Сорванный лотос

В покоях кричит тишина. Сон едва ли касается очей. Цзян Чэн ворочается. То жарко ему, то холодно, то воздуха не хватает. И душно, и тошно, и голова болит. Беспокойство, мучительные мысли овладели разумом. Цзян Чэн лежит с закрытыми глазами, намеренно дышит медленно. Перед взором шкатулка, спрятанная в земле, Цзян Яньли с горем в глазах, небольшая могилка с насыпом. Цзян Чэн гонит из своей головы эти образы. Беспокойный, отрывистый сон не даёт ему выспаться. Цзян Чэн много раз подрывается среди ночи, будто нужно куда-то спешить, бежать, кого-то спасать. Снится что-то мучительное, но Цзян Чэн не помнит, что именно. Цзян Чэн приоткрывает веки. Предрассветные сумерки. Он смотрит то на потолок, то на стены, цепляется взглядом за картину персикового сада. «Лань Хуань…» В груди тянет. Чем он сейчас занят? Спит ли вообще? Где он? В Ланьлине или в Гусу? Наверное, сначала в Гусу прилетел, а потом в Ланьлин ринулся. — Лань Хуань… — Цзян Чэн прерывает тишину. Зовёт, будто Лань Сичэнь здесь, будто вот-вот подойдёт. — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… Цзян Чэн прикрывает тяжёлые веки. Ничьих шагов не слышно. Никто не подходит, не обнимает, не успокаивает. Оказывается, он очень привык к обществу Лань Сичэня. Цзян Чэн стал в каком-то смысле капризным: разбалованным лаской и потворством. Вот не было Лань Сичэня — как-то жил же! Что сейчас-то расплываться? А нет. Тянет к Лань Сичэню, тянет. Всё-таки с Лань Сичэнем лучше, спокойнее. — Я здесь, — голос Лань Сичэня разрушает тишину. Цзян Чэн распахивает глаза и подскакивает, не веря своим ушам. Радость пышным фейерверком будоражит кровь и даёт всплеск энергии. — Лань Хуань! В покоях нет никого. Солнце поднялось высоко над горизонтом. Цзян Чэн разочарованно вздыхает, приподнимается и откидывает одеяло. Настал новый день, а старые проблемы остались. Цзян Чэн усмехается: полусонная фантазия обманула его. Он промаргивается, поднимаясь. — Нет, ты не здесь… Цзян Чэн собирается. Но как трудно ему это делать. Голова тяжёлая-тяжёлая. Простые обыденные вещи даются ему с трудом — нужно себя заставлять. И вроде бы спал Цзян Чэн немало, и вроде бы должно быть много энергии. Но нет. Он хотел бы пойти и ещё полежать. Но таких прихотей ему иметь не разрешено. Если так провести хотя бы несколько часов, станет ещё тяжелее. Да и разве дел мало? Кто он такой, чтобы позволить себе безделье? Нужно просыпаться, хоть как-то функционировать, даже если чувствуешь себя неповоротливой вялой черепахой. Цзян Чэн отправляется к Цзян Яньли. Со стороны он выглядит ещё более серьёзным, чем обычно. Но на самом деле он просто пытается понять, что ему делать, как себя вести. Его такому не обучали. Здесь бесполезна стратегия — одно слово Цзян Яньли может перечеркнуть сразу несколько вариантов последующих действий. Цзян Чэн привык мыслить рационально, подходить ко всему с холодной головой, опираться на правила. Даже если ему и больно, он делает так, как должен, потому что это — самый точный способ избежать ошибок и проблем впоследствии. Но в случае с Цзян Яньли всё это не работает. Она не умом пользуется в сложных ситуациях, а сердцем. У неё в первую очередь идут понимание, эмпатия. Цзян Яньли сначала обеспокоится эмоциональным и психологическим состояниями человека, у которого возникли жизненные трудности. И лишь потом пойдёт решать проблемы. Цзян Чэн привык делать наоборот. — Доброе утро, Цзецзе, — Цзян Чэн входит после стука. Цзян Усянь и Цзян Яньли сидят за столом, на котором стоят несколько блюд. Вероятно, они ещё не приступили к завтраку. Сказать, что атмосфера тяжёлая — не сказать ничего. Даже Цзян Усянь не улыбается, не пытается отвлечь, восклицая наивные глупости. Нет. Он сидит и смотрит на Цзян Чэна уставшими глазами. Он выглядит ещё хуже, чем вчера. Ни у кого в Пристани Лотоса не настало это самое пресловутое «доброе утро». В Цзян Чэне проскакивает чувство вины: нужно было бы подобрать другие слова. — Здравствуй, А-Чэн, — негромко отвечает Цзян Яньли. — Присаживайся. Цзян Чэн замечает, что на столе стоит третья плошка с рисом. Они ждали его. Не посылали за ним, не будили. Просто ждали. И только когда Цзян Чэн садится рядом, Цзян Яньли начинает снимать крышечки с блюд. Лёгкий пар вылетает наружу. Никто ничего не говорит. Цзян Усянь ест медленно, Цзян Яньли тоже кусок в горло не лезет. Они из-за стресса попросту есть не могут. Цзян Чэн же чувствует ужасный голод по той же причине. Он ест и ест. Набивает желудок, потому что, если задуматься, это успокаивает. Но Цзян Чэн никак не может наесться, никак не может утолить голод. Помимо нормальной еды, хочется сладкого. Это всё очень неправильно. С утра нельзя много есть. Да вообще за раз много есть нельзя. Но даже чувствуя лёгкую тошноту вперемешку с желанием полежать, так сказать, переварить еду, Цзян Чэн думает о том, что съел бы ещё, что всё ещё голоден. «То ничего не хочется есть, то ем как не в себя, — Цзян Чэн хмурится, ругаясь. — Очень достойное поведение. Очень». Цзян Яньли откладывает палочки и поднимается. — Цзецзе? — Цзян Усянь встревоженно приподнимает лицо. — Я хочу сходить к А-Сюаню, — отвечает Цзян Яньли. — Не понимаю, почему я не могу быть с ним. Они собираются. Цзян Чэн бездумно следует за Цзян Яньли, чувствуя себя пустоголовой игрушкой. Всё так сложно. Так сложно… Много всего навалилось в последнее время. Вроде бы жизнь не такая уж и плохая: проблем меньше, чем в прошлом, чем до ранения, полученного от Чёрной черепахи. Но по ощущениям всё стало только хуже. Как будто реальность давит и давит, приносит чувства неизвестности и неизбежности. Вечно чего-то боишься, вечно нельзя быть уверенным в будущем. Потому что сомневаться не приходится: в любой момент всё может стать намного хуже. Цзинь Цзысюань может умереть. Что тогда? Главная ветвь сменится. Госпожа Цзинь станет всего лишь матерью прошлого главы, а Цзян Яньли не сможет стать вдовствующей госпожой — их ребёнок умер, некому передать власть. Она сейчас находится в максимально невыгодном положении. Хотя, вряд ли Цзян Яньли сейчас думает об этом. Но Цзян Чэн думает. Не может не думать. Заклинательский мир снова перевернётся с ног на голову: следующий претендент на пост главы ордена Ланьлин Цзинь — Цзинь Цзысюнь. Какой ужас! Цзян Чэн даже думать не хочет, с какой скоростью Ланьлин скатится от титула одного из великих орденов в ошмётки чего-то кичащегося прежним величием. Внутри Лазарета их встречает Вэнь Нин. Как только он видит Цзян Чэна, он тут же опускает глаза в пол. — Приветствую вас, — он глубоко кланяется. — Ч-что-то произошло? Цзян Яньли качает головой: — Я пришла к супругу, — её голос на удивление спокоен. Вэнь Нин несмело поправляет своё ханьфу, немного мнётся. — Но Госпожа Цзян, в-вам нужно отдыхать, — это звучит как-то разученно. «Переговоры вести я бы тебе не доверил, даже если бы мне смертью угрожали, — как-то отстранённо думает Цзян Чэн. — И убеждать ты не умеешь». — Я не хочу отдыхать, — Цзян Яньли не отступает. — Пожалуйста, пустите меня к Цзинь Цзысюаню. Вэнь Нин легко кивает и ведёт их куда-то. Он не может ничего противопоставить Цзян Яньли. Если бы здесь была Вэнь Цин, обладающая более твёрдым характером, то она бы наверняка нашла доводы. Но Вэнь Нин больше похож на ребёнка в теле взрослого. Послушного, наивного, невинного ребёнка, который всегда слушается взрослых. «Но этот ребёнок иногда перечит, — Цзян Чэн раздражённо вспоминает недавний случай. — За непослушание наказывают». Цзян Чэн судит очень категорично. Однако, как всегда, субъективно. Вэнь Юаню или Сюэ Яну он с лёгкостью прощает всё, что угодно. Другие же в понимании Цзян Чэна не имеют права на ошибку. Он требует многого от себя, он требует многого от других. Никаких поблажек. Никому. Дети на то и дети, чтобы обучать их и подталкивать в нужном направлении. Чувствует ли Цзян Чэн себя ребёнком из-за того, что ещё не достиг совершеннолетия? Нет. У ребёнка не может быть своего ребёнка. Это неправильно, самонадеянно, глупо. У Цзян Чэна же ребёнок есть. Цзян Яньли заходит к Цзинь Цзысюаню первой. Цзян Чэн слышит её рваный вздох. Сделав шаг за ней, он понимает её реакцию — сам едва ли сдерживается. Если бы Цзян Чэн не знал, что перед ним лежит Цзинь Цзысюань, он бы не узнал его. Они пришли как раз в момент перевязки ран. Госпожа Вэнь с Вэнь Цин обставлены кучей небольших пиал. Использованные полосы ткани, полнящейся бордовыми пятнами, сброшены в плетёную корзину. Зашитые красные раны, ещё не успевшие зажить, полосуют тело Цзинь Цзысюаня. Они рваные, неровные, уродливые. Цзян Чэн не представляет, каких трудов стоило заштопать всё это. Он смотрит на всё это и даже не решается вздохнуть, сделать ещё один шаг внутрь. Когда Цзинь Цзысюань был на руках у Не Минцзюэ, не было видно всех ран. «Небеса… — Цзян Чэн, кажется, оставил надежду за дверьми Лазарета. — За что Цзецзе всё это…?» Вэнь Цин было хмурится, смотря на Вэнь Нина, открывает рот, желая что-то сказать, выгнать, наверное, но госпожа Вэнь опережает её. — Мы почти закончили, — она понимающе смотрит на Цзян Яньли. — Подождите снаружи, хорошо? Цзян Чэн не хочет видеть того, с чем они ещё не закончили. Не хочет, чтобы это видела Цзян Яньли. — Хорошо, — Цзян Чэн отвечает и за Цзян Усяня, и за Цзян Яньли. Он отвечает за всех их троих. Цзян Чэн хватается за дверь, как бы бессознательно желая поскорее закрыть её. Они выходят. Панически страшно за будущее, с ужасной яростью хочется побить кого-нибудь — очень противоречивые чувства возникают в Цзян Чэне. Хочется выплеснуть их. Время тянется медленно. Кажется, будто последующая перевязка длится целый час. Цзян Усянь нетерпеливо ходит из стороны в сторону, Цзян Яньли же застыла у самого входа. Вэнь Нин тоже почему-то ждёт вместе с ними. «А ты-то что здесь забыл? — Цзян Чэн смотрит на это, и ему кажется, что нервы просто сдадут от этого тяжёлого, нависшего молчания. — Работы нет?» Двери наконец-то открываются. Вэнь Цин, выйдя за госпожой Вэнь, быстро взглядом находит Вэнь Нина и даёт знак следовать за собой. Видно, им нужно о чём-то поговорить. Цзян Яньли тут же заходит к Цзинь Цзысюаню. Он полностью перевязан. Голова, туловище, ноги, руки. Цзян Чэн подходит ближе, замечает отёки и царапины на его лице, края синяков на открытых участках. Цзян Усянь закрывает за ними двери. Цзян Яньли садится рядом с Цзинь Цзысюанем. — Доброе утро, А-Сюань, — Цзян Яньли, грустно улыбаясь, берёт его за руку. — Прости, что меня долго не было. Ей никто не отвечает. Она склоняется, трепетно целуя его ладонь, а затем и касаясь лбом. От этой картины глаза щиплет. Цзян Яньли побоялась даже приподнять руку Цзинь Цзысюаня, чтобы не потревожить его раны. Она обхватывает его руку обеими ладонями. Держит крепко, но осторожно. Цзян Чэн и Цзян Усянь садятся рядом с ней. Из-под повязки волосы Цзинь Цзысюаня торчат во все стороны. Он выглядит сломанным, неживым — кажется, что не дышит. Его веки крепко сомкнуты, губы бледны и сухи. Нет в нём ни капли того самого гордого, напыщенного, самовлюблённого Цзинь Цзысюаня. Хоть яд и вывели из его организма, последствия всё равно остались. Он весь осунулся, поблёк. Страшно. Страшно понимать, что ситуация на самом деле хуже, чем казалось. Страшно от того, что Вэнь Цин ничего не говорит о прогнозах на будущее. Умрёт ли Цзинь Цзысюань? Очнётся ли? Если очнётся, то будет ли способен восстановиться или будет навсегда прикован к кровати? Внезапно в помещение врывается запыхавшийся Вэнь Нин: — Глава Цзян…! — он резко снижает тон голоса, понимая свою неуместность. — Ханьгуан-цзюнь прибыл. Цзян Усянь громко вдыхает ртом. Его глаза впервые осветляются воодушевлением, в очертаниях его губ можно проследить улыбку. Однако, он переводит взгляд на Цзян Яньли и застывает в нерешимости. — Иди, А-Сянь, — говорит она, всё понимая. — Вы давно не виделись. Цзян Усянь медлит, потому что и Цзян Яньли оставлять не хочет, и к Лань Ванцзи тянет неимоверно. — А-Сянь, он ждёт тебя, — Цзян Яньли касается его головы. — Иди же к нему. Цзян Усянь кивает. Подскакивает и быстро скрывается за дверью. «Чего это Лань Ванцзи припёрся? — Цзян Чэну веселее не становится. — Что за мода? То один из Ланей находится в Пристани Лотоса, то другой. Что учитель Лань об этом думает? Он точно позволяет подобное поведение?» — А-Чэн, ты тоже иди, — неожиданно говорит Цзян Яньли. Цзян Чэн вздрагивает, не понимая, зачем она гонит от себя и его: — Цзецзе… — Иди, — она даже не отрывает взгляда от Цзинь Цзысюаня. — Я хочу рассказать А-Сюаню о том, что произошло. Цзян Яньли часто моргает, пытаясь совладать с собой. На её глазах блестят слёзы. — Цзецзе… — губы Цзян Чэна дрожат. «… он ведь не услышит тебя». — Иди, — убеждённо повторяет Цзян Яньли. — А-Сюань должен знать обо всём. Дай нам немного поговорить. Цзян Чэн выполняет её просьбу. Едва поднимается, на ватных ногах подходит к двери и выходит вон. Лань Сичэнь советовал поддерживать, быть рядом. Но не рассказал, как быть в том случае, если Цзян Яньли на самом деле никто больше не нужен кроме Цзинь Цзысюаня. Не объяснил, как поступать, если Цзян Яньли будет сторониться общения и чьего-либо присутствия. Цзян Чэн идёт встречать Лань Ванцзи. Идя к нему, Цзян Чэн испытывает смешанные чувства. Они никогда не стремились установить хотя бы видимость дружбы. Между ними всегда сквозили если не борьба, так напряжение. Их взгляды никогда не сходились. Потому что они всегда были разными. Смотрели друг на друга с подозрением, ждали угрозу — куча взаимных претензий. Первый и последний раз, когда они «говорили по душам», только ухудшил их взаимоотношения. А потом случился эпизод с Чёрной черепахой, Лань Ванцзи спас его жизнь, а Цзян Чэн, считая, что обречён, то ли с сожалением, то ли в насмешку пообещал оставить Лань Сичэня в покое. Что в итоге? Лань Сичэнь и Лань Ванцзи находятся в ссоре. Цзян Чэн не только выжил, но и принял налобную ленту Лань Сичэня. Как непредсказуема, однако, жизнь. Слышится громкий радостный крик: — Лань Чжань! — Цзян Усянь с разбегу бросается в объятья Лань Ванцзи. Они едва ли не падают, но Лань Ванцзи подхватывает Цзян Усяня. Они тесно прижимаются друг к другу всем телом, не скрывают своих чувств. Здесь, в Пристани Лотоса, все уже знают про них. Чего — кого — же им стесняться? Себя? Людей вокруг? Они после долгой разлуки не могут надышаться друг другом. Цзян Чэн неспешно подходит к ним, держа лицо. Он делает вид, будто всё так и надо. — Цзян Ин, — а голос у Лань Ванцзи нежный-нежный. — Лань Чжань, — Цзян Усянь вторит ему. Им приходится отстраниться друг от друга. Цзян Усянь буквально расцвёл в присутствии Лань Ванцзи. — Ты устал, — Лань Ванцзи касается уголка глаз Цзян Усяня. Цзян Усянь отмахивается: — В последнее время приходится работать ночью. Не думай об этом. Цзян Чэн смотрит на Цзян Усяня. Он — соня, которого рано утром просто невозможно вытянуть из кровати. Цзян Усянь всегда приходит перед Цзян Чэном не потому, что встал рано, а потому, что ещё не ложился. Эта маленькая деталь стала столь очевидна, когда её озвучили. Как только Цзян Чэн об этом не подумал? Как только не заметил, что Цзян Усянь сам ходит едва живой? Цзян Усянь выматывается физически и морально. Никто не видит и не признаёт его усилий. Лань Ванцзи становится очень серьёзным: — Цзян Ин. «Всё, — Цзян Чэн закатывает глаза. — Хватит». — Приветствую Ханьгуан-цзюня, — громко говорит Цзян Чэн. Только теперь эти двое замечают его присутствие. Лань Ванцзи переводит внимательный взгляд на Цзян Чэна. Под столь пристальным вниманием становится неуютно. — Поздравляю. Хоть Цзян Чэн и кивает, ему всё равно становится максимально неловко. Он ещё никому не рассказывал о том, что связывает его и Лань Сичэня. Времени подходящего не было. А сейчас Лань Ванцзи буквально с порога начинает поздравлять его. «Вот уж незадача, Ханьгуан-цзюнь, — в Цзян Чэне ни с того, ни с сего просыпается язвительность. — В прошлую нашу встречу ты просил меня держаться подальше от Лань Хуаня. А сейчас ты — первый, кто из его семьи поздравил меня с предстоящим событием». Тишина длится, однако, недолго. — С чем это? — Цзян Усянь смотрит то на Лань Ванцзи, то на Цзян Чэна. Цзян Чэн чувствует желание провалиться сквозь землю. Однако, если и об этом расскажет не он, а Лань Ванцзи, то это будет просто позор. — Мы с Лань Хуанем собираемся вступить в брак, когда придёт время, — Цзян Чэн буквально заставляет свой голос звучать ровно и уверенно. Он не собирается оправдываться или слишком распространяться. Цзян Усянь поражённо открывает рот, ахая. Он молчит некоторое время, а потом бросается на Цзян Чэна с объятиями. — Цзян Чэн! Вот это новости! — в Цзян Усяне бурлит столько эмоций, что он практически душит Цзян Чэна в объятиях от радости. — С ума сойти! А я-то думал, чего это старший брат Сичэнь к тебе так прилип! А оно вот что! Он неожиданно ослабляет свою хватку: — Я теперь понял, почему он по ночам у тебя оставался. Вы, оказывается, тоже до свадьбы занимались всякими непотре… — Цзян Усянь! — лицо Цзян Чэна сереет за мгновение, он сильно стукает Цзян Усяня по лбу. — Что за клевета! Ты с ума сошёл обо мне такое говорить?! Лань Ванцзи молчит. Его выражение лица вообще не поменялось. А вот Цзян Усяню явно весело от этого факта. Он очень рад за Цзян Чэна, хоть и не получил в своё время от него поддержки. Когда Цзян Усянь объявлял о своей свадьбе, Цзян Чэн был не рад. И это ещё мягко говоря. — Ааа… — Цзян Усянь потирает лоб, на всякий случай отходя от Цзян Чэна. — Так ты ему вообще не… — Цзян Усянь!!! — Цзян Чэн багровеет и замахивается, но на этот раз Цзян Усянь уворачивается. — Бесстыдник! Следи за языком! Цзян Усянь, смеясь, шмыгает за спину Лань Ванцзи: — Прости-прости, не знал, что ты у нас такой целомудренный, — он хихикает. — Всё прямо по правилам Гусу делаешь, молодец. Цзян Чэн закатывает глаза. Последнее, что он ожидал от этого дня — обсуждения его личной жизни при Лань Ванцзи. Цзян Чэн узнал то, чего знать вообще не хотел. «Принесла тебя нечистая, Лань Ванцзи, — Цзян Чэн потирает переносицу. — Вот не мог ты подождать ещё пару дней? Я бы всё адекватно и по порядку рассказал… Эх, ты…» — Тогда сначала вы обязаны сыграть свадьбу, — Цзян Усянь задумчиво смотрит вверх. Цзян Чэн хмурится: — Почему это? Цзян Усянь ведёт плечом: — Ну понимаешь… — в его глазах на мгновение появляется грусть. — Так будет лучше. «Но почему?» — Цзян Чэн не понимает, почему Цзян Усянь с Лань Ванцзи, и так долго ждущие приятной даты, должны ждать ещё больше. Лань Ванцзи достаёт из рукава письмо и грелку для рук: — Брат просил передать, — он протягивает их Цзян Чэну. «Лань Хуаню стало что-то известно?» — он прижимает письмо к груди, а грелку прячет в рукава. Полюбуется позже. — Ах, мой диди повзрослел, — Цзян Усянь смахивает несуществующие слёзы умиления. Он качает головой, тихо и искренне мямля себе под нос так, чтобы его слышал только Лань Ванцзи. — Но бедный Цзэу-цзюнь… Как же он… — Что ты там говоришь? — с лёгкой ноткой раздражения интересуется Цзян Чэн. — Ничего, ничего, — Цзян Усянь с важным видом берёт Лань Ванцзи за руку. — Лань Чжань устал с дороги. И вообще. Нам нужно кое-что обсудить. «Ага, обсудить», — Цзян Чэн первым удаляется, спеша в свои покои. Ему не терпится прочитать письмо Лань Сичэня. Он практически влетает в свои покои. Хочется смаковать в одиночестве каждое слово, которым поделился с ним Лань Сичэнь. «Здравствуй, душа моя», — пишет Лань Сичэнь. Цзян Чэн не может сдержать улыбку — в груди разливается тепло. Сколько любви, сколько ласки вложено лишь в одно приветствие. Ну не может Лань Сичэнь удержать своих чувств. Не может не использовать метафор и ласковых слов, когда обращается к Цзян Чэну. Лань Сичэню мало делом показывать свою любовь — хочется словом. Цзян Чэн смакует каждый иероглиф. «Как ты поживаешь? Как твоё здоровье? Пожалуйста, заботься о себе и хорошо отдыхай. Я очень переживаю за тебя. Не злись на меня, я позволил себе купить для тебя грелку для рук. Лань Ванцзи должен был отдать её тебе. Я подумал, что в Юньмэне с каждым днём будет становиться всё холоднее и холоднее. Надеюсь, она будет согревать тебя». Лань Сичэнь даже в такие смутные времена не отказывает себе в удовольствии позаботиться о Цзян Чэне. Наверное, успокаивает себя таким способом. Волнуется за Цзян Чэна сверх меры, вот и пытается обезопасить Цзян Чэна даже в мелочах. «Она понравилась тебе? Если нет, то не бойся обидеть меня». — Как могла не понравиться?! — возмущается Цзян Чэн. Он достаёт грелку из рукава. Теперь у него есть шанс внимательно рассмотреть её. Грелка действительно подобрана со вкусом. На медной крышечке располагается резной тигр. Он как будто вот-вот бросится на добычу — очень искусная работа. Никаких лишних украшений на грелке нет. Всё просто и изящно. — Даже если бы и не понравилась, то я бы всё равно пользовался ею, — вслух заключает Цзян Чэн, будто Лань Сичэнь его слышит. — Ещё чего удумал. Может, ещё другую купил бы? И вслед за этим Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэнь купил бы ещё пять, если бы Цзян Чэн захотел. Мог бы — вообще бы завалил подарками. «Я очень соскучился по тебе. Моя отрада, ты снился мне сегодня. Во сне ты был так же прекрасен, как и наяву». — Ну нет, нужно срочно худеть, — Цзян Чэн очень смущается от этих слов. — Ибо Лань Сичэнь вообще реальности не видит. Надо соответствовать тому, что он обо мне говорит и что думает. «Помнишь тот сон, о котором я рассказывал? Так вот, мне снова снился пруд с лотосами, который располагался около Ханьши. Я вот думаю, может, это — знак? Может, действительно стоит выкопать вокруг Ханьши пруд, чтобы мы любовались им с нашего ложа? Что ты об этом думаешь?» — О не-ет, — Цзян Чэн качает головой. — Твой дядя кровью плеваться будет, если ты начнёшь перекраивать Облачные Глубины под меня. Он и так скорее всего не в восторге от твоего выбора спутника на пути самосовершенствования. «Как здоровье госпожи Цзян и главы Цзинь? Пожалуйста, держи меня в курсе событий Пристани Лотоса. Только на тебя я могу положиться в данном случае полностью». Цзян Чэн мысленно делает заметку: написать обо всём Лань Сичэню как можно подробнее. «В Ланьлине сейчас проходит масштабная проверка. Госпожа Цзинь очень беспокоится за Цзинь Цзысюаня. Она хотела приехать в Юньмэн. Однако, мне удалось уговорить её остаться в Башне Золотого Карпа, чтобы не поднялась паника. Сейчас всех допрашивают. Прости меня, пока нет никаких зацепок. Неизвестно, кто бы мог отравить Цзинь Цзысюаня». — Как будто ты виноват в этом, — Цзян Чэн закатывает глаза. «Но я уже знаю о том, чем Цзинь Цзысюань занимался эти несколько дней. В основном, он разбирался с документами и готовился к визиту в Юньмэн. Никаких спадов настроения или плохого самочувствия у него никто не заметил. Поэтому предположу, что отравили его совсем недавно. Однако, когда именно это произошло, я всё ещё не знаю. Перед самым отправлением в Пристань Лотоса глава Цзинь заходил к своей матери. Она тоже не заметила ничего странного. Когда будет больше информации, я обязательно изложу её в письме к тебе». Цзян Чэн недоволен. Слишком мало деталей, слишком много дыр. Хотя, это понятно — расследование ни за день, ни за два основательно не проведёшь. Лань Сичэнь чисто физически, даже при помощи своих адептов, не смог бы узнать про всё и вся. — Если бы я был там… — Цзян Чэну хочется верить, что он смог бы помочь, а не стать дополнительной причиной для беспокойства Лань Сичэня. «С великою любовью и уважением, твой Лань Хуань. Надеюсь вскоре вновь увидеться с тобою». В самом конце письма, на самом краю листа, есть маленькая приписка, которая как будто вообще не относится к самому письму. Выглядит больше, как пометка, несмелое замечание. «Я люблю тебя». Вот как решил закончить Лань Сичэнь своё письмо. Цзян Чэн с румянцем на щеках дочитывает последние иероглифы. Лань Сичэнь и раньше не особо соблюдал выверенные стандарты переписки, предпочитая писать Цзян Чэну скорее искренне, чем так, как подобает. Но сейчас он и вовсе отринул все каноны и пишет так, как его душе угодно. Использует кучу милых, немного глуповатых формулировок. Не смущается называть себя женихом Цзян Чэна. Разрешает себе философствовать, как будто боится, что от Цзян Чэна ускользнёт окрас его мыслей и планов. Ещё! Хочется ещё Лань Сичэня! Цзян Чэн пробегает по столбцам иероглифов ещё раз, в голове представляя, с какой бы интонацией говорил это Лань Сичэнь. Тёплые слова снова заполняют душу. И всё равно как-то одиноко, как будто чего-то — кого-то — не хватает. Наверное, лично вручая грелку для рук, он бы несмело улыбался и внимательно смотрел на реакцию Цзян Чэна. Он же так всегда делает, когда волнуется. И конечно же захотел бы поцелуй — Цзян Чэну же всё понравилось, не так ли? Значит, Лань Сичэнь заслужил. С расслабленной улыбкой он бы поделился сюжетом сна. А потом, потом голос Лань Сичэня стал бы серьёзным и вкрадчивым. Он бы ещё несколько раз проговорил отдельные моменты, а потом бы развёрнуто ответил на вопросы. Цзян Чэн хотел бы быть рядом. Но Лань Сичэнь сказал ему остаться. И Цзян Чэн не перечил. Цзян Чэн подносит бумагу к лицу, прикрывает глаза. Лист пахнет, как обычная дорогая и качественная бумага. Лань Сичэнь на такой всегда пишет ему письма. Если и был намёк благовоний сандала, то он выветрился. Цзян Чэн чувствует себя наивным чудаком, который надеялся непонятно на что. Он вздыхает. «Я тоже скучаю». Я тоже тебя люблю.