Сорванный лотос

Цзян Чэн нервно прокручивает Цзыдянь, наблюдая за тем, как все садятся на свои места. Рассадка глав почти такая же, как и на обычном совете. Однако, есть одно отличие: в центре пустует место для преступницы. Из-за спины доносится громкий шёпот: — А где Цзинь Цзысюань? Цзян Чэн внутренне напрягается, хотя вопрос был задан не для него. — Наверное, совсем плох, раз его даже не показали, — отвечает хриплый мужской голос. — Как думаете, старая карга стала бы скрывать смерть сына ради удержания власти? «Ах, вы, подонки!» — Цзян Чэн скрипит зубами. — Тише ты! Услышат ещё! — с этими словами пересуд замолкает. Госпожа Цзинь сидит рядом с Цзян Яньли и держит её за руку, выражая поддержку. Цзян Яньли совсем бледна. Оно и понятно — состояние Цзинь Цзысюаня не улучшается несмотря на старания Вэней. С приходом дня он открывает глаза и смотрит пред собой. Ни какого-то мычания, ни эмоции, ни узнавания — тело восстанавливается, разум застыл. Младшая сестра Цао Сивэнь, Цао Сиюэ, которая входит в делегацию из Ланьлин Цзинь, сидит бледная, как полотно, потупив взгляд на своих руках. Она наверняка слышит каждое из проклятий и ругательств, обрушивающихся на её родную сестру. Да и члены клана Ланьлин Цзинь не очень-то дружелюбно поглядывают на неё. Никто не жалеет её, сестру предательницы. Все только ждут такой же подлянки, как и от сестры. Но ничего сделать не могут: Цао Сиюэ оказалась непричастной к злодеяниям Цао Сивэнь. Цао Сиюэ, кажется, только недавно прибыла с обучения в Гусу Лань. И вот уже сейчас на неё свалилась ответственность за весь её род. Лань Сичэнь подаёт знак к началу: — Объявляю начало суда. Все замолкают, становятся очень серьёзными. Да и дело ли — они находятся не на обычном рядовом совете. Цао Сивэнь приводят только сейчас. Наверное, чтобы её не растерзали раньше времени. Она выглядит аккуратно, но измотанно. Что ж греха таить — в темнице нельзя хорошо выспаться или хорошо поесть. Цао Сивэнь смиренно смотрит в пол. Раздаются хмыканья, осуждения и ругательства. — Вот же дрянь! Цзян Чэн, слыша пересуды, даже не оборачивается. — Сволочь последняя! Укусила кормящую руку! Лань Сичэнь поднимает ладонь, призывая к тишине. — Госпожа Цао, — его голос лишён каких-либо эмоций. — Вы обвиняетесь в покушении на жизнь вдовствующей госпожи Цзинь и причинении тяжкого вреда здоровью главы Цзинь. Лань Сичэнь благоразумно не упоминает о не менее важном пункте — смерти ребёнка Цзян Яньли. Однако, это — последнее, что нужно знать присутствующим. Здесь они выражают своё соболезнование и праведное возмущение, но никто не знает, что они говорят за закрытыми дверьми. — Также вы приобрели яд, что запрещено законом. Цао Сивэнь не возражает, смиренно слушая о своих злодеяниях. Никто в представлении не нуждается — все и так всё про всех знают. Цао Сивэнь — личность более, чем известная. В клане Ланьлин Цзинь она является одной из сильнейших заклинательниц молодого поколения. — Прошу вдовствующую госпожу Цзинь изложить суть обвинения. Это правильный выбор человека, способного выступить. Цзян Яньли является женой Цзинь Цзысюаня, что даёт ей полное право высказаться, но она явно не тот человек, который чётко и громко расскажет о своей горести. Госпожа Цзинь приподнимается со своего места: — Достопочтенные господа, Цзэу-цзюнь, наша семья уже давно находится в дружбе с семьёй Цао. Мы всегда благоволили каждому члену их семейства, поощряли их идеи, прислушивались к советам. Однако, вместо благодарности, мы получили нож в спину! Пострадал мой единственный сын, глава Цзинь, Цзинь Цзысюань! Эта… — госпожа Цзинь явно сдерживается, чтобы не покрыть ругательствами Цао Сивэнь с головы до ног. — Эта Цао потратила деньги, деньги со службы благу ордена Ланьлин Цзинь, деньги, которые мы заплатили ей, на яд. На яд, который должен был погубить меня, но почти погубил моего сына! Он волей случая выпил его вместо меня! Я очень надеюсь, что правосудие восторжествует, потому что доказательства, указывающие на её вину, обязательно предстанут перед всеми! Лань Сичэнь кивает, жестом позволяя госпоже Цзинь садиться. — Госпожа Цзян, вы желаете дополнить обвинение? Цзян Яньли медленно поднимается: — Прошу лишь честного суда и достойного возмездия за совершённое преступление. Ради меня, моего мужа и… — она запинается. Только некоторые люди знают, что должно было последовать за этим самым «и». — И всех членов нашей семьи. Она кланяется и садится. Её немногословность говорит ярче всяких долгих и громких речей. Сердца присутствующих преисполнились жаждой вынесения наказания Цао Сивэнь даже не столько из-за слов госпожи Цзинь или произошедших событий, сколько из-за Цзян Яньли. Все знают про её мягкий и кроткий нрав, про добродетельность и благородство. И если уж она, честная душа, не просит о помиловании, то значит ни о каком помиловании речи быть не может. — Госпожа Цао, вы признаёте свою вину? — Лань Сичэнь взирает на Цао Сивэнь. — Признаю, — говорит Цао Сивэнь, поднимаясь. Лань Сичэнь удовлетворительно кивает: — Вы готовы дать показания? — Готова. Цзян Чэн слышит ехидный шёпот где-то сбоку. — Ну конечно она готова, пыток, как видно, побоялась, паршивка. — Тогда предоставляю вам слово, госпожа Цао, — говорит Лань Сичэнь. Неожиданно Цао Сивэнь задирает подбородок и обращает взгляд, полный ненависти, к госпоже Цзинь. — Цзэу-цзюнь, достопочтенные господа, все знают, что моя покойная мать и вдовствующая госпожа Цзинь были подругами детства, — её голос становится уверенным, отчего слова кажутся острыми, как нож, хоть она и говорит общеизвестную информацию. — Но почти сразу после замужества вдовствующей госпожи Цзинь с покойным главой Цзинь, мою мать отослали из столицы ордена, в наше семейное поместье в Таоцю… Некоторые из зала хмыкают — Цао Сивэнь действительно говорит обычные факты, которыми никого не удивишь. А Цао Сивэнь на мгновение опускает взгляд, скорбно изламывает брови, будто собираясь с силами, будто стоя на краю пропасти. Один неверный шаг — и ты не жилец. — Мою мать отослали из столицы ордена в наше семейное поместье в Таоцю, потому что покойный глава Цзинь надругался над ней! А вдовствующая госпожа Цзинь не просто не заступилась за неё, - она ей не поверила и выгнала вон! По залу прокатываются шокированные возгласы. Цао Сиюэ бледнеет ещё сильнее. Цао Сивэнь не смотрит на свою младшую сестру, ведь ей и так тяжело рассказывать. — Однако, этот яд не вам предназначался, моя достопочтенная госпожа, и уж точно не моему лучшему другу, моему господину, главе Цзинь… Пусть Небеса даруют ему здравие! Я, клянусь, молюсь за это день и ночь! — в её словах слышится крик души. — Я не хочу оправдывать себя! Я виновата перед семьёй моего господина, и свою семью я опозорила! Хочу поклясться перед Небом и Землёй — этот яд был куплен для покойного главы Цзинь. В суде есть два вида словесных доказательств: показание свидетелей и клятва. Цао Сивэнь выбрала клятву самую нерушимую: перед Небом и Землёй. За дачу ложных показаний пострадает не только Цао Сивэнь, но и её семья. Но если бы её слова, её клятва были бы фальшивы, то сами Боги покарали бы её душу. — Этот яд был для того, кто поселил раздор в моей семье! Для того, кто посмел насильно осквернить честь моей матери! — Цао Сивэнь сжимает ворот своего ханьфу. — Для того, кто посмел взять силой свою незаконнорождённую дочь!!! С глаз Цао Сивэнь срываются слёзы. Цзян Чэн распахивает глаза, ошарашенный услышанным. Правильно ли он понимает, что… — Вы хотите заявить, что вы — дочь покойных главы Цзинь и госпожи Цао? — Лань Сичэнь сильно сжимает кулаки. Его, ребёнка, порождённого тем же видом насилия, не могут не затронуть слова Цао Сивэнь. — Цзэу-цзюнь, если посчитать, то время ссылки моей матери совпадает с датой моего зачатия, — отвечает она. Лань Сичэнь сильно сцепляет челюсти. Он не может не проникнуться болью и обидой Цао Сивэнь, не может упустить из виду эту деталь. Только не он. Невероятная смелость сокрыта в Цао Сивэнь: то, что другие, что сам Лань Сичэнь, скрывают от общественности, не желая навлечь позор, сплетни и осуждение, Цао Сивэнь явила миру с прямой спиной. Цао Сивэнь предпочла жизни во лжи правду. Она выбрала отомстить за мать, а не жизнь в шелках и золоте. Правильно ли она поступила? — Да вы там сами напросились! — неожиданно выкрикивает глава Яо. — Все вы женщины такие: сначала ноги раздвигаете, а потом плачетесь! Сколько женщин побывало под Цзинь Гуаншанем — и все довольны! Цзинь Гуаншань совершил великий грех, но по незнанию! А ты, скажи честно, не соблазняла его? Не надевала роскошные одежды, не блистала украшениями, не привлекала таким образом его внимание? Сама же обольщала его! А теперь, когда он не может сказать ни слова в своё оправдание, ты стала обвинять его! Главу Яо начинают поддерживать главы других орденов. — Поскромнее надо быть, а не… — он неожиданно сильно сжимает губы и начинает громко мычать. На мгновение замирает, а потом хватается за губы, царапая их. — Глава Яо, — голос у Лань Сичэня такой, что даже Цзян Чэн замирает. — Ещё раз вы помешаете проведению суда, и вас выведут отсюда. Это касается каждого. Лань Сичэнь обводит суровым взглядом зал. Не слышится ни единого звука. Довольно рискованно, даже дерзко, унижать главу хоть и небольшого, но ордена, подобным способом. Однако, как рассчитать, где риск сильнее? Много кто из глав только и ждёт слабости от Лань Сичэня — и оскалятся их пасти. Умение поддержать порядок — одна из основ власти. Так что Цзян Чэн поддерживает поступок Лань Сичэня. — Госпожа Цао, у вас есть доказательства, подтверждающие ваши слова? — он старается скрыть своё напряжение. Цао Сивэнь кивает: — Правда о моём рождении и о злодеянии покойного главы Цзинь изложена в записях моей покойной матери, находящихся в нашем родном поместье, — отвечает она. — Также, думаю, служанки моей матери могут подтвердить мои слова. Они до сих пор служат нашей семье. А насчёт остального — я готова пройти проверку лекарей и поклясться. Челюсть Лань Сичэня сжимается так крепко, что, кажется, вот-вот начнут крошиться зубы. Он не судит Цзинь Гуаншаня, госпожу Цзинь или семью Цзинь в целом. Он не судит даже Цао Сивэнь — судит своего отца и себя самого. Вместе с приговором для Цао Сивэнь он вынесет приговор себе самому, своей матери, своему прошлому, которое настигло его в лице молодой девы. Цзян Чэн видит это по глазам Лань Сичэня. Видит, как в Цао Сивэнь отражается образ самого Лань Сичэня — ребёнка насилия, ребёнка нежеланного, ребёнка, любящего свою мать несмотря на то, что совсем не получал от неё заботы и любви. Цао Сивэнь решила отомстить за свою мать несмотря ни на что. Лань Сичэнь же затолкал боль поглубже. Перестало ли ему быть от этого больно? Нет. Вот он, такой простой и одновременно сложнейший моральный выбор. Кого наказывать, когда виноваты все? Наказать семью Цзинь за то, что покрыла преступление, или семью Цао? Наказать своих родственников и отца, жгучая ненависть к которому жива в Лань Сичэне до сих пор, или самого себя за потворство замалчиванию? Когда-то старейшины клана негласно осудили его мать. Они не стали вмешиваться в проблемы, не стали наживать себе внутриклановую вражду, неодобрение главной ветви Лань и конфликт с тогдашним главой клана. Они предпочли промолчать. Они обрекли её на многолетнюю муку существования. — Госпожа Цао, вы утвержаете, что яд был куплен для покойного главы Цзинь. Однако, он был казнён несколько месяцев назад. Как же так получилось, что вы всё-таки использовали яд? — как бы Лань Сичэнь ни сочувствовал Цао Сивэнь, он не собирается щадить её, не задавая неудобных вопросов. — И почему вы ждали столько времени? Цао Сивэнь громко сглатывает. Она даже не смеет отпить воды во время прилюдного допроса. От долгого и тяжёлого рассказа её горло пересохло. — Я присутствовала на суде над покойным главой Цзинь и считаю, что его приговор был справедливым. Он поплатился за свои злодеяния, однако… Однако, я не могла перестать думать о том, что в Башне Золотого Карпа всё ещё остались лицемерные и порочные люди, — она горько усмехается, признавая свой порок. — И я решила, раз Небеса наказали покойного главу Цзинь, то вдовствующую госпожу Цзинь должна наказать я. Обида, нанесённая моей матери, не может быть забыта. Да, я нарушила закон. Но единственное о чём я жалею — глава Цзинь пострадал. «Дева Цао отплатила сполна, — Цзян Чэн целый процесс машинально прокручивает Цзыдянь в тщетной попытке успокоиться. — Руками дочери пострадавшей женщины был поражён сын обидевшей. Цао Сивэнь воздала большей болью, чем пережила сама». Цао Сивэнь очень сильно сожалеет именно из-за своего друга, Цзинь Цзысюаня. Но из-за неё умер его первенец. У Цао Сивэнь такое выражение лица, что, кажется, узнай она, что не только Цзинь Цзысюань пострадал — сошла бы с ума от горя. — И вы решили не дожидаться кары Небес для вдовствующей госпожи Цзинь, а устроить самосуд, — заключает Лань Сичэнь. — Где именно находятся записи вашей матери? — В покоях, в которых она жила раньше, — отвечает Цао Сивэнь. — Мы обязательно проверим ваши показания. Пока у меня нет больше вопросов. Ханьгуан-цзюнь, — Лань Сичэнь обращается к своему брату очень официально, почти отрешённо. — Прямо сейчас с несколькими адептами отправься в Таоцю. Как можно быстрее привези записи покойной госпожи Цао и тех, кто готов подтвердить слова госпожи Цао. Также сыграй Расспрос у могилы покойной госпожи Цао. Со всем, чем поделится её душа, выступишь на суде. Лань Сичэнь сделал правильный выбор. Лань Ванцзи скорее сам себе язык вырвет, чем скажет неправду. В такие моменты нужно полагаться на людей, которым можно доверять. Иначе велика вероятность ошибки. Лань Ванцзи спешит выполнить приказ. За ним выходят адепты ордена Гусу Лань. Нет сомнений в том, что он всё выполнит так, как положено. — Если вы сказали неправду, госпожа Цао, то приговор будет более тяжким, — Лань Сичэнь предупреждает холодным — скрывающим множество эмоций — голосом. Цзян Чэн практически на себе чувствует его напряжение. Лань Сичэнь мучается и сам. Нелегко даётся ему этот суд, ой нелегко. Его слова буквально значат: «Разве что кто-то из ваших слуг не побоится выступить с обвинениями перед теми, перед кем обычно склоняют голову. Иначе же некому будет заступиться за вас». И это, к сожалению, правда. Цао Сивэнь сама стоит ни жива, ни мертва — она стала обвинителем на своём же суде. Слова Цао Сиюэ едва ли смогут хоть как-то смягчить приговор, если она всё-таки решится говорить. Самым выгодным в этой ситуации будет случай, если Цао Сиюэ отречётся от Цао Сивэнь как от своей сестры и полностью исключит её из своей семьи. Только так она может уберечь свой род. У покойного генерала Цао есть только две дочери. Старшая, как оказалось, не родная. Только немилосердным и радикальным способом Цао Сиюэ может как-то поправить репутацию своей семьи. — Вдовствующая госпожа Цзинь, что вы скажете по поводу ответных обвинений госпожи Цао? — Лань Сичэнь на этом суде даёт высказаться каждой стороне. Все взоры устремляются на госпожу Цзинь. На всеобщее обозрение вывалили её грязное бельё, но она ведёт себя всё так же величественно. Госпожа Цзинь снова поднимается, но не спешит говорить. Она ни в чём, по сути, не виновата, правда? Но почему она, если была столь хорошей подругой, проявила равнодушие, безучастность? Почему не поинтересовалась причинами произошедшего? Почему предала честность дружбы? — Дела давно минувших дней, — невесело отзывается госпожа Цзинь, с явной неохотой даёт ответ. Она обращается к Цао Сивэнь. — Но знает ли эта Цао, почему всё так произошло? Она выдерживает паузу, за которую берёт себя в руки. — Мой покойный муж… — на этих словах госпожа Цзинь брезгливо морщится. Даже после смерти Цзинь Гуаншаня, она продолжает ненавидеть его. — Перед нашей свадьбой клялся и божился, что отринет прошлое и будет верным — всё-таки ему нужны были земли моего отца, которые прибавили треть к общей территории клана. Так он и поступал: был учтивым и внимательным, уделял много времени своей беременной жене, был обеспокоен здоровьем ребёнка. Госпожа Цзинь тяжело вздыхает. По её лицу видно, что она не хочет вспоминать этот отрезок своего прошлого. — Однако, когда я была в начале третьего семестра, ко мне пришла твоя мать, — госпожа Цзинь переводит взгляд на Цао Сиюэ. — Ваша мать. И рассказала о произошедшем. Конечно, я сразу же потребовала от своего мужа объяснений. Он клялся… На коленях клялся, что это — клевета, что он бы никогда не посмел…! Кто ж знал, что и несколько дней не пройдёт после отъезда моей близкой подруги, как я вскоре обнаружу его в пьяной оргии!!! Госпожу Цзинь чуть ли не трясёт из-за того, что она вынуждена рассказывать на всю Поднебесную о проблемах своего брака. Однако, она обязана снять подозрения со своей семьи. Все знают, что Цзинь Гуаншань был беспринципным бабником. Но чтобы настолько! Чтобы настолько ему было наплевать и на беременную жену, и на сына! Теперь понятно, почему у них больше не было общих детей — госпожа Цзинь побрезговала даже пустить Цзинь Гуаншаня в свою спальню. — Я писала ей, — госпожа Цзинь закусывает губы, заламывает руки. Несчастная и сильная женщина, которая умеет признавать свои ошибки. — Писала много раз. Молила о прощении, просила вернуться. Она мне ни разу не ответила. И уже никогда не вернулась… Она так и не простила госпоже Цзинь её ошибку — это осталось невысказанным, но понятым. И госпожа Цзинь саму себя тоже не простила и никогда не простит. Старая, закостенелая боль. Ситуация, которую очень хотелось бы изменить, переиграть. Если бы госпожа Цзинь знала! Если бы поверила верной подруге! Но бывают в жизни ошибки, которые нельзя исправить. Некоторые раны оставляют шрамы. Они болят фантомной болью памяти. Одним своим существованием сжимают всё внутри и приносят муки совести. Хочется забыть, отказаться — но не выйдет. Прошлое не оставит никого и никогда. И неважно, помнят об ошибке несколько людей или лишь один человек, который и поступил неверно. Эта боль сожаления будет сопровождать до самого конца, до самой смерти. Шрам — есть шрам. Уже не затянется. Побледнеет, но останется навсегда. Госпожа Цао умерла при родах третьего ребёнка. К сожалению, не выжила ни она, ни её сын. Безутешный генерал Цао забрал двух дочерей в Ланьлин — стены собственного дома напоминали об утрате любящей и ласковой жены, доброй, хоть и строгой, матери. Цао Сивэнь сразу же подружилась с Цзинь Цзысюанем, потом отправилась с ним на обучение в Облачные Глубины. Во время Аннигиляции Солнца она стала одной из генеральш, так как являлась и является опытным воином. К сожалению, генерал Цао не дожил до победы, погибнув от меча противника. Так две сестры остались сами, так жизни их родителей в каком-то смысле забрал клан Ланьлин Цзинь. В зале тишина. Никто не спешит с выводами, никто не переговаривается. Госпожа Цзинь всё ещё стоит, не садится. Она ведёт беззвучный диалог взглядами с Цао Сивэнь. Каждая из этих женщин совершила непоправимое, каждая из них ненавидит другую, каждая из них другую понимает. Вода спала — камни обнажились. И ничего не вернётся назад. Сорванный лотос сгниёт — не продолжит цвести, не даст плодов. — Объявляю перерыв, — говорит Лань Сичэнь, поднимаясь с места. — По приезде свидетелей, соберёмся вновь. Госпожа Цао, вас осмотрят лекари Пристани Лотоса. Прошу проследовать в Лазарет. — Цзэу-цзюнь, — неожиданно глава Яо подаёт голос. — Почему бы нам не закончить на сегодня и продолжить завтра, отдохнув и набравшись сил? Несколько глав орденов охотно закивали, поддерживая главу Яо. Если перевести это на язык, понятный обычному человеку, то станут понятны его желания. Глава Яо желает поскорее попировать, вкусно поесть, выпить вина и пойти спать. — Так отдыхайте, — безразлично отвечает Лань Сичэнь. — Но как только Ханьгуан-цзюнь вернётся, мы все соберёмся вновь. Он первым выходит из зала. Цзян Чэн тоже морально истощён. За последние несколько часов произошло слишком много всего. У него раскалывается голова. «Если бы я не поспешил тогда, если бы не обнародовал катакомбы, то Цзинь Гуаншань всё равно был бы свергнут или даже убит? — он и сам спешит побыстрее выйти на свежий воздух. — Без лишних жертв? Без того, что произошло с Павлином и ребёнком Цзецзе?» Но без жертв ли? Могло ли всё пойти так, как говорила Цао Сивэнь? Могло. Но с теми же шансами возможно было и появление непредвиденных обстоятельств. Цзинь Гуаншань сумел бы перебороть яд — он всё-таки был одним из сильнейших заклинателей. Или же, могла бы пострадать Цзян Яньли или кто-то ещё. Никогда нельзя всего предугадать, да и история не терпит сослагательного наклонения. Произошло всё так, как произошло. А самое большее, что можно сделать — не сдаваться. — Молодой господин! Цзян Чэн оборачивается. За учителем Чэнь идёт Сюэ Ян. Его волосы растрёпаны, одежда измазана, а на нём самом места живого нет из-за царапин и начинающих проявляться синяков. Его губа разбита, но хуже всего выглядят его руки: по ним размазана кровь. Похоже, его обидчикам досталось намного больше, чем ему самому. Порванная перчатка едва ли держится: она, потерявшая почти половину ткани, упрямо натянута на покалеченную руку. «Подрался», — понимает Цзян Чэн, хмурясь и поджимая губы. — Других я выпорю лично, — учителю Чэнь, верно, самому не хочется сейчас здесь находиться. Все в курсе суда. — Но Сюэ Чэнмэй является вашим учеником. — Вы поступили правильно, — Цзян Чэн выглядит очень грозно. — Его могу наказывать только я. Учитель Чэнь кланяется и подталкивает Сюэ Яна в плечо. Цзян Чэн разворачивается, выбирает тайную тропу. Сюэ Ян молча идёт за ним. Цзян Чэн очень недоволен. — Что произошло? — строго спрашивает Цзян Чэн. Сюэ Ян невесело хмыкает: — Учитель, этот ученик подрался. — Да вижу я, что ты снова подрался! — у Цзян Чэна после суда нервы и без того накручены до предела. — Кто ударил первым?! Сюэ Ян отвечает менее уверенным голосом: — Этот ученик. Цзян Чэн раздражённо потирает переносицу: — Да что ты говоришь! — он запускает Сюэ Яна в свои покои и закрывает за ними дверь. — Кто учил тебя учинять драки?! Может, я?! Может, это я учил тебя решать проблемы силой?! Сейчас в Пристани Лотоса слишком много лишних глаз! Что было бы, если бы они увидели тебя?! Что бы подумали обо мне?! Что бы подумали о тебе?! Он берёт Сюэ Яна за руку и ведёт к кувшину с водой и к полотенцам. Вода в кувшине холодная. Цзян Чэн недовольно цыкает: он не может воспользоваться даже простыми бытовыми талисманами. Сюэ Ян даже взгляда не смеет поднять: — Подумали бы, что этот ученик опозорил Учителя. — Балбес! — Цзян Чэн указывает на кувшин. — Нагрей немного! Сюэ Ян послушно направляет поток ци и отстраняет руки. Цзян Чэн мочит полотенце и начинает отмывать лицо Сюэ Яна от грязи и крови. — Учитель, этот ученик сам может… Не все ранки Сюэ Яна зажили. Когда Цзян Чэн проходится полотенцем по некоторым из них, Сюэ Ян шипит. — А ну молчать! — прикрикивает Цзян Чэн. — Драку он устроил! Ещё одна драка — и пойдёшь под плеть со всеми! Ты понял меня?! Сюэ Ян согласно мычит. Конечно он понимает. Кто его ещё так защищать будет, как Цзян Чэн? Покричит, поругается, но будет аккуратно проходиться возле ран и обеспокоенно смотреть на царапины. Даже несмотря на то, что у Сюэ Яна есть золотое ядро, и он может самостоятельно справиться даже с серьёзными ранениями, просто помедитировав. — Если бы тебя увидели, то подумали бы, что ты ума недалёкого! — Цзян Чэну даже до уровня помощников лекарей, как до Небес, но базовые навыки он всё-таки имеет. Он достаёт мешочек цянькунь, подарок Лань Сичэня. Бегло просматривает список — и выуживает несколько коробочек. — Отвыкай решать проблему силой! Ты имеешь слишком высокий статус, чтобы позволять себе использовать кулаки, а не мозги! Если тебя очень сильно обидели, то ты должен воздержаться от драки и подумать, как ответить другим способом! Я не говорю тебе плести заговоры, но неужели ты не умеешь по-хитрому выкрутиться из ситуации?! Что важнее: чтобы ребёнок был добрым или умным? Все законы говорят о добродетельности, о великодушии и всепрощении. Конечно, какой родитель не будет счастлив иметь послушных и почтительных детей? Но разве это не лицемерно в некотором роде? Послушными и почтительными людьми легче манипулировать. Потому что суть наивности есть ни что иное, как глупость. Потому что вера в такой добрый и прекрасный мир может оборваться со сгоревшим дотла домом или психологическим насилием со стороны родителей. И это больнее всего. Так что важнее? Чтобы ребёнок был наивным и доверчивым или чтобы был готов к жизни? — Сними перчатку, помой руки и давай их сюда, — приказывает Цзян Чэн, открывая какую-то заживляющую мазь. — Ты понял меня, А-Ян? Чтобы я больше не слышал ни о каких драках. Пристыженный Сюэ Ян и сам уже не рад тому, что подрался: — Этот ученик понял. Цзян Чэн аккуратно наносит мазь сначала на руки, а потом и на лицо Сюэ Яна: — Так что случилось? Сюэ Ян некоторое время молчит. — Они сорвали перчатку, а потом насмехались над этим учеником. «О, Небеса…» Цзян Чэн поджимает губы, тяжело вздыхая. Уродливая рана после лишения мизинца — вот, что выбивает почву у Сюэ Яна из-под ног. За столько лет он так и не принял её, не смирился с её существованием. И Цзян Чэн понимает его. Он сам ненавидит свои шрамы. Его самого совсем недавно трясло от того, что Лань Сичэнь видел их. — Что бы они ни сказали, сделай так, чтобы потом над ними все смеялись, — говорит Цзян Чэн. А потом, услышав смешок Сюэ Яна, дополняет. — Но без причинения вреда, А-Ян. Если я узнаю о чём-то подобном, я накажу тебя. И не забудь зайти к слугам, сказать о том, чтобы до завтра сделали новую перчатку. Сегодня я разрешаю тебе отдохнуть и никуда более не ходить. — Учитель, когда Вы переедете в Гусу, Вы возьмёте меня с собой? Этот вопрос слегка выбивает Цзян Чэна из колеи. Он ещё не разговаривал с Сюэ Яном о своих планах на будущее и предстоящей свадьбе. Однако, похоже, и не придётся. Сюэ Ян — парень неглупый. — Конечно возьму, — говорит Цзян Чэн. — Понятно… — отвечает Сюэ Ян без каких-либо эмоций. Цзян Чэн слегка хмурится: — Если хочешь остаться в Пристани Лотоса, я не буду препятствовать. Сюэ Ян вдруг обнимает Цзян Чэна: — Нет-нет! — он испуганно лепечет. — Этот ученик желает быть там, где Учитель! Цзян Чэн обнимает его в ответ: — А что тогда? Ты просто не хочешь возвращаться в Облачные Глубины? Сюэ Ян молчит. Цзян Чэн тяжело вздыхает. У Сюэ Яна было не самое хорошее первое впечатление о Гусу. Хотя, насколько хорошее впечатление может быть об ордене с кучей правил — это тот ещё вопрос. — Я понимаю, почему ты недолюбливаешь Облачные Глубины — с тобой там обращались очень строго, но я попрошу Цзэу-цзюня, чтобы… — Учитель Лань не будет рад, если я вернусь, — бурчит Сюэ Ян. — Этот старик так ругался на Цзэу-цзюня, когда он привёз меня, что, наверное, все Облачные Глубины слышали! Этот старик и вовсе хотел выгнать меня! Ещё и надзирателей надо мной поставил! «Ох, учитель Лань… — Цзян Чэн хмурится, поглаживая Сюэ Яна по голове. — Насколько же закостенели ваши устои, что вы так ведёте себя при ребёнке? Да, Сюэ Ян и близко не стоит с адептами ордена Гусу Лань. Но всё же! Он не настолько уж и плох! И вообще! Обычный ребёнок!» — Не бойся, в этот раз я буду с тобой, — говорит Цзян Чэн. — Думаю, учитель Лань просто погорячился в тот раз. Он ещё не знает, какой ты на самом деле хороший и послушный ребёнок. Сюэ Ян дуется: — Он и не хочет знать! Он всё время только и делал, что кричал и вёл себя так, будто меня не существует. Цзян Чэн легонько щипает Сюэ Яна за щёку: — Ну-ну. Какая разница, что он тебя не замечает? Он почти никого не желает видеть, кроме своих племянников. Сюэ Ян улыбается: — Учитель прав, — он ластится к руке Цзян Чэна. — Главное, чтобы Учитель замечал этого ученика. Хоть у Цзян Чэна и тяжело на сердце, он всё равно не может не улыбнуться Сюэ Яну в ответ. Очень уж хорошим и милым ребёнком Сюэ Ян предстаёт в его глазах. «Может, в нём столько агрессии из-за чёрной черепахи?» — мельком думает Цзян Чэн. — Господин Цзян, Ханьгуан-цзюнь вернулся! — раздаётся голос слуги из-за двери. — А-Ян, мне нужно идти, — его неохотно отпускают. Цзян Чэн, не выдержав грустного лица Сюэ Яна, ерошит его волосы. — А ты веди себя хорошо. Они выходят на улицу и идут разными путями. Сюэ Ян — к себе, Цзян Чэн — на суд. Лань Ванцзи справился быстрее, чем ожидалось. Цзян Чэн устало потирает виски. Голова просто раскалывается, начинает подташнивать.