Сорванный лотос

Под ногами снова холодный пол. В животе развивается ужас. Цзян Чэн снова оглох, снова не слышит своего пульса. Он снова находится за гранью. Озноб охватывает всё тело, из-за этого мышцы начинают слегка дрожать. В одно мгновение на него обваливается ошеломляющий гул криков. Они оглушают, разрывают изнутри. Цзян Чэн слышит, как голоса проклинают его, как молят о пощаде. Он слышит их последние слова и визги. Все они, без исключения, требуют его смерти, желают, чтобы он не переродился больше никогда. Цзян Чэн хмурится, сносит их проклятия, но с каждым услышанным словом внутри что-то надламывается. Долго ли можно продержаться, когда на тебя изливается злость стольких людей? Когда ничего не контролируешь? «Я ни в чём не виноват!» – Как не виноват?! — отзывается самый громкий из голосов. — Ещё как виноват! Проклятие рода! «Вы не умерли!» — Не умерли?! — отзывается другой голос. — Вы только посмотрите на него! Этот ублюдок даже вину свою признавать отказывается! «Я не делал этого!» – Не умер?! — кто-то завывает. — А кто же сделал это?! Резкая тишина выводит из равновесия. Пристань Лотоса горит. А он снова стоит, не имея возможности помочь. Цзян Чэн смотрит на обугленные трупы. Сколько ночей он уже видит это? Сколько раз его сердце уже рвалось на части? Цзян Чэн заходит в резиденцию. Огонь не трогает его. А хотелось бы… «Может, я всё-таки правда не проснулся? — Цзян Чэн идёт по поломанному полу, переступая через дыры. — А то, что происходит там, где все живы и счастливы, — лишь игра моего воображения? Может, я сошёл с ума и просто выдумываю?» Цзян Чэн слышит какой-то шум сверху. Неожиданно что-то падает на Цзян Чэна. Кажется, балка. Он вздрагивает и открывает глаза. Раннее утро. Возле его кровати стоит Сюэ Ян, держа часть одеяла. — А-Ян? — Цзян Чэн часто моргает. В нём всё ещё плещется ночной кошмар, но он пытается сметнуть эту тень со своего лица. Сюэ Ян тут же вздрагивает: — Учитель? Я разбудил Вас? — Он с сожалением поджимает губы. — Простите. Вы скинули с себя одеяло, я хотел снова накрыть Вас. Цзян Чэн приподнимается на кровати, натягивает одеяло повыше. Это даже хорошо, что Сюэ Ян невзначай разбудил его. Цзян Чэн хотя бы не будет наблюдать за тем, как горит его дом. Как же это мучительно: когда поверхностный, рваный сон чередуется с кошмарами. «Как хорошо, что я не кричал в этот раз. Иначе бы испугал его». — Почему ты не спишь? — Цзян Чэн глядит на зевающего Сюэ Яна. Цзян Чэн точно знает, что раньше Сюэ Ян любил поваляться подольше. Всю жизнь живя на улице, разве можно не наслаждаться чистой и уютной постелью, когда она наконец появилась? Сюэ Ян качает головой: — Я пока не отвык от режима в Облачных Глубинах. Цзян Чэн слегка удивляется: — Они заставляли тебя вставать в час Кролика? — Учитель, если не встать, то о завтраке можно забыть. Цзян Чэн по-доброму усмехается. Он и сам помнит, какие распорядки царят в Облачных Глубинах. — Хотя они своих кроликов, похоже, тем же кормят, что и людей, — хмыкает Сюэ Ян. — Что те, что эти траву жуют. Им действительно это нравится? «Кролики? Там же не было кроликов. — Вот этой новости Цзян Чэн не ожидал. — Откуда они только появились? Даже когда я был в последний раз в Облачных Глубинах, не видел их. Хотя, не сказать, что я много там гулял». — Нравится, не нравится — привыкли, — отвечает Цзян Чэн, кладя руку на голову Сюэ Яна. — Их тренировки дают плоды. Не зря заклинатели из их клана возглавляют списки сильнейших. Сюэ Ян садится и склоняет голову, чтобы Цзян Чэну было удобнее гладить его. «От баловень, — Цзян Чэн качает головой, но руку не отнимает. — Соскучился, да?» Сюэ Ян молчит некоторое время, задумавшись. — Учитель, я стану самым сильным! — неожиданно говорит он, широко улыбаясь. — Учитель будет гордиться мной! Сюэ Ян ждёт улыбку в ответ, ждёт одобрения своих стремлений. Цзян Чэн насилу хотел бы улыбнуться — не смог бы. Он помнит, что Сюэ Ян всегда желал быть сильным, вырваться вперёд. Помнит, что когда помогал Сюэ Яну открывать чакры, главным его страхом была слабость. Амбициозный, неудовлетворённый ходом своей жизни, идущий к целям напролом. Его главным страхом была, есть и будет слабость. Слабость перед собой, слабость перед другими людьми. Нельзя вот так просто взять и отказаться от своего страха. Он порою накатывает в самые неподходящие моменты жизни, ковыряет, казалось бы, зажившие шрамы. Все люди чего-то боятся, но не все этот страх в силах принять. Он начинает мучать их, утомлять. Сюэ Ян всю жизнь жил на улице, каждый раз засыпал со страхом быть убитым, снова не найти еды, снова быть кем-то униженным и побитым. Цзян Чэн видит, как Сюэ Ян снова и снова пытается найти своё предназначение, надеть какую-то маску, быть с чьей-то ролью. «У кого ты глупости понабрался? Ты не обязан быть полезным, чтобы тебя любили, ты не обязан действовать в ущерб себе, чтобы угодить мне. Ты не обязан быть лучшим, чтобы я ценил тебя». — Я всегда гордился тобой, А-Ян, — серьёзно говорит Цзян Чэн. — Для меня не существует списка, где сравнивают тебя с кем-то другим из твоего поколения. Я всегда знаю, что ты лучше. Сюэ Ян завороженно слушает Цзян Чэна. — А теперь иди и постарайся заснуть снова. Сюэ Ян легко качает головой: — Учитель, если Вы хотите спать, то разрешите мне тихо посидеть рядом и помедитировать. Если же Вы уже проснулись, то я хотел бы помочь Вам со всем. Я хочу приложить все свои усилия, чтобы Вы поскорее выздоровели. — Ты не обязан, — с нажимом говорит Цзян Чэн. «Ты всего лишь ребёнок. Не нужно взваливать на себя лишние обязанности». — Учитель, позвольте мне служить Вам, — Сюэ Ян поднимается на ноги. — Я хочу этого. Цзян Чэн вздыхает. «Служить? Ты действительно думаешь, что мне нужно, чтобы ты служил мне?» Цзян Чэну ничего от Сюэ Яна не нужно. Цзян Чэну порой кажется, что ему вообще ничего не нужно. Сюэ Ян просто хочет быть ближе, быть лекарством. Но Цзян Чэну, кажется, не нужно это. Он чувствует внутри лишь тьму, что приходит к нему в сновидениях. Нечего дать Сюэ Яну, нечего сказать. И брать в ответ тоже не хочется. Цзян Чэн будто застыл, окаменел. После змеи, после тех ужасающих иллюзий, Цзян Чэн действительно не может принять реальность. Он умер. Он принял это, был готов принять наказания. И то, что сейчас всё неожиданно стало хорошо, лишь выматывает. До иллюзии Цзян Чэн испытывал эмоции, чувствовал жизнь, мог повлиять на исход событий, был полезен. Сейчас же Цзян Чэн — тот, о ком нужно заботиться. Это убого, угнетающе, унизительно. Цзян Чэн слишком привык быть сильным, привык грубым словом да твёрдой рукой вершить свою судьбу. Да и не только свою судьбу. Всего ордена Юньмэн Цзян. Теперь же… Ему нужна чужая помощь, потому что он едва ли в состоянии дойти до посуды с водой и умыться. — Для помощи мне существуют слуги. Позови их и иди помедитируй, — наставляет Цзян Чэн, сохраняя спокойное, ничем не обременённое лицо. — В первую очередь ты должен думать о занятиях. — О каких занятиях? — не понимает Сюэ Ян. — Ты прервал обучение, — отвечает Цзян Чэн. — С сегодняшнего дня ты должен возобновить его. Цзян Чэн обо всём позаботился. Сюэ Ян много времени провёл в Гусу. Цзян Чэн сомневается, что там кто-либо думал о его образовании. Наверняка допуск ко многим помещениям у него был закрыт. Возраст, в котором находится Сюэ Ян, не допускает отставания от сверстников. Особенно, когда характер Сюэ Яна толкает его к тому, чтобы быть самым лучшим. Цзян Чэн предпочитает, чтобы Сюэ Ян был занят чем-то полезным вместо того, чтобы постоянно находиться с ним рядом или бродить без дела. Цзян Чэну стыдно за себя. Стыдно за то, что не может встать и сам что-то показать Сюэ Яну. Стыдно за своё состояние. Сюэ Ян — последний, кого Цзян Чэн хотел бы обременять своей болезнью. Поэтому и занимает его досуг. — Учитель… — глаза Сюэ Яна восхищённо сияют. Цзян Чэн опережает поток благодарности: — Иди и сделай, как я тебе сказал. Сюэ Ян активно кивает: — Да, Учитель! Он выбегает из покоев. «Как я могу помочь тебе? Где же Вэнь Жохань взял этот ритуал, что делает подобное? Записи наверняка пропали, так что придётся придумывать что-то без основы. Смогу ли я?» В покои заходят слуги: — Доброе утро, молодой господин! Цзян Чэн лишь кивает им. При Сюэ Яне ещё удавалось держать лицо. Но вот сейчас Цзян Чэн безразлично следит за слугами, безмолвно подгоняя их своим выражением лица. Цзян Чэн устал. Он несколько месяцев провёл в беспамятстве, его тело почти полностью восстановилось. Всё вокруг хорошо. Ничего не случилось: никто не умер, даже не пострадал. Почти все его проблемы исчезли, а те, что ещё остались, совсем скоро, по заверениям Цзян Усяня, тоже пропадут. Да только Цзян Чэну почему-то тяжело на душе. Крики, живущие в сумерках, не дают покоя. Они преследуют его. Вопли, что никогда не существовали и не будут существовать. Он слышит их. Слуги, выполнив свои обязанности, удаляются, оставляя Цзян Чэна в одиночестве. Стыдно признаться самому себе, но Цзян Чэну тошно от мира. Он должен был бы прыгать от радости, но ему и двигаться не хочется. Странно не выполнять дела клана, потому что не можешь ни на чём сосредоточиться. Странно чувствовать этот непонятный моток чувств внутри. Цзян Чэн даже понять не может: были ли они всегда или появились недавно. Он не знает, почему так всё равно на происходящее. Ему, наверное, и вовсе уже ничего не нужно. За такое ненавидишь самого себя, но абсолютно непонятно, что с этим сделать. Другие живут, двигаются вперёд, а Цзян Чэн не может. Топчется на месте, смотрит в их спины. Все вокруг улыбаются ему: он нужен, он любим, о нём заботятся. Да только устал Цзян Чэн. Неизвестно по какой причине. Просто будто сгорело в нём всё, что может чувствовать, существовать. Он делает, что должен. Ест, потому что так надо, поддерживает разговоры со всеми, потому что так надо, пьёт те же лекарства, тоже потому что так надо. Кому? Цзян Чэн прикрывает глаза. Что ему сейчас делать? Готовиться к свадьбе? Цзян Чэн и с этим не знает, что делать. Готов ли он? Лань Сичэнь спешит, потому что любит его. Цзян Чэн наверняка не сможет так же любить в ответ. Цзян Чэн должен помочь Сюэ Яну. Цзян Чэн — единственный, кто в состоянии это сделать. Но… Цзян Чэн не в состоянии помочь даже себе. Он чувствует полное опустошение. Странно «сдаться» сейчас: после войны, после интриг Цзинь Гуаншаня, после боя с черепахой. После того, как казалось, что всё выдержишь, всё переживёшь, всё на себе потянешь. Но именно сейчас, когда Цзян Чэн никуда не бежит, когда есть время отдохнуть, — отдохнуть ли? – он понимает, что жизнь для него остановилась... Дни стремительно текут, как река, но текут сквозь него. А может, это всё хорошее, незабываемое, неоценимое — иллюзия? Разве может у Цзян Чэна быть всё хорошо? Цзян Чэн не чувствует счастья и радости. Он не чувствует ничего. Цзян Чэн не хочет умирать, но жить… Жить ему — страшно — неинтересно. Он вымучен последним временем, эмоционально выпотрошен. Цзян Чэн всё, что мог, выплакал, выстрадал, выкричал. Тоска брезжит в нём. Тоска по чему? По кому? Цзян Чэн слышит тихие шаги. Дверь открывается, и в покои входит Сюэ Ян с подносом, полным еды. — Учитель, я подумал, что Вы хотели бы позавтракать. Цзян Чэн благодарно кивает. Не то, чтобы он хотел есть, но другие будут беспокоиться, если он будет отказываться от еды. Видимость того, что всё хорошо — единственное, что держит его гордость в шаге от прыжка с обрыва. — Сегодня я буду завтракать за столом. Сюэ Ян обеспокоенно смотрит на него: — Учитель, разве лекари Вам разрешали вставать? Цзян Чэн хмыкает, отбрасывая одеяло: — Я сам лучше знаю, что и когда мне следует делать. — Цзян Чэн ставит на пол сначала одну, затем вторую ногу. — А если мне до конца жизни скажут не подниматься, мне что, всю жизнь в четырёх стенах провести? Сюэ Ян ничего не отвечает и начинает послушно расставлять блюда. — Учитель, Вам помочь встать? «Надорваться хочешь?» Цзян Чэн делает вид, что поправляет ханьфу: — Лучше иди и принеси миску и палочки для себя. Один я есть не буду. Сюэ Ян быстро выбегает, а Цзян Чэн хмурится. До стола совсем ничего, но для Цзян Чэна эта дистанция может показаться довольно далёкой. Он встаёт и, пошатываясь, ступает к столу. Ноги, отвыкшие от ходьбы, подгибаются. Цзян Чэн падает на колени. «Позорище! Какое же позорище!» Он, наплевав на все приличия, старается как можно быстрее доползти к столу. Быть слабым — слишком унизительно. Он садится на подушку, нервно поправляет ханьфу. Его душа тяготится происходящим. Цзян Чэн сидит ровно в ожидании Сюэ Яна. Цзян Чэн жуёт кашу, сваренную с мясом и имбирём, и не чувствует её вкуса. Будто пепел, будто испортившаяся вода. — Учитель, вкусно, правда? — Сюэ Ян за обе щёки уплетает свою порцию. — У нас в ордене готовят намного лучше, чем в ордене Гусу Лань! Какой контраст: за столом сидят два ребёнка с несколькими годами разницы. Один — пышет жизнью, улыбается, радуется мелочам. У другого все силы уходят на создание иллюзии, что всё хорошо. Всё-таки, одному легче: не нужно маскировать пустой взгляд. Сюэ Ян пытается растормошить Цзян Чэна, развеселить. Цзян Чэну очень жаль. Ему действительно очень жаль, что он не способен сейчас по-настоящему дать тепла. — Очень вкусно, А-Ян, — Цзян Чэн подкладывает в миску Сюэ Яна побольше еды. — Кушай хорошо. Тебе нужны сегодня силы. Сюэ Ян кивает: — Вы тоже кушайте, Учитель. И выздоравливайте скорее. — Так что у тебя с ядром? — Цзян Чэн меняет тему. — Ты практиковался с мечом в Облачных глубинах? Сюэ Ян чуть сводит брови у переносицы: — У меня забрали меч, Учитель. Постоянно запечатывали меридианы, — он ведёт плечом. — Я мог только медитировать. За мной постоянно присматривал кто-то из старших адептов. Цзян Чэн недовольно поджимает губы. «Кто это в Гусу настолько нетерпимый?» — Расскажи подробнее, чем ты там занимался, — просит его Цзян Чэн. Сюэ Ян подносит глаза к потолку, задумываясь: — Особо и нечем. Знаете, Учитель, они просто пытались вытянуть из меня всю дрянь, — он умудряется одновременно и есть, и рассказывать. — Ты рассказал им то, что и мне, да? — спрашивает Цзян Чэн. Сюэ Ян отрицательно качает головой. — Почему? Сюэ Ян усмехается: — Учитель, разве они бы поверили мне? У Цзян Чэна нет ответов на эти вопросы. Сюэ Ян прекрасно осознаёт, что никому не сдался, кроме Цзян Чэна. Сюэ Ян такой же гордый, как и Цзян Чэн. Он не приемлет жалости к себе. Да и душу не всем раскроет. Цзян Чэн осознаёт, что каким-то образом ему удалось получить всецелое доверие Сюэ Яна. — Они и без этих знаний не смогли вытащить это из меня. Подумать только: в Гусу Лань с чем-то не справились. Этот орден кишит талантами. И они за несколько месяцев не справились с этой задачкой. — Что они конкретно делали? — Сначала очищали от тьмы своими песенками, потом пытались изучать, — Сюэ Ян иронично посмеивается. — Пытались и заклинаниями вытащить, и какие-то иероглифы на мне чертили. А потом и вовсе вырезать пытались. Так оказывается, что эта гадина внутри ядра спряталась. Если вырезать, так с ядром. Сердце Цзян Чэна сжимается: — Вырезать? — он хмурится. — Тебе было больно? — Нет-нет, Учитель. Я что-то выпил и заснул. А потом проснулся и узнал это. Я ничего не чувствовал. Цзян Чэн откладывает палочки. От еды начинает тошнить. «Так вот почему ты имел проблемы с ядром. Вот почему Вэнь Цин не смогла найти каких-то причин твоей лихорадки. Вот почему ты никак не мог выбраться из тех иллюзий. Этот монстр просто подавлял развитие твоего ядра, пока ты был в нестабильном состоянии». — Учитель, Вы и половины не съели, — Сюэ Ян всё замечает. Цзян Чэн врёт, не краснея: — Я всё-таки хочу ещё поспать. Потом съем что-то ещё. Сюэ Ян понимающе кивает. Он быстро погружает на поднос грязную посуду. — Правильно, Учитель. Отдыхайте и восстанавливайте силы, — Сюэ Ян кланяется прежде, чем подняться вместе с подносом. «Какой почтительный ребёнок, ну просто золото», — Цзян Чэн улыбается. — Иди, не опаздывай к учителю Ло, — наказывает Цзян Чэн. — Я видел его с учителем Чэнь в Трапезной, — весело отзывается Сюэ Ян, открывая двери. — Как бы он сам не опоздал. Цзян Чэн посмеивается. Всё-таки Сюэ Ян действительно смешливый ребёнок, возле которого нельзя не улыбаться. Цзян Чэн с трудом поднимается и идёт к кровати. Слабость налилась в его конечности, они стали тяжёлыми и медленными. Цзян Чэн ложится под одеяло. «Совсем немного подремлю». Он прикрывает веки… Гул голосов уносит на арену. Сердце делает кульбит, когда Цзян Чэн видит, как подвешивают Сюэ Яна. «Не надо…» Побитый, несчастный Сюэ Ян смотрит прямо в глаза Цзян Чэна. — Учитель… Палачи замахиваются. Голову Сюэ Яна бьют с двух сторон с такой силой, что она разлетается во все стороны, пачкая кровавым месивом и осколками черепа всё вокруг. Теперь труп Сюэ Яна висит на верёвках, как безголовое пугало. Увиденное прошибает Цзян Чэна, словно молния. Цзян Чэн просыпается в холодном поту. Пристань Лотоса покрыла ночь. Свечи ещё не догорели, но они не в силах отогнать давящий ужас. Он прислушивается. Вокруг тихо и умиротворённо, только учащённый пульс. Пристань Лотоса спит. Никто не бежит к нему. Крик был не Цзян Чэна — он из сна. «Это же — реальность, правда? — в Цзян Чэне кипит истерика. — Никто же не умер? » Нужно проверить, не в иллюзии ли он. Иначе не успокоиться. Цзян Чэн впивается ногтями в ладонь со всей силы. Если он почувствует боль, значит то, что происходит — реальность. Его глаза распахиваются. Ничего особо не чувствуется. Он подрывается, второпях садится и достаёт из-под подушки кинжал. Немного страшно. Цзян Чэн дрожащими руками достаёт кинжал из ножен и наспех оголяет предплечье. «Мне нужно точно знать… Мне нужно точно знать!» Цзян Чэн слегка проводит лезвием по руке. Мелкие бусины крови блестят в свете свечей. Цзян Чэн не чувствует боли. «Пожалуйста…» Цзян Чэн делает надрез ещё глубже. «Не надо…» — Счастье моё, что ты делаешь? Несколько капель крови падают на простыни. Цзян Чэн резко поворачивает голову. Лань Сичэнь, бледный, как снег, стоит в дверях.