Сорванный лотос

Цзян Чэн чёркает записи. Всё не так, как нужно. Он подорвался рано утром, но так и не смог спать дальше. Вместо этого Цзян Чэн быстро привёл себя в порядок и попытался заняться хоть чем-то полезным. Лань Сичэнь занимается постройкой смотровых башен и вроде как пытается сделать их более функциональными. Каковы бы ни были успехи заклинательского мира, точность обнаружения нечисти всё ещё находится на неважном уровне. Цзян Чэн не собирается оставлять все заботы на Лань Сичэня. Он уже много раз думал о том, что должен помогать, но каждый раз эта мысль утекала из-за кучи событий. Некогда было сосредоточиться на сути конкретной вещи, некогда было о чём-либо хорошенько поразмыслить — как будто время ускользало из рук Цзян Чэна. Отношения с Лань Сичэнем, приезд Не Минцзюэ и Не Хуайсана, борьба с последствиями собственного недуга. Всё это происходило так стремительно и скомканно, как будто жизнь ускорила свой темп. Цзян Чэн тяготится бездельем. Он приходит на тренировки адептов, но разве без него перестали бы их обучать? Нет, вокруг него одного мир не крутится. Цзян Чэн всё время пытается что-то делать, но всё кажется каким-то незначительным. Как будто сама жизнь Цзян Чэна несостоятельна, как будто он никак не может раскрыть в действующих обстоятельствах свой полный потенциал. Это угнетает его. Потому что он видит, как много все вокруг работают, как усердно трудятся. А Цзян Чэн? Что полезного сделал он? Где он действительно незаменим? Он, чисто среднестатистически, намного счастливее большинства людей, живущих в Поднебесной. Да даже того же Сюэ Яна. Их судьбы не сравнить. «У меня всё намного лучше и легче» — Цзян Чэн комкает бумагу и кладёт на край стола. Однако, даже имея подобные мысли, он всё равно не чувствует себя счастливым или по-настоящему нужным. Глубоко внутри таится гадкое ощущение, что умри он в данный момент — и жизнь продолжится. Точно так же, как и после его ранения, его смерть едва ли на что-то повлияет. Цзян Чэн не хочет оставить после себя абсолютно ничего. Честолюбие ли это? Возможно. Но разве много живёт людей, которые не хотели бы оставить после себя что-то существенное, значимое, вечное? Которые искренне не имеют потребности быть после смерти большим, чем простой надписью на погребальной табличке? Таких единицы. И Цзян Чэн уж точно не в их числе. Замысел постепенно очерчивает свою форму. Цзян Чэн понимает, какое заклинание будет использоваться для обнаружения низкоуровневых, звероподобных существ и духов. Это для него, обладающего огромными знаниями о тьме и её тварях, один из самых лёгких вопросов. Но главная задача состоит в другом — обнаружение монстров высокого уровня, которые имеют намного более сложную энергию. Это — задачка, над которой действительно нужно поразмыслить. Но и это ещё не всё. Было бы прекрасно, если бы Цзян Чэн нашёл способ, который позволял бы узнать точную координату местонахождения нечисти на территории, прилегающей к смотровой башне. И не только это. Будет успехом, если Цзян Чэн сумеет сделать так, чтобы заклинатели, отправляющиеся на подмогу, сразу знали об уровне и, следовательно, силе и опасности нечисти. «Однако, как Лань Хуань хорошо придумал, — Цзян Чэн испытывает гордость. — То, что Вэни думали использовать как власть над другими, он использует на пользу простым людям. Да, в каждой смотровой башне есть адепты клана Гусу Лань, но это не более, чем простая формальность для точности отчётов». Карта, которая бы располагалась по замыслу Цзян Чэна в каждой смотровой башне, — это хорошо. Но вот что делать заклинателям, если нечисть решит скрыться или просто безмозгло сойти с курса? Нужно предусмотреть и этот вариант. «Нужно что-то небольшое. Что-то, что помогло бы ориентироваться на ходу, — Цзян Чэн бездумно водит кистью по бумаге, очерчивая что-то наподобие круга. — Что-то прочное, металлическое и с подвижной стрелкой, чтобы безошибочно указывало направление». Цзян Чэн порывистыми мазками делает рисунок прямо около новых записей. Рисовать он никогда особо не умел, да это тут и неважно. Главное — идея. Уж ковать в этот раз будет точно не он. Цзян Чэн уже раз намаялся с выбором материалов. Но теперь он поступит по-другому: доверит всё проверенному мастеру. Не тьмой единой будут создаваться его творения. Цзян Чэн со дня своего «пробуждения» ещё ни разу не использовал тьму. Лань Сичэнь постарался — вырвал всё с корнем. И Цзян Чэн, ценя его невообразимый труд, даже не проверяет границ своих возможностей. Тьма была негласно исключена из его жизни. Не то чтобы Цзян Чэн не хотел возвращения прежнего могущества и силы. Ещё как хотел бы. Кому нравится быть калекой? Но также Цзян Чэн бы чувствовал себя неблагодарной скотиной — как будто Лань Сичэнь истощал себя напрасно. Однако, знания, полученные во время владения тьмой, и тьма — вещи разные. «Нет, нужны две стрелки, разной ширины и назначения. Одна, что тоньше, будет указывать точно на север, вторая — на нечисть, — таким образом задумка Цзян Чэна будет полезна и в обычной жизни, если заклинатели потеряются на ночной охоте. — Так же нужна крышка, чтобы всё это служило как можно дольше — стрелки, даже сделанные из прочного материала, могут сломаться из-за какой-то мелочи». Цзян Чэн скептически осматривает своё творение. Он параллельно делает заметки, касающиеся конструкции. Всё-таки Цзян Чэн хотел бы сделать всё, что возможно, чтобы идеи Лань Сичэня принесли плоды. Пока всё, что Цзян Чэн может дать в ответ на любовь Лань Сичэня — он сам. Цзян Чэн считает, что это не то что «не самая выгодная сделка», а вообще неудачная. Но он постарается дать Лань Сичэню то, что он заслуживает. И это будут не просто слова. Когда Цзян Чэн станет его супругом, он не собирается использовать привилегии, которыми Лань Сичэнь его с готовностью одаривает. Не просто нежиться в богатстве и уважении. Нет. Цзян Чэн хочет большего, намного большего, чем до этого видела Поднебесная. Он хочет стать не просто верным и любящим супругом, правой рукой, доверенным лицом, но верной и надёжной поддержкой на протяжении всей их совместной жизни. Цзян Чэн хочет стать равным Лань Сичэню: вместе выполнять обязанности, вместе жить, а не по отдельным покоям, вместе делить и невзгоды, и радости. В теории звучит великолепно, на практике — наверняка будет трудно. Но Цзян Чэн сделает всё, чтобы реальность была хоть немного приближена к идеалу, созданному в его голове. «Как бы назвать… «Компас Зла»? — Цзян Чэн снова возвращается к своим записям. — Не слишком пафосно? Или лучше «Ориентир нечисти»? Нет… Это вообще нескладно звучит!» Раздаётся громкий стук в дверь: — Госпожа Цзинь проснулась. Цзян Чэн хмурится, опуская взгляд на бумаги. В груди что-то тянет вниз. Цзян Яньли пришла в себя и сейчас наверняка узнаёт обо всём. Нужно бы сорваться, бросить бумаги, впопыхах надеть накидку и бежать к ней. Но Цзян Чэн лишь тяжело вздыхает. Он чувствует полную беспомощность. Будто змея вползает в колыбель. Страшно. Если бы ему всё ещё подчинялась тьма, он бы смог помочь. Действительно помочь, а не оставлять всю работу на Лань Сичэня. Если бы можно было бы решить проблему, сражаясь, то… «Что делать? — Цзян Чэн с тяжёлым сердцем идёт в Лазарет, ступая ровным шагом. — Чем я могу по-настоящему помочь Цзецзе?» В лицо летит падающий снег, приходится придерживать капюшон, чтобы ветер не свеял его с головы. Цзян Чэн контролирует каждое движение — кажется, будто за ним следит сотня глаз. Он, тот, кто точно выверяет каждый свой поступок, сейчас понимает, что ни в чём не уверен. Не уверен, как точно должен помочь — Лань Сичэнь слишком верит в него. Цзян Чэн проходит в Лазарет. Он уже знает, куда идти, знает, где находится Цзян Яньли. За дверью слышатся голоса. Цзян Чэн стоит перед дверью, затаив дыхание. Сердце бьётся так громко, что он больше ничего не слышит. Цзян Чэн буквально заставляет себя поднять руку и отворить двери. Первое, что видит Цзян Чэн — это выражение лица Цзян Яньли: потухшие глаза, бледное лицо. В её глазах читаются надлом, непонимание, отчаяние. «Цзецзе…» — Цзян Чэн чувствует полнейшую растерянность. Перед ней сидит Вэнь Цин, держа её за запястье. Цзян Усянь уже, похоже, давно тут. Он часто моргает — сам не свой. Все они уставились на застывшего в дверях Цзян Чэна. Но он быстро берёт себя в руки: проходит мимо Вэнь Цин, садится рядом с Цзян Усянем, держа ровную спину. Кто угодно может позволить себе быть слабым, но не он. «У неё есть надежда, — слова Лань Сичэня поддерживают и дают силы. —  С ней всё должно быть хорошо, она этого заслуживает». Атмосфера тяжелее некуда — хоть мечом режь. Цзян Яньли ни на кого не смотрит. Она опустила глаза и склонила голову. Цзян Чэну кажется, что вся горечь, вся боль этого мира навалились на неё. Вэнь Цин, поджав губы, отдаёт ей небольшую шкатулку. Цзян Яньли порывается открыть её, но Вэнь Цин кладёт ладонь поверх крышки. — Госпожа Цзинь, вам не следует это видеть. Цзян Чэн сразу понимает, что там, внутри. Кажется, что сердце перестаёт биться на пару мгновений. Цзян Яньли как-то заторможенно кивает. Она смотрит какое-то время на грубо вытесанную шкатулку, беззвучно шкрябает по крышке ногтями. Все молчат, не зная ни что сказать, ни что делать. Это правильно со стороны Вэнь Цин: дать Цзян Яньли попрощаться, но это ощущается, как что-то невыносимое. Хоть Цзян Яньли и окружена людьми, но на самом деле она одна. Одна в своей печали, в своей потере. Только она одна знает, насколько может быть тяжело. От её беды нет спасения. Самая большая трагедия в жизни матери — потерять своё дитя. Если женщина не хочет ребёнка, если она сделала аборт — это её право и решение. Но если она потеряла желанного ребёнка — это трагедия. Потому что она хотела растить своё дитя, потому что привязалась к нему всей душой, потому что грезила о его будущем, размышляла о том, каким он будет. — Вы можете проверить ещё раз? — Цзян Яньли касается ладонью своего живота. — Может, с ним всё-таки всё в порядке…? Может, это — просто ошибка…? Эти слова звучат в полнейшей тишине. Никто даже шумно вдохнуть не смеет: настолько страшно ответить. Цзян Яньли всё ещё надеется. Всё ещё не может — не хочет — поверить в реальность своей потери. Она может найти своему плохому самочувствию любое, даже самое абсурдное объяснение, тысячью причин объяснить возможность того, что она всё ещё беременна. Всё, что угодно, отрицается, только чтобы не чувствовать себя пустой, оставленной, сломанной. — Госпожа Цзинь, я долго вслушивалась, — голос Вэнь Цин против воли мелко дрожит. — Второй пульс отсутствует. Цзян Яньли ещё сильнее опускает голову. На крышку шкатулки падает слеза. — И не было… — она вдыхает ртом, говорит едва слышно. — И не было возможности спасти его…? Цзян Чэну кажется, что его сердце сгорает в агонии за Цзян Яньли. Она — всего лишь жертва обстоятельств, которая не сделала ничего дурного. Одна ясная, как летний день, мысль поражает Цзян Чэна острой стрелой: будь у Цзян Яньли выбор между своей жизнью и жизнью ребёнка, свою бы она не выбрала. — Нет, — Вэнь Цин отвечает без колебаний. Цзян Яньли тяжело вздыхает. — Вы можете пустить меня к моему супругу? Вэнь Цин тяжело вздыхает. — Боюсь, пока это невозможно. Но как только он придёт в себя, вы узнаете об этом первой. Цзян Яньли больше ничего не говорит. Вэнь Цин сделала всё, что могла. Она поднимается, не оставляя никаких распоряжений. Значит, со здоровьем Цзян Яньли не будет осложнений. — Соболезную вашей утрате, госпожа. — Вэнь Цин кланяется. «Да ни хрена ты не понимаешь, — Цзян Чэн недовольно смотрит на Вэнь Цин. — Что ты можешь понимать, никогда не быв на сносях?» Цзян Чэн тоже не осознаёт всей глубины горя Цзян Яньли, но он хотя бы не говорит пустых, заученных слов. Люди соболезнуют, потому что так положено. Но искренне ли это? Цзян Чэна воротит. Лишь тот, кто никогда не терял, может сказать: «Соболезную». Потому что в ином случае не поймёшь, насколько эти слова пусты — даже подтереться не хватит. Вэнь Цин же теряла. Почему она тогда произнесла это слово? Неужели действительно нет ничего, что бы выражало искреннее сожаление и печаль за другого человека? «Лучше бы ты молчала», — решает Цзян Чэн. Люди говорят, что мы получаем то, что заслуживаем. Цзян Чэн бы избил сейчас каждого, кто сказал бы подобное. Потому что Цзян Яньли не заслужила. Даже Цзинь Цзысюань, которого Цзян Чэн как минимум терпит из-за Цзян Яньли, не заслужил. — Но вы сможете ещё рожать, — продолжает Вэнь Цин. — Помните об этом. Цзян Яньли неопределённо ведёт плечом, смотря будто сквозь шкатулку, будто в никуда: — Но ведь именно этого ребёнка не вернуть… Утрата. Мучительная, безвозвратная утрата сковала Цзян Яньли по рукам и ногам. Она не может с этим справиться, не может принять. Треснула её маска улыбчивой, беззаботной девушки, которая всегда пыталась отвлечь от проблем, развеселить или накормить супом из корня лотоса. Теперь она сама нуждается в поддержке. Вэнь Цин выходит вон — ей нечего сказать. Цзян Усянь тут же подсаживается к Цзян Яньли и крепко обнимает её. Она не цепляется за него, но сильно сжимает шкатулку. Настолько, что её костяшки белеют. Эта безмолвная сцена настолько врезается в сознание Цзян Чэна, что он, кажется, никогда её не забудет. — В любом случае, это — моя вина, — она говорит это, ни к кому конкретно не обращаясь, и ни на кого не смотря. — Я нарушила традиции и не поклонилась предкам ордена Ланьлин Цзинь в Дунчжи. Небеса наказали меня за несоблюдение важнейших законов. Цзян Усянь дёргается: — Это не так, Цзецзе! — он всхлипывает, не пряча свои эмоции, ещё сильнее прижимает к себе Цзян Яньли. — Ты не виновата. Злые люди виноваты в том, что случилось в нашей семье, но не ты. Мы обязательно найдём каждого виноватого и покараем. Ты веришь мне? Цзян Яньли начинает безутешно плакать. Нет в ней принятия своей потери, но душевной боли — утонуть. Цзян Яньли не может смириться со своей потерей. Хоть миру и не пришёл конец, хоть и срок беременности был небольшой, но это ничего не меняет. Она потеряла ребёнка, их с Цзинь Цзысюанем ребёнка. Цзян Усянь обнимает её крепко-крепко и плачет вместе с ней. Они вместе разделяют эту боль, оба не верят в произошедшее. Цзян Яньли закрывает ладонью лицо, прижимая шкатулку к своему животу. Как будто бессознательно пытается снова вернуть жизнь в своё чрево. Цзян Чэн едва ли может смотреть на это — пытка. Душа воет и разрывается, ибо он не может смотреть на слёзы Цзян Яньли. Каждая капля клинком надрезает его душу. Отчаяние вызывает истерику — она не может успокоиться. Цзян Чэн сжимает кулаки: его глаза сухие, нет и намёка на слёзы. Он как будто в прострации: совсем ничего не соображает, голова тяжёлая-тяжёлая. Он сам едва ли верит в произошедшее. Но Вэнь Цин разбила все надежды, пусть не то чтобы они были у Цзян Чэна. Зато у Цзян Яньли они были. Все чувства замыкаются в Цзян Чэне: он мрачнеет, поджимает губы, но не плачет. Стыдно. Стыдно за свои сухие глаза. Цзян Чэн хмурится, садится рядом с Цзян Яньли и Цзян Усянем. Он неуклюже обнимает Цзян Яньли. На мгновение кажется, что он здесь лишний. Но это чувство не длится долго. Цзян Усянь кладёт руку на его спину и приобнимает его. Он показывает, что они вместе, что они — семья. Они долго сидят, не двигаясь. Как же хочется, чтобы всё было, как раньше. Чтобы Цзян Яньли была беременна, Цзинь Цзысюань — здоров. Но так уже не будет. Ребёнок мёртв. И теперь они сделают всё, как предписывают правила. Так будет легче для всех. Ребёнка погребут в семейном склепе семьи Цзинь. Они также должны будут посмертно принять его в свой клан и сделать табличку в своём Храме Предков. Но Цзян Чэн молчит, ждёт, когда Цзян Яньли выплачет то, что должна выплакать. Цзян Чэн старается своим присутствием показать свою поддержку. Он сделает всё, чтобы Цзян Яньли стало легче. Цзян Чэн гладит Цзян Яньли по голове, как она когда-то делала, когда он в детстве прибегал к ней во время ссоры родителей. Цзян Яньли постепенно успокаивается. Цзян Чэн возьмёт привычную роль старшего и всё уладит. Верно, это — то, о чём говорил Лань Сичэнь. — Цзецзе, нужно позавтракать и провести обряды, — негромко говорит Цзян Чэн. — В клане Ланьлин Цзинь должны подготовиться к погребению нерождённого наследника. Цзян Яньли крупно вздрагивает: — А-Чэн, я не хочу, — её слова перечёркивают всю уверенность Цзян Чэна. — Я не хочу, чтобы его хоронили в Ланьлине. Я не хочу, чтобы все знали о его смерти, не хочу, чтобы прибирали его могилу и думали о том, что их глава выбрал ни на что не годную жену, не хочу, чтобы они тревожили его своими мыслями. Цзян Яньли действительно никому не говорила о своей беременности. Она сохраняла всё в тайне, чтобы не создать больше проблем для своей семьи и не стать жертвой покушений. Но теперь, когда её беременность приобрела несчастливый конец, всё стало ещё хуже, чем могло бы. Законы общества таковы, что женщина чувствует прессию со стороны общества из-за того, что не хочет или не может родить здорового ребёнка. Она считается «неправильной», но… Кто выдумал критерии? Почему им не даётся право на личный выбор, на сбой организма, на несчастный случай? Почему всё должно быть так, как сказал кто-то чужой давным-давно? «Но… — Цзян Чэн молчит, боясь, что ещё сильнее расстроит её. — Но так положено, ведь это сын и Цзинь Цзысюаня… Душа твоего ребёнка не Пристани Лотоса принадлежит, а Ланьлину». Цзян Усянь приподнимает голову и задерживает взгляд на сухих щеках Цзян Чэна, непонимающе моргает, даже затихает. Глаза Цзян Усяня застилают слёзы. Он всё смаргивает их и смаргивает, продолжает смотреть на лицо Цзян Чэна, будто не может поверить собственным глазам. Но Цзян Чэн не плачет. Цзян Усянь слегка сводит брови у переносицы, приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но сжимает губы. Он опускает взгляд и касается щекой макушки Цзян Яньли. Он не убирает руку от Цзян Чэна, но его взгляд показал больше, чем могли бы сказать слова. — Цзецзе, я знаю, как исполнить твоё желание, — в разговор вступает Цзян Усянь. — Только подождите меня здесь. Пока оденьтесь, нужно будет пройтись. — Хорошо, А-Сянь, — Цзян Яньли касается его головы. — Спасибо. Цзян Усянь уходит, поспешно накидывая зимнюю накидку, Цзян Чэн с Цзян Яньли начинают неспешно собираться. Цзян Чэн помогает Цзян Яньли с завязками — она не выпускает шкатулку из рук. Цзян Яньли прячет опухшие от слёз глаза. Они молчат. Цзян Яньли не хочет ничего говорить. Цзян Чэн предпочитает молчать, чем сказать что-то, что может её расстроить. Он не знает, куда идти, поэтому они просто ждут Цзян Усяня внутри здания. Цзян Чэн часто поглядывает на Цзян Яньли, которая особо и не обращает внимания на окружающий мир. Тяжело. По-настоящему тяжело, когда не можешь ничем помочь родному человеку. Цзян Чэн не знает, как помочь, не знает, что должен делать. Цзян Яньли кажется по-настоящему надломленной произошедшим. Кажется, Цзян Усянь появляется спустя целую молчаливую вечность. Он берёт Цзян Яньли под руку и выводит на улицу. Цзян Чэн следует за ними. Цзян Усянь накидывает на них барьер, чтобы падающий снег не мешал им. Цзян Усянь вынимает из рукава талисман для отвода глаз и цепляет на барьер. Им не нужно лишнее внимание. Они идут по узким, тайным тропинкам Пристани Лотоса, выходят за пределы резиденции и идут дальше в лес, соблюдая молчание. Цзян Чэн понимает, куда они пришли, только взглянув на землю. Он был здесь с Лань Сичэнем глубокой ночью, сейчас он находится здесь при свете дня. Могилы Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня едва ли можно различить, если точно не помнить это место и не знать, кто здесь похоронен. Но Цзян Усянь, похоже, помнит расположение могил наизусть. Цзян Чэн едва удерживает выражение лица, когда Цзян Усянь достаёт из мешочка цянькунь лопату и начинает самостоятельно копать могилу. Это выглядит очень жутко. Хоронить собственного племянника или племянницу, пробивать замёрзшую, твёрдую землю, дробить её, чтобы потом было удобно закапывать и утрамбовывать… Цзян Яньли опирается на Цзян Чэна. Он сжимает её руку в немой поддержке. Никто из них не был готов к тому, что рядом с могилой их родителей появится ещё одна. Молчание сейчас хуже затишья перед битвой. На войне душа полнится воодушевлением, верой в победу. С уродливой же, безжалостной смертью в мирное время нельзя бороться. Боги обошли её, но не повергли в бегство. Вот она, сила, пред которой склоняются абсолютно все. Цзян Усянь отступает и отбрасывает лопату. Яма готова. Цзян Усянь обливается слезами, кусая губы. Цзян Яньли шагает к могиле. Она буквально падает на колени. Сердце Цзян Чэна вскакивает к горлу, так как он подумал, что ей стало плохо. Она будто сама в эту могилу рухнула. Но нет. Она слишком мала для Цзян Яньли. Шкатулка помещается в яму. Цзян Яньли начинает громко плакать, просто рыдать в голос. Ветер завывает ей в унисон — будто природа тоже чувствует настроение господ Юньмэна. Она не может встать с колен, даже не пытается. Но земля холодная. Цзян Чэн пытается поднять её, но Цзян Яньли противится. Она не хочет вставать и уходить. Цзян Чэну приходится приложить усилия, чтобы поднять её. Он не может сейчас рисковать её здоровьем. Нельзя плакать на холодном ветру, так что Цзян Чэн обнимает Цзян Яньли и прячет её лицо в своей накидке. Цзян Чэн прижимает её к своей груди, чувствуя, как силы оставляют её. Как же хорошо, что она ни разу не взглянула на лицо Цзян Чэна. Выражение его тяжёлое, горькое, больное. Но он не плачет. Ещё ни одна слеза не сорвалась с его щеки. Цзян Усянь дрожащими руками закапывает первенца Цзян Яньли. Если разобраться во всём смысле ситуации, то кровь заледенеет. А ведь когда-то они мечтали о другом будущем… Цзян Чэн воображал себя могущественным главой ордена Юньмэн Цзян. Цзян Усянь же представлял, что он будет Цзян Чэну правой рукой. Вместе они, два героя Юньмэна, должны были вершить великие дела. Цзян Яньли смеялась и добавляла, что когда она выйдет замуж и родит детей, то обязательно будет приезжать в гости. Её дети бы, смеясь, бегали по Пристани Лотоса и учились плавать так же хорошо, как и их дяди. Но это — мечты о будущем. Мечты, трепетно хранимые в сердце воспоминаниями, которым уже никогда не суждено исполниться. — Пойдёмте, — Цзян Чэн протягивает Цзян Яньли платок, чтобы она вытерла слёзы. — Погода портится. Вернёмся сюда, когда будет солнечно. — Хорошо, А-Чэн, — Цзян Яньли промакивает слёзы. — Ты прав. Нам нужно идти. Я так устала… Хочу отдохнуть. Цзян Чэн понимает её. Она сегодня испытала потрясение. Он даже не настаивает на завтраке — сейчас никому из них кусок в горло не полезет. Хорошо, что она сама признала, что ей нужно отдохнуть. Они возвращаются в Пристань Лотоса, провожают Цзян Яньли до дверей её покоев. — Цзецзе, с тобой посидеть? — Цзян Чэн не хочет оставлять её одну. Цзян Яньли качает головой: — Нет, я хотела бы поспать в тишине. Возможно, я просто не выспалась. Мне нужно отдохнуть. «Мы бы не шумели, Цзецзе…» Цзян Яньли скрывается за дверью. Цзян Чэн и Цзян Усянь какое-то время стоят под дверью, будто прибитые. Цзян Чэн кидает тяжёлый взгляд на двери и разворачивается, уходит. Цзян Усянь идёт рядом с Цзян Чэном, так как к покоям Цзян Яньли ведёт только одна тропа. Они идут в тишине. Никто не вырывается вперёд, отчего становится ещё более неловко. — Давай постараемся для Цзецзе, — Цзян Усянь всё ещё не убрал барьер. Цзян Чэну кажется, что он слышит упрёк в усталом голосе Цзян Усяня. — Я делаю всё, что могу, — отвечает Цзян Чэн. — Или ты хочешь продолжить ссориться из-за Сюэ Яна? Цзян Усянь усмехается, забрасывая руку на плечи Цзян Чэна: — А мы разве ругались? Мы не ругались. Цзян Чэн молчит, чувствует некое замешательство. Он не понимает уже, что происходит между ними. — Если мы ссорились, может, ты ещё и обиделся на меня? — с усмешкой интересуется Цзян Усянь. Цзян Чэн смотрит на него, не зная, что ответить. Цзян Усянь разве пьян? Но от него не несёт алкоголем. Значит, он уж точно думает о том, что говорит. — Значит и я на тебя обижен, — Цзян Усянь смеётся, будто всё, что происходит — игра. Цзян Чэн чувствует вспышку возмущения: — Это за что тебе на меня обижаться? — он щурит глаза. — Из-за Сюэ Яна? Цзян Усянь останавливается. Цзян Чэн, по инерции сделав ещё шаг, тоже застывает. Цзян Усянь опускает взгляд и судорожно вздыхает. — За что? — Цзян Усянь, невесело усмехаясь, качает головой. — За что… Не ты ли, Цзян Чэн, угрожал мне смертью Лань Чжаня? Цзян Чэн не может удержать своё выражение лица. Он не ожидал, что ему сейчас припомнят это. Цзян Чэн не хочет вспоминать этот диалог — ему стыдно. Он тогда вёл нечестный разговор: вместо объяснений и переговоров начал угрожать. Цзян Чэн знал, что давит на больное место Цзян Усяня, но всё равно продолжал давить, чтобы склонить к тому, что было нужно. Пожалел, когда увидел его слёзы в саду, когда начал наконец понимать, какие чувства связывают его с Лань Ванцзи. Но прощения не попросил — предпочёл забыть. — Помнишь это? А я тогда испугался, думал, ты сошёл с ума из-за тьмы. Подумал, что Лань Чжань действительно может не вернуться ко мне, — Цзян Усянь говорит это весело, будто придумал для них двоих забаву. — Но, признаюсь честно, мне всё равно на Сюэ Чэнмэя. Так же, как и тебе всё равно на Лань Чжаня. Только я не угрожаю тебе смертью Сюэ Чэнмэя, я даже больше скажу: я не ищу для него смерти, не хочу мести за тебя. Мне он вообще безразличен. Они, застывшие на месте, некоторое время молчат. Цзян Чэн — потому что ему нечего возразить, Цзян Усянь — потому что о чём-то неожиданно глубоко задумался. — Но я действительно не понимаю тебя, — горько говорит Цзян Усянь. — Почему ты любишь Сюэ Чэнмэя больше, чем ребёнка Цзецзе? Почему ты ведёшь себя с Сюэ Чэнмэем так, будто ты — его приёмный отец, а не учитель, а за ребёнка Цзян Яньли ни слезинки не пролил? Зачем дал ему второе имя раньше нужного возраста? Цзян Усянь говорит это без осуждения. Он честно смотрит Цзян Чэну в глаза, пытаясь найти ответы на все свои вопросы. Он ждёт, когда Цзян Чэн начнёт говорить с ним так же искренне и открыто, как и Цзян Усянь говорит с ним. Ждёт, когда Цзян Чэн наконец перестанет быть таким до невозможности скрытным и наконец откроет свою душу, как в старые времена. Ведь Цзян Усянь действительно любит Цзян Чэна и хочет позаботиться о нём. — Цзян Чэн, ты можешь мне это объяснить? — его голос немного срывается. — Я действительно не понимаю. «Как я могу тебе всё объяснить…?» — Цзецзе… — Цзян Усянь запинается. — Она ведь… — Она выжила, выжил Цзинь Цзысюань, — Цзян Чэн перебивает. — Если я не плачу, это не значит, что мне всё равно. Но если бы она умерла, то положение дел было бы намного хуже, чем есть сейчас. Цзян Усянь отшатывается, сжимая кулаки. — Не смей говорить так, будто мы легко отделались! — Цзян Усянь почти шипит, преисполняясь осуждением. — Не смей выбирать меньшее зло! Разве ты не понимаешь, что значил для неё этот ребёнок?! Цзян Чэн понимает возмущение Цзян Усяня: — То же самое, что и для меня значит Сюэ Ян. На лице Цзян Усяня появляется сложное выражение. Всё, что связывает Цзян Чэна с Сюэ Яном, не поддаётся описанию. Лишь прожив с ними всё от начала до конца можно понять, какая связь между ними. Цзян Чэну не подобрать слов, чтобы рассказать о всех моментах, когда сердце болело за Сюэ Яна, когда Цзян Чэн на него злился и не понимал ход его мыслей. Хотя, нет, как раз на это словарного запаса Цзян Чэна хватит. Но для того, чтобы описать все те разы, когда Цзян Чэн был счастлив, горд, доволен, когда переживал и сражался за него, когда плакал и чувствовал редко охватывающие его в повседневной жизни нежность и любовь… Вот этого Цзян Чэн действительно не сможет объяснить. — Я дал ему имя «Чэнмэй», чтобы он знал, как дорог мне, — отвечает Цзян Чэн. — Если бы я умер, кто знает, какое имя дали бы ему. Цзян Усянь молчит. Цзян Чэн прямым текстом сказал Цзян Усяню обо всём. Сюэ Ян не ученик Цзян Чэну. Дорогая, любимая жемчужина, любимый, как будто родной, ребёнок. Но не отстранённое «ученик», коих может быть хоть несколько десятков у какого-то старейшины, а может быть всего лишь трое. Но Сюэ Ян — не ученик уже. И Цзян Чэн прекрасно осознаёт свою роль в его воспитании и влиянии на будущее. Цзян Чэн изменил Сюэ Яна, как и Сюэ Ян изменил Цзян Чэна. — Хорошо, Цзян Чэн, хорошо… — хотя, судя по Цзян Усяню, ничего хорошего он не надумал. — Знаешь, Вэнь Цин сказала, что ты уже достаточно здоров, чтобы пойти к Баошань Саньжэнь. Когда всё уладится, мы пойдём, хорошо? Он слабо улыбается, хлопает Цзян Чэна по плечу. — А Цзецзе… Не дёргай её, не торопи, Цзян Чэн. Дай ей делать всё в своём темпе. Он уходит, оставляя на Цзян Чэне барьер. Заботится. Цзян Усянь идёт дальше, а Цзян Чэн остаётся в каком-то ступоре. Что-то неясное, едва ощутимое тяготит его душу. Цзян Чэн не может сказать, что именно не так. Кажется, что «не так» абсолютно всё. Цзян Усянь закончил разговор на дружеской ноте, но Цзян Чэн всё равно чувствует вину. Он ведь действительно не смог заплакать. При Лань Сичэне у него легко текут слёзы, при других — будто всё леденеет. Привычную маску сдёрнуть с себя возможности нет. Цзян Чэн спешно идёт к себе. — Принесите бочку, да побыстрее! — кидает он одной из служанок. Цзян Чэн мог бы пойти в Омывальни, в которые ходят только члены главной ветви Цзян. Даже для почтенных гостей предусмотрены иные помещения. Однако, Цзян Чэн не станет этого делать. Даже если Омывальни находятся близко к его покоям, он не будет рисковать — ему не следует потом выходить на улицу с мокрыми волосами, возвращаясь в свои покои. Цзян Чэн не хочет заболеть, не хочет быть лишним поводом для беспокойства. Слуги не смеют гневить своего господина. В покои Цзян Чэна быстро приносят просторную бочку, да наносят горячей и холодной воды. Цзян Чэн молча и неспешно снимает накидку, вешает её сушиться. — Молодой господин, всё готово, — слуги учтиво кланяются. — Позвольте услужить вам. Цзян Чэн медленно подходит к воде. Он завороженно смотрит на прозрачную поверхность. Тяжёлые мысли сгущаются в его голове. Всё действительно готово: и тряпка, и мыльный корень, и ковши. — Пошли вон. Слуги не смеют перечить. Они тихо закрывают за собой дверь. И только тогда Цзян Чэн распускает волосы. Тяжёлые пряди опадают на плечи, кожа головы чувствует облегчение. Одежды ложатся на пол. Цзян Чэн раньше бы не позволил себе подобного, но сейчас ему особо всё равно. Он устал беспокоиться по всякому поводу, устал бояться, устал надеяться на лучшее. Не его несчастье, но чужое, по-настоящему выбило его из колеи. В Цзян Яньли сейчас разящая пустота. Кажется, Цзян Чэн слишком проникся ею. Цзян Чэн из интереса смотрит себе на грудь. Ничего не изменилось с прошлого раза, когда он детально разглядывал своё тело. Разве что появился новый шрам, от укусов змеи. «Новое — уродство — украшение», — насмешливо думает Цзян Чэн. А ещё появился небольшой животик. Всё-таки он давно не тренировался, да и тьма перестала высушивать его. Теперь, даже с правильным питанием, он начал набирать вес. В детстве он был пухленьким, имел щёчки, за которые Цзян Усянь его дразнил. Потом Цзян Чэн очень усердно тренировался, чтобы иметь хорошую фигуру. «С этим нужно что-то делать, — Цзян Чэн придирчиво оттягивает бока, собирая в руках то, что кажется ему лишним. — Лань Сичэню такие богатства точно не понравятся». Цзян Чэн хочет вернуть себе развитую мускулатуру, хочет выглядеть привлекательно, чтобы Лань Сичэнь и без одежды любовался им. Однако, нужно для начала проконсультироваться с госпожой Вэнь. Что-то подсказывает Цзян Чэну, что проблемы с сердцем сильно ограничивают выбор и количество упражнений. Цзян Чэн касается воды кончиками пальцев. Ему кажется, что вода недостаточно горячая. Он подливает горячей воды, пока не выливает почти всё, что есть. Только тогда ему кажется приемлемым. Цзян Чэн залезает в бочку. Кожа тут же краснеет, по ней пробегают мурашки. Цзян Чэн залезает в бочку медленно. Будто не вода — огонь обжигает его. Он садится, привыкая к температуре воды. Цзян Чэн методично намыливает себя. Он берёт тряпку и начинает тереть себя со всей силы. Так, чтобы и без того распаренная кожа горела от каждого прикосновения. Цзян Чэну до ужаса хочется вымыться. Вымыться так, чтобы кожа скрипела от чистоты, чтобы смыть с себя всё, что наболело. Целый день у него была тяжёлая, будто пьяная голова. Он не знает, что чувствует после разговора с Цзян Усянем, не знает, по-настоящему ли помог Цзян Яньли или сделал лишь только хуже. «Лань Хуань, Лань Хуань… — Цзян Чэн тяжело вздыхает. Голова немного кружится из-за жара воды и пара. — Я же действительно бесполезен». За окном воет, плачет, надрывается метель. Только ли она?