как тело Цзян Чэна, совсем недавно вынырнувшее из-под одеяла, отдаёт тепло. Лань Сичэнь передаёт немного ци, чтобы Цзян Чэн согрелся. А Лань Сичэнь выглядит так, будто и не отдыхал вовсе. – Лань Хуань, что тебя беспокоит? – вопрос прямой, слегка резковатый. Увиливать бесполезно. Да и хочется ли? Лань Сичэнь слегка поднимает уголки губ, вздыхает. Смотрит в глаза Цзян Чэна, понимая, что он на самом деле и не спал вовсе. Лань Сичэнь сдаётся. Это видно по его взгляду. По тому, как он любовно любуется Цзян Чэном, как нежно касается. Тишина помогает подобрать Лань Сичэню более подходящие слова. Он опускает взгляд на руки Цзян Чэна, бессознательно пытаясь спрятать свои эмоции. – Я устал, – и в этих простых словах таится гораздо больше, чем можно себе представить. Дела других орденов, недосып, работа на износ, переживания за Цзян Чэна и их семью, отсутствие достойной оплаты за труд – всё это Лань Сичэнь несёт в себе долгое время. Даже человек, обладающий терпением Лань Сичэня, рано или поздно почувствует себя полностью вычерпанным, пустым, увязшим в каком-то болоте. Сон не будет приносить отдыха, захочется просто бросить всё и лежать лицом к стене. От чего Лань Сичэнь устал? От жизни. От бесконечного напряжения, ответственности за всё, что происходит вокруг. Цзян Чэн, как никто другой, понимает его. Потому что он привык поступать так же, потому что он тоже привык не щадить себя. И к чему это привело? К чему привела та гонка с самим собой? Она была оправданной? Принесла какие-то результаты? Принесла. Едва ли не сжёгши Цзян Чэна дотла. – Что мне сделать, чтобы помочь тебе? Лань Сичэнь размышляет мгновение: – Не двигайся. Лань Сичэнь отпускает Цзян Чэна. Отпускает лишь затем, чтобы лечь на пол и положить голову на колени Цзян Чэна. Он счастливо улыбается, смотря на Цзян Чэна снизу вверх. Однако, его шея в таком положении быстро затечёт, ведь голова находится слишком высоко. Цзян Чэн склоняет голову, от чего его длинные волосы волнами спадают вперёд. Лань Сичэнь шумно вдыхает. Он внимательно глядит на Цзян Чэна, не моргает даже. Замирает, как будто хочет навсегда сохранить этот момент в своей памяти, запомнить прекрасного Цзян Чэна, который сейчас выглядит по-настоящему юным. Неопытным, кротким к застывшему мгновению, стеснительным и от того завораживающим. Цзян Чэн тоже едва дышит, тоже молчит. Его густые брови чуть сведены из-за переполняющих его чувств. Серьёзная грусть, трепетная нежность. – Тебе не удобно, – говорит Цзян Чэн. – Удобно, – Лань Сичэнь не ёрзает, пытаясь лучше устроиться. Он доволен и этим. Цзян Чэн качает головой и соскальзывает бёдрами вбок. Теперь Лань Сичэню наверняка намного комфортнее. Его голова находится на уровень ниже, так что в мышцах не будет излишнего тонуса. В таком положении Лань Сичэнь действительно сможет расслабиться. – После суда мы съездим в Нечистую Юдоль, – решает Цзян Чэн. – Без работы, просто отдохнём. Только ты и я. Лань Сичэнь качает головой: – Потом будет сложно войти в нужный темп. Его голос звучит достаточно безразлично, чтобы понять, что отдых сейчас не видится ему выходом из ситуации. Цзян Чэн закусывает щёку изнутри. Если бы он был на месте Лань Сичэня, то тоже бы не выбрал отдых. Страшно дать слабину, отступить. Мысли о том, сколько всего нужно сделать, не дадут отдыхать, придёт только большее напряжение. Цзян Чэн понимает это. Но он также достаточно упрям, чтобы склонить Лань Сичэня к тому, что считает правильным. Да и Лань Сичэнь любит его слишком сильно, чтобы не уступить. Цзян Чэн робко касается щеки Лань Сичэня, ласково проводит пальцами по коже. Немая поддержка ценнее всяких слов. Богатство и власть открывают новые возможности, как и приносят большую ответственность. Могущество Лань Сичэня даёт возможность решать возникающие проблемы в свою пользу, при этом жёстко ограничивая его свободу. Он должен в первую очередь думать о других, не о себе. – Счастье моё… Цзян Чэн кладёт руку под шею Лань Сичэня, слегка приподнимает. Лань Сичэнь даже замолкает. Он смотрит на Цзян Чэна так, будто жить без него не может. Будто теперь, обретя взаимность, возможность целовать, видеть, слушать, касаться Цзян Чэна каждый день, Лань Сичэнь никогда не сможет от этого отказаться. «А может… – в голове мелькает нечёткая мысль. – Может, на самом деле есть другая причина состояния Лань Хуаня?» Цзян Чэн медленно склоняется к Лань Сичэню: – Да? Лань Сичэнь нежно улыбается. Когда-то Цзян Чэн был не привычен, не приучен к подобным словам. Смущался, ругался, безмолвствовал. А сейчас отзывается. Признал, наверное, что действительно является великим счастьем для Лань Сичэня, душой его и сердцем, солнцем, луной и звёздами. – Я люблю тебя. В Цзян Чэне внезапно появляется желание поцеловать Лань Сичэня. Сердце начинает быстрее качать кровь, грудная клетка дрожит. Цзян Чэн невинно и коротко прижимается к губам. Лань Сичэнь даже не успевает распробовать поцелуй. Но его глаза уже в дурной поволоке, уже пьяные, распалённые. Он жаждет смять губы Цзян Чэна, облизать, прикусить. – Вставай, – непреклонно говорит Цзян Чэн. – Мне нужно привести себя в порядок. Лань Сичэнь подчиняется, хочет подняться на ноги, чтобы помочь, но Цзян Чэн останавливает его жестом. Он сам справится, не немощный. Так что Лань Сичэню остаётся только сидеть и влюблённо наблюдать за тем, как Цзян Чэн одевается и расчёсывается. Сегодня он особенно старается: нервы подстёгивают. Поэтому и пучок затягивает потуже, и пояс натягивает так, чтобы ни одной складочки не было. – Не приходи в мои покои в ближайшие дни, – роняет Цзян Чэн. – Почему? – Лань Сичэнь поднимается со своего места, подходит ближе. Цзян Чэн поправляет своё ханьфу: – Потому что не нужно, чтобы люди сомневались в твоей непредвзятости. Лань Сичэнь усмехается за спиной Цзян Чэна: – Пусть только попробуют, – его голос звучит непривычно опасно. Цзян Чэн оборачивается, а на лице Лань Сичэня сияет улыбка. – Мне тоже ворот нужно поправить. Цзян Чэн делает вид, что не понимает, чего от него хотят: – Так поправь. Лань Сичэнь ступает ближе. – К сожалению, мои руки заняты, – он кладёт руки чуть ниже поясницы Цзян Чэна. – Очень заняты. Лань Сичэня не отталкивают. Добросовестно возятся с ханьфу, кожей чувствуя его дыхание. – Готово. Лань Сичэнь благодарно целует Цзян Чэна в уголок глаз. В груди просыпается дикий зверь, которого давно приручили. Он доверчиво и преданно смотрит в карие глаза Лань Сичэня. Когда Цзян Чэн был психически не стабилен, Лань Сичэнь был рядом. Сейчас тяжело Лань Сичэню. Цзян Чэн не знает, как помочь Лань Сичэню с той пустотой, что царит в нём. Но он точно понимает, что всё, что скажешь человеку в подавленном состоянии, что сделаешь, всё останется с ним до конца жизни. Понимает, потому что сам едва держится, потому что сам не знает, как выбраться из этого состояния. Каким бы всесильным ни казался Лань Сичэнь, на самом деле сердцевина его мягкая и беззащитная. Кому, как не Цзян Чэну, обижавшему его столько раз, знать об этом? Цзян Чэн притягивает Лань Сичэня к себе, крепко обнимая. Лань Сичэнь утыкается лицом в шею Цзян Чэна. – Пожалуйста, не умирай, – неожиданно выпаливает Лань Сичэнь. Цзян Чэн каменеет, в мгновение напрягается всем телом. Лань Сичэнь практически вжимает его в себя. – Откуда у тебя такие мысли? Лань Сичэнь судорожно выдыхает – сдаётся. – Мне снится сон, где тебя нет… Цзян Чэн шокированно округляет глаза, слыша эти слова. – Я спрашиваю у главы Цзян про тебя, а он молчит и прячет глаза. Ни Лань Ванцзи, ни дядя, ни кто-либо живущий в Пристани Лотоса не могут сказать, где ты, – его голос становится всё тише и тише. – А потом Сюэ Чэнмэй ведёт меня в ваш Храм Предков… Там стоит твоя табличка… Цзян Чэн не знает, что сказать. Он прижимает Лань Сичэня со всех сил. В голове вертятся предсказания Цзинь Гуанъяо, которым не хочется верить. Цзян Чэн гонит их от себя, но всё равно в животе появляется холодный озноб, который только сильнее натягивает нервы. Его впервые страшит мысль о собственной смерти. Потому что невыносимо представлять, как Лань Сичэнь зажигает для него благовония. Лань Сичэнь пытался бы призвать его душу, наверняка бы пытался. – И как давно тебе это снится? – Цзян Чэн пытается сохранять спокойный голос. – Давно… – тихо выдыхает Лань Сичэнь. «Так вот что стояло за теми словами, когда Лань Хуань говорил, что спать не может, когда мы далеко, – у Цзян Чэна сердце, кажется, сейчас разобьётся. – У него нет возможности проверить, всё ли хорошо». Лань Сичэнь не истощён переработкой или бумажной волокитой. Его здоровье колотит панический страх за жизнь Цзян Чэна. Именно поэтому Лань Сичэнь всегда смотрит на Цзян Чэна так, будто в последний раз, касается ощутимо, но осторожно, будто боится сломать. Точно бы он сошёл с ума, а Цзян Чэн – лишь плод его воображения, недосягаемая мечта, сладостный мираж. – Я не умру, – а интонация как клятва. Истерики, слёзы, скандалы. Цзян Чэн, понявший, что лютую злость можно срывать не только на самом себе, но и на Лань Сичэне. Загадка одна: почему Лань Сичэнь терпел и продолжает всё это терпеть? Почему держится мёртвой хваткой? Почему до перехватившего из-за слёз горла боится потерять? Вот есть же нормальные, не искалеченные телесно и душевно люди, есть. Ан нет. Лань Сичэню именно Цзян Чэн, как воздух, нужен. – Лань Хуань, ты же знаешь, что скоро мне пересадят ядро, – Цзян Чэн начинает гладить его спину, когда носом ведёт по виску и уху. – У нас будет свадьба, которую ты сам организуешь так, как захочешь. Я буду помогать тебе с орденом, ходить с А-Яном на ночную охоту, что-нибудь изобретать – нас ждёт обычная рутина. – Я знаю, знаю. Просто… – Лань Сичэнь запинается. – Боюсь. «Я тоже боюсь, – Цзян Чэн комкает в ладонях ханьфу Лань Сичэня. – Я тоже боюсь, что ядро не получится восстановить, что я сдохну при этом обряде или что там будет происходить. Хрен с ним, с бессмертием – я коснулся тьмы, мне это не светит. Но я не хочу оставлять ни тебя, ни А-Яна. Я хочу стать твоим мужем и сделать тебя по-настоящему счастливым, хочу хоть жизнь положить, но вырвать эту тварь из ядра А-Яна, хочу помочь Не Минцзюэ, хочу ещё потаскать на руках А-Юаня и показать, что на самом деле он достоин намного большего, чем быть ребёнком врагов народа». – В Облачных Глубинах нет озера с лотосами, а где-то поблизости есть? – задумчиво спрашивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь от удивления заглядывает в глаза Цзян Чэна: – Нужно пролететь немного на мече, а что? – Да так, – Цзян Чэн своим рукавом промакивает мокрые щёки Лань Сичэня. – Думаю, откуда буду брать лотосы тебе на суп. Лань Сичэнь глупо хлопает глазами: – Мне на… – он припоминает свою недавнюю выходку, шутливое условие для Цзян Чэна. – Мне на суп из корня лотоса и свиных рёбрышек? Цзян Чэн буквально читает в его взгляде, что Лань Сичэнь готов зацеловать его с головы до ног. Поэтому Цзян Чэн отстраняется прежде, чем кивнуть. – Ну а для чего ещё? – он спешит накинуть зимнюю накидку, чтобы Лань Сичэнь снова не сгрёб его в свои объятия. Лань Сичэнь может наслаждаться Цзян Чэном с раннего утра и до поздней ночи, но следует и меру знать. Дела не ждут. Они и так слишком много времени позволили себе нежиться в обществе друг друга. – Я буду их замораживать так, чтобы они после разморозки были как свежие, чтобы хоть каждый день были доступны, – Лань Сичэнь спешит за Цзян Чэном. Цзян Чэн утвердительно кивает. – Нет! – Лань Сичэнь хоть и быстро, зато аккуратно надевает верхнюю одежду. – Я сделаю зимний сад около Ханьши! Лотосы будут цвести круглый год! Цзян Чэн выходит первым, оставляя дверь за собой открытой: – Ну ещё чего, – он наигранно недоволен. – Учитель Лань этого не одобрит. – Ничего страшного, – Лань Сичэнь смеётся, отвлекаясь от своих страхов. – Я прикажу сделать внешнюю отделку очень скромной. – А внутреннюю? – Цзян Чэн ведёт бровью. Лань Сичэнь хмыкает: – А внутрь можно будет заходить только нам, – его глаза хитро сверкают. – Я не хочу, чтобы нас беспокоили за… Он не заканчивает – они сталкиваются с Лань Ванцзи. Улыбка Лань Сичэня тут же становится выученно вежливой, а глаза – серьёзными, почти угрожающими. Он подходит к Цзян Чэну совсем близко, будто собираясь заслонить его собою. – Лань Ванцзи. – Брат. Цзян Чэн вдруг понимает, что он здесь лишний: – Лань Хуань, я пойду, с тобой хотят поговорить. Лань Сичэнь качает головой, жестом останавливая Цзян Чэна: – Он пришёл поговорить к тебе. Цзян Чэн переводит сомневающийся взгляд на Лань Ванцзи и чуть не распахивает глаза, когда на слова Лань Сичэня кивают. – Глава Не и господин Не прибыли, – коротко оповещает Лань Ванцзи. «И ты припёрся только из-за этого?» – Цзян Чэн чувствует облегчение и хотел бы поспешить к ним, но Лань Сичэнь и Лань Ванцзи продолжают стоять на месте. – Это не всё, не так ли? – спрашивает Лань Сичэнь. Лань Ванцзи снова кивает: – Мгм. Он чуть опускает голову, видимо, понимая, что Лань Сичэнь не уйдёт и пресечёт слова Лань Ванцзи, если углядит там что-то по его мнению неприемлемое по отношению к Цзян Чэну. – Цзян Ин ведёт себя странно, – чётко говорит Лань Ванцзи. – Он часто консультируется с Вэнь Цин по поводу своего здоровья и просит играть для него Песнь очищения. Ночью, когда он спал, я проверил его пульс, и его здоровье, как и золотое ядро, в полном порядке. Однако, я вижу, что он чем-то обеспокоен. Цзян Ваньинь, если ты знаешь причину такого поведения, то прошу сказать мне. Цзян Чэн сводит брови у переносицы. Так он не болтает с Вэнь Цин – она консультирует его. Это действительно очень странно, особенно для Цзян Усяня, который в жизни не следил за здоровьем. Пил вина больше всех, мог бодрствовать ночами, ел такую острую пищу, что нормальный человек давно бы умер – впору придумать пытку для преступников. «Небеса, неужели до Цзян Усяня дошло, что от него должны родиться здоровые наследники? – Цзян Чэн сам удивлён своими выводами. – Он серьёзно понял всю ответственность за орден? Юньмэн Цзян скоро будет в первую очередь на нём держаться». – Я без понятия, что он задумал, – отмахивается Цзян Чэн. – Может, мозги появились наконец-то. Выражение лица Лань Ванцзи холодеет, но он ничего не говорит, опускает взгляд: – Мгм. Лань Сичэнь берёт Цзян Чэна под руку, как будто в этом есть крайняя необходимость, и ведёт вперёд. – Стой, разве прилично так уходить? Он же не договорил, – Цзян Чэн оглядывается на Лань Ванцзи. – Нет, он сказал всё, что хотел, – отвечает Лань Сичэнь. – Но можешь вернуться, если хочешь поболтать с ним ещё о чём-то. Они идут к главным вратам. Обычно перед днём совета все съезжаются к вечеру, но Не Минцзюэ и Не Хуайсан совершенно оправданно приехали раньше. – И как ты это понимаешь? – для ума Цзян Чэна это непостижимо. – У него же было одно выражение лица от начала и до конца. А про всё остальное он и слова не вымолвил. Лань Сичэнь прячет смешок в рукаве: – Это очень легко, ты скоро научишься. Лань Ванцзи довольно эмоционален. «Ага, никогда, – Цзян Чэн лишь хмыкает. – Эмоционален так же сильно, как и камня кусок. Просто кладезь эмоций, почти Цзян Усянь, если не больше». Возле Не Минцзюэ и Не Хуайсана стоят несколько адептов ордена Цинхэ Не, удерживая множество книг. – Цзян-сюн, – Не Хуайсан, раскрыв веер, машет им. Лань Сичэнь и Цзян Чэн спешат подойти к ним. – Цзян-сюн, как я и обещал в письме, книги с тёмными ритуалами и немного сведений по мелочи, – Не Хуайсан сразу же начинает щебетать, как только все обменялись приветственными поклонами. – Наверное, не в Библиотеку нести, а в твои покои? – Конечно, сразу в покои, так будет удобнее, – Не Минцзюэ почти заглушает его голос своим басом. – Зачем носиться? Лучше, когда будет всё в одном месте. Лань Сичэнь согласно кивает. Все начинают суетиться, подзывают слуг, вместе с ними отправляют адептов с книгами. – Я бы в одной руке нёс всё это. А они в двух едва справляются, – бурчит Не Минцзюэ себе под нос. – Слабовато. Нужно больше тренировок. – Цзян-сюн, если ничего не найдёшь, то говори, привезу ещё книг, – Не Хуайсан как всегда на свой лад, а Не Минцзюэ – на свой. – Хотя, конечно, надеюсь, что ты сможешь помочь Сюэ Чэнмэю. Не Хуайсан привёз трактаты из Нечистой Юдоли в надежде, что они помогут Цзян Чэну решить проблему Сюэ Яна. Цзян Чэн уже и забыл, что упоминал этот момент в разговоре с ним, но Не Хуайсан помнит. – Подождите, – Цзян Чэн не понимает, что происходит. – Какое письмо? Не Хуайсан удивлённо переглядывается с нахмурившимся Не Минцзюэ. – Я отправил письмо, объясняя причину по которой мы остались в Нечистой Юдоли, – Не Хуайсан начинает обмахиваться веером. – Ведь Второй брат Сичэнь посоветовал нам не приезжать в Юньмэн, чтобы не привлекать излишнее внимание. Всё это звучит логично. Также ни Не Минцзюэ, ни Не Хуайсан не имели права вмешиваться в расследование, ибо не обладают подобными полномочиями. Цзян Чэн даже не сомневается, что Лань Сичэнь сделал всё очень аккуратно и правильно, чтобы никакой глава не смог подкопаться. – Но никакого письма не приходило, – возражает Цзян Чэн. Не Хуайсан немного теряется, снова оглядывается на Не Минцзюэ, безмолвно ища поддержку. – Надеюсь, всего лишь потерялось, – говорит Не Минцзюэ. – В любом случае, я разберусь с этим. Цзян Чэн коротко кивает. Размышляет, а затем задаёт ещё один вопрос. – Но, Не Хуайсан, как ты нашёл столько трактатов с тёмными заклинаниями? Не Хуайсан совсем прячется за веером: – Цзян-сюн, разве прилично спрашивать подобное? Ну нашёл, я же люблю читать, многих продавцов знаю... – он начинает отвечать уклончиво. – И вообще, вы с братом Сичэнем завтракали? Я умираю от голода! С утра и росинки во рту не было! «Любишь читать? – Цзян Чэн очень сомневается, что Не Хуайсан бы просто так полез на чёрный рынок. – Это как же нужно просто любить читать, чтобы привезти с собой несколько десятков запрещённых книг и свитков? Да если бы они были твоими, Не Минцзюэ бы тебя вокруг Нечистой Юдоли загонял так, чтобы ты встать не мог, а потом бы и вовсе что-то придумал, чтобы и вовсе двигаться не смог. Конечно, читать он любит. Неприлично спрашивать, эх, тьфу! И не признаётся!» Не Минцзюэ хмыкает: – У тебя-то росинки не было? Это для кого я тогда по рукавам сладости да булочки таскаю? Не Хуайсан опирается о Не Минцзюэ, будто вот-вот ослабнет: – Дагэ, ты же сам говорил, что это – не еда, – он ловко построил беседу так, что все про книги и забыли. – Да и ты ничего не ел, я знаю. Цзян Чэн который раз поражается, какой порой у Не Хуайсана длинный язык и острый ум. Когда это нужно Не Хуайсану, разумеется. – Инедию практикую в отличие от некоторых особо продвинувшихся в тренировках, – Не Минцзюэ, усмехаясь, безобидно подкалывает его. Не Хуайсан дуется и наигранно воротит нос от Не Минцзюэ. – Лань Сичэнь, – Не Минцзюэ между делом кладёт руку Не Хуайсану на плечо. Никто его ладонь не сбрасывает. – Так кто посмел напасть на главу Цзинь? Общий настрой перестаёт быть таким весёлым. – Пойдёмте, – говорит Лань Сичэнь. – Расскажу обо всём за завтраком. Не Хуайсан тем делом подходит к Цзян Чэну: – Поздравляю тебя, Цзян-сюн. Счастья вам, здоровья, всего-всего. Цзян Чэну нужно несколько мгновений, чтобы понять, о чём говорит Не Хуайсан. – Так я один не знал о традиции с другим ношением налобной ленты? – он не обращается ни к кому конкретно и откровенно чувствует себя довольно глупо. – Каким ещё «другим ношением налобной ленты»? – откликается Не Минцзюэ. «Слава Небесам, не я один», – Цзян Чэн усмехается, наблюдая, как Не Минцзюэ, похоже, тоже не в курсе, хотя он дружит с Лань Сичэнем довольно долгое время. – И об этом я тоже расскажу, – Лань Сичэнь счастливо улыбается, смотря на Цзян Чэна.