Сорванный лотос

Цзян Чэн отворачивается, хмурится, не в силах видеть Лань Сичэня в этот момент. Цзян Чэн нажимает на акупунктурные точки на предплечье, чтобы больше ни одна капля крови не пролилась. Его движения дёрганные, рваные. А внутри лишь одно желание: быстрее закончить это, быстрее скрыть своё унижение. В животе скручивается страх. Непонятно из-за чего, непонятно из-за кого. Но он доставляет неприятное ощущение тошноты, перенасыщенности, хотя Цзян Чэн давно ничего не ел. «Кем я стал?! — Цзян Чэн хотел бы побить себя. — Тот, кто когда-то перевернул ход войны, теперь слабее всех и морально, и физически. Позорище!» — Уходи, — Цзян Чэн пытается выдавить из себя всю злость, что у него только осталась. Лань Сичэнь садится рядом с миской воды в руках. Цзян Чэн в таком стрессе, что и не слышал звука его шагов. Лань Сичэнь дрожит. Как и рука, которой он медленно забирает кинжал. Лань Сичэнь тянется смыть кровь. Моргает часто, пытаясь сдержать своё волнение. Сейчас Лань Сичэнь очень уязвим. Это видно по его тяжелому, медленному, почти притихшему дыханию, по напряжённым жилам. У Цзян Чэна сердце тянет вниз, пока он наблюдает, как Лань Сичэнь со всей серьёзностью обрабатывает два пореза. Он осматривает руку Цзян Чэна. Лань Сичэнь уже видел эти порезы. Когда-то Цзян Чэн объяснял их наличие тёмной ци. Сейчас у Лань Сичэня наверняка в голове крутится другая причина. Прочь! Цзян Чэн ждёт, когда Лань Сичэнь хоть что-то скажет. Если бы Цзян Чэн застал кого-то за подобным, то он начал бы кричать, ругаться. Цзян Чэн не знает, что делать в ситуациях, когда видишь человека с такими характерными порезами. Цзян Чэн не знает, что делать, когда это ты — тот, чьё запястье кровоточит. Чувство, что нельзя контролировать ситуацию, достигает своего пика. Виновность не даёт придумать чёткий план, чтобы стабилизировать ситуацию. В голове лишь отрывки фраз, вспышки возможных развитий событий. — Я не хотел убить себя, — говорит Цзян Чэн безразличным, наплевательским тоном. — У меня же всё-таки есть А-Ян. Уголок губ Лань Сичэня дёргается, но он не перестаёт смотреть на предплечье Цзян Чэна. Как будто это могло его успокоить. Не ради него Цзян Чэн живёт. Ради Сюэ Яна. Только из-за него заставляет себя держаться, держит лицо и делает вид, что прикладывает все усилия к своему выздоровлению. Цзян Чэн живёт, сомневаясь в получении ядра. Шанс, что им удастся провернуть всё с Баошань Саньжэнь — один из тысячи. Когда Цзян Усянь об этом рассказывал, Цзян Чэн поддался этой безумной идее, оживился, понадеялся. Но сейчас… Сейчас Цзян Чэн всё больше и больше убеждается, что всё-таки вряд ли кто-то вернёт ему золотое ядро. Поэтому всё, что по-настоящему держит Цзян Чэна в этом мире, — ответственность. В первую очередь ответственность перед Сюэ Яном. Цзян Чэн не может оставить его. — Ты слышишь меня? — голос Цзян Чэна становится более злым, раздражённым. — Я хочу, чтобы ты ушёл! Лань Сичэнь вдыхает ртом. Не слушается. Сам себе на уме, как всегда. Сидит на месте. Цзян Чэн едва выносит эту тишину. Он прекрасно понимает, как это выглядит со стороны. Он даже представлять не хочет, каково сейчас Лань Сичэню: столько времени бороться за жизнь, выхаживать, не спать, не жалеть себя, а сейчас, приехав, увидеть подобное. Цзян Чэну так стыдно, что Цзян Чэн начинает злиться на себя, на свою слабость, на Лань Сичэня. — Я сказал: уходи! — зло выдаёт он. Быть настолько слабым для Цзян Чэна подобно смерти. Броня, что делалась годами, не может сдержать подобного. Да, Лань Сичэнь знает многое. Больше, чем Цзян Чэн хотел бы показать. Но Цзян Чэн никогда бы не хотел, чтобы Лань Сичэнь видел его настолько в подавленном состоянии. Он пытается вырвать свою руку, но Лань Сичэнь не позволяет ему это сделать. Он подносит запястье Цзян Чэна к губам и целует. Медленно и невинно ласкает губами кожу возле свежих порезов. Это пробирает до дрожи, сбивая всю спесь с Цзян Чэна. У него, у Лань Сичэня, который славится тем, что может разрешить любой конфликт, успокоить народ, попросту нет слов. Нет слов, чтобы показать свою тоску, свою потерянность, свою тревогу. «Не смей делать это, — Цзян Чэн дёргает рукой, пытается вывернуться из захвата. Хватка Лань Сичэня кажется железной. — Не смей делать вид, будто всё понимаешь, будто жалеешь, будто тебе не противно касаться этого». Лань Сичэнь чувствует, что ступает по лезвию ножа. Цзян Чэн не в состоянии воспринимать нежность, но Лань Сичэнь всё же пытается достучаться до него. Через любовь он пытается Цзян Чэну не рассказать, а показать, что у него внутри. Хмурится, будто болью отдаётся ему каждый поцелуй. Цзян Чэн тяжело дышит, затравленно наблюдает. Лишь почувствовав собственной, казалось бы, каменной, бесчувственной кожей, можно понять всю глубину ситуации. Ещё недавно Цзян Чэн не мог почувствовать боль. Уже сейчас слезы душат горло. Лань Сичэнь наверняка чувствует его участившийся от паники пульс. Цзян Чэн снова дёргает рукой. Ему не нужна ласка. Не нужно, чтобы показывали подобную лавину чувств. Цзян Чэн подозревает, что в Лань Сичэне есть ещё больше. Цзян Чэну наконец-то удаётся освободить руку. Дыхание срывается на быстрое, поверхностное. Лань Сичэнь не сделал ему больно. Но внутри всё обостряется. Цзян Чэн насилу поднимает голову, чтобы выглядеть уверенным. Его глаза опасно сощурены, губы поджаты. Ему так противно от того, что Лань Сичэнь целовал его шрамы. Почему-то кажется, что губы Лань Сичэня осквернены из-за этого. «Нормально вообще? — хочется самому взять и вытереть рукавом губы Лань Сичэня. — Ничего не смущает?» — Тьма всё ещё мучает тебя? Вопрос Лань Сичэня своей мягкой, тёплой интонацией вконец лишает Цзян Чэна каких-либо остатков душевного равновесия. Цзян Чэн сжимает челюсти до ноющей боли в зубах. Лань Сичэнь действительно не дурак. Всё видит, всё понимает. Сейчас от него совсем скрыть ничего нельзя. Лань Сичэнь впредь обладает цельной картиной. Он сейчас знает о Цзян Чэне больше всех. И это страшит. Цзян Чэн сам дался в руки Лань Сичэня, сам всё всегда рассказывал, сам говорил, что думал, не сдерживаясь. И теперь пора встретить последствия. Лань Сичэнь обладает одной из самых могущественных, безграничных сил: знанием. Цзян Чэну чего-то не хватает. Только Цзян Чэн не знает, чего именно. Что рассказать Лань Сичэню? Что Цзян Чэн чувствует себя ненужным и выпотрошенным? Опустошение вытягивает из него последние силы. К сожалению, Цзян Чэну нечем поделиться кроме тёмной, беспросветной бездны. Цзян Чэн и ответить ничего не может, и молчанием только делает Лань Сичэню больнее. Не может же он жаловаться на то, что да, мучает, ещё как мучает. Не может же Цзян Чэн сказать, что крики настолько реальны, что и после пробуждения Цзян Чэн слышит их эхо. Мёртвый Сюэ Ян, к сожалению, материальнее, чем Лань Сичэнь, сидящий пред Цзян Чэном. Смерть намного подлиннее и понятнее, чем любовь Лань Сичэня. — Оставь меня, — тон Цзян Чэна против воли смягчается. Не грозный он теперь, не рассерженный — опустошённый. Уголок губ Лань Сичэня нервно дёргается. Он не дождётся ответа на свой вопрос. Но это не значит, что он не способен догадаться сам. Лань Сичэнь молча поднимается, а у Цзян Чэна сердце вскачь пускается. Лань Сичэнь уходит недалеко. Он ставит греться воду. Цзян Чэн сидит сгорбленный, растрёпанный, наблюдает болезненным, хмурым взглядом. На душе какое-то облегчение от того, что Лань Сичэнь остался рядом. И одновременно тяжесть от того, что Лань Сичэнь видел эту слабую… Нет. Жалкую сторону Цзян Чэна. Цзян Чэна охватывает такое отчаяние, такая самонеприязнь, что ему уже ничего не нужно. Ни любви Лань Сичэня, ни свадьбы. Хочется трусливо закрыться в Пристани Лотоса и избегать любого контакта. Лань Сичэнь, чувствуя на себе взгляд, оборачивается. Цзян Чэн тут же прячет глаза. Цзян Чэн слышит, как вздыхает Лань Сичэнь. Разбавляет молчанье ветер, воющий за окном. Зима всё больше и больше вступает в свои права. Хоть в потёмках покоев молчат лишь они, лишь вдвоём, но снующих меж ними тревог и смятений — лихва. Неудачный момент, чтобы наспех проблемы решить. Их обоих пронзают три корня земных преград. Даже чистой любви не предписано сказкою быть. Даже здесь ты блуждаешь во тьме и бредёшь наугад. Цзян Чэн выныривает из своих мыслей, когда Лань Сичэнь садится рядом с двумя пиалами в руках. — Что это? Лань Сичэнь протягивает одну из пиал Цзян Чэну: — Чай. Цзян Чэн глубоко вдыхает. В воздухе чувствуется сложный, сладковатый аромат, который Цзян Чэн не совсем в силах расшифровать. — Просто чай? Лань Сичэнь слабо улыбается: — Нам нужно успокоиться. Цзян Чэн поджимает губы, но пиалу берёт. Тепло приятно растворяется по организму. Но Цзян Чэн едва ли может успокоиться. В нём кипят столько мыслей, столько сомнений, столько замешательства, глухого гнева. Он не в состоянии с этим справиться. — Когда ты очнулся, ты сказал, что не хочешь возвращаться туда, — Лань Сичэнь неспешно катает чай по стенкам пиалы. — Ты больше не вернёшься. Я сделаю всё, чтобы не вернулся. Цзян Чэн ещё сильнее сводит брови у переносицы. Лань Сичэнь понимает, не может не понимать. Он был первым, чьи глаза Цзян Чэн увидел, когда очнулся, за кого цеплялся, кого касался. Лань Сичэнь слышал его истерику. Вероятно, те бессвязные речи не прошли бесследно. Лань Сичэнь думал о них, прокручивал в голове, искал подводные смыслы. Это Лань Сичэнь очищал его. Разве мог он доверить Цзян Чэна кому-то другому? Это Лань Сичэнь слышал, как Цзян Чэн в бессознательных муках кричит от боли. Видел, как Цзян Чэн трясся в неестественных конвульсиях. Он был рядом с ним всё это время. Именно поэтому Лань Сичэнь понимает его лучше, чем кто-либо другой. — Я не должен был уезжать… — он с таким разочарованием, сожалением говорит об этом. Лань Сичэнь задумчиво смотрит на пиалу, но взгляд его проходит сквозь неё. Он не здесь, а в своих воспоминаниях. Ему настолько больно, что Лань Сичэнь, даже не желая этого, прячет свои эмоции. Он думает о чём-то тяжёлом, потаённом — своём. Боится ошибиться, боится сказать что-то не то. — Я больше не уеду. Расстроенный, неприкаянный, уставший. Нервы его напряжены до предела. — Свадьбы не будет. Слова Цзян Чэна подобны землетрясению. Лань Сичэнь мелко дёргается. Поднимает на Цзян Чэна свой болезненный взгляд. — Почему…? Голос Лань Сичэня звучит тихо-тихо. Он перестаёт держать себя в руках: начинает нервно поправлять своё ханьфу, разглаживая несуществующие складки. — Я не хочу, — отрубает Цзян Чэн. Глаза Лань Сичэня широко распахиваются: — Почему…? Цзян Чэн цыкает. — А ты сам не понимаешь? — раздражённо выпаливает Цзян Чэн. — Мне нечего тебе дать! Как ты можешь быть настолько слеп? Лань Сичэнь с трудом держит мышцы лица, чтобы не выдать своей реакции. Уж кто-кто, а он никогда не был слеп к Цзян Чэну. Он всегда в первую очередь заботился об интересах Цзян Чэна. И только потом о своих. Разве не совершил практически невозможное, чтобы, когда Цзян Чэн пришёл в себя, у него не было никаких забот? Цзян Чэн изводит Лань Сичэня. Изводит, потому что у самого нет покоя. Подумать только: перед ним буквально сидит самый влиятельный человек в Поднебесной и протягивает на ладошках своё сердце. А Цзян Чэн вместо того, чтобы брать то, за что многие готовы соперничать и строить козни, пинается, как может. — Любовь моя, я… — Любовь твоя?! — перебивает его Цзян Чэн, неожиданно даже для себя входя в раж. Слышать столь сладкие речи для него неожиданно кажется невыносимым. — Ты когда-нибудь думал о том, что наши чувства — лишь похоть, страсть? Ты её видел?! У кого?! Где?! Что есть любовь? Что по-твоему это слово значит? Ресницы Лань Сичэня трепещут. Он не заслуживает этой злости, даже ненависти. Лань Сичэнь всегда был нежен к Цзян Чэну. Его ласковые прозвища — лишь следствие его безграничных чувств, которые копились в нём долгое время. Он не может не выражать свою любовь сейчас, когда уже схватил мечту своими руками. Не может не говорить сладких слов, не стараться касаться как можно чаще. Он голоден до Цзян Чэна. Ему не насытиться, даже если бы можно было пожрать Цзян Чэна, чтобы он уже наверняка принадлежал только Лань Сичэню. Этого не достаточно. Лань Сичэню никогда не будет достаточно Цзян Чэна. Он живёт Цзян Чэном. Ради и для него. — Это значит, что мы должны заботиться друг о друге, — отвечает Лань Сичэнь. Что же Цзян Чэн делает?! Не пора ли успокоиться и пустить всё по течению? Брак с Лань Сичэнем даст ему столько благ, что стоило бы составить список. Подобным союзом Цзян Чэн навсегда укрепит свои позиции. Если он захочет власти, Лань Сичэнь даст ему власть. Лань Сичэнь с готовностью разделит свой триумф поровну, даже незаметно сделает часть Цзян Чэна больше. Лань Сичэнь готов выполнять любой каприз, любую просьбу. Но разве это — правильно? Если от настроений их брака будет зависеть обстановка в Поднебесной, то это обязательно принесёт последствия. Цзян Чэн качает головой: — Я не хочу, чтобы ты следил за мной, беспокоился, ухаживал, постоянно проверял мой пульс и был готов к осложнениям. Не хочу видеть, как ты мучаешься из-за меня, — Цзян Чэн насилу пытается говорить спокойным голосом. — Это не то, что тебе нужно. Как и мне. Давай вместе признаем, что всё это нас ни к чему хорошему не приведёт. Лань Сичэнь молчит. Ему будто прописали несколько оплеух. Каждое слово Цзян Чэна подобно клинку: оно пронзило насквозь сердце Лань Сичэня. Цзян Чэн беспощадно надрезает его душу. Лань Сичэню сложно слушать Цзян Чэна, очень сложно, но он слушает. — Уходи. Лань Сичэнь горбится и устало потирает переносицу. Он, едва ли закончив с делами, спешил в Пристань Лотоса. Приехав, увидел Небеса знают что. Теперь же обстоятельства стали ещё веселее: любовь всей его жизни отказывается от свадьбы, ищет любые отговорки. Бессонная, тяжёлая ночь всё никак не заканчивается. У него тяжело на душе, по-настоящему тяжело. — Я не понимаю, что не так… — Лань Сичэнь устало вздыхает. «Ты, чёрт побери, совсем тупой?! — Цзян Чэну хочется кого-то ударить. — Как ты можешь управлять людьми и не понимать таких простых вещей?!» Цзян Чэн насмешливо хмыкает: — Что не так? Не говори, что ты серьёзно не понимаешь! Лань Сичэнь молчит, сосредоточенно смотря на Цзян Чэна. Лань Сичэнь уязвлён тоном Цзян Чэна. Он давит в себе обиду, потому что не может позволить себе извергнуть её на Цзян Чэна. — Если я могу на что-то повлиять… — Я — калека! И ты не сможешь на это повлиять! Не сможешь найти способ вернуть мне ядро. Понимаешь? Не найдёшь ты его! — в глазах Цзян Чэна застывают злые слёзы. — Если ты согласен жить в постоянном страхе, что я могу умереть в любой момент, постоянно переживать за меня, платить за лучших лекарей, чтобы продлить мою жизнь на несколько дней или часов, я не позволю! Понимаешь? Я не смогу смотреть в глаза твоей семье, зная, что все твои нервы уходят на какого-то никчёмного заклинателя без ядра! Ты не вернёшь мне ядро, как бы ни старался! Не вернёшь! Цзян Чэн не тот самоуверенный и гордый человек, каким предстаёт пред окружающими. В Цзян Чэне живёт много сомнений, переживаний. Цзян Чэн хотел бы быть таким, как Юй Цзыюань. Непоколебимым, сильным, волевым. Но Цзян Чэн действительно не такой, как она. В нём намешано столько противоречий, столько ненависти к себе. И теперь это вылилось наружу. Цзян Чэн всегда высоко задирает подбородок, когда находится на публике. Каждое его слово подобно валуну, который закрывает вход в пещеру. Если Лань Сичэнь влюбился в того Цзян Чэна, то разочарование не заставит себя ждать. Быть супругами — не значит просто быть близкими друзьями, не значит просто делить ложе и раздвигать ноги. Это значит быть честными друг с другом, какие бы демоны ни жили внутри, быть верными, чего бы это ни стоило. Признать, что вы такие, какие есть, не живя иллюзиями, не пытаясь никого сломать и перекроить так, как вам будет удобно. Это так не работает. Точно так же, как и Цзян Чэн не является на самом деле тем, кем является для общества, Лань Сичэнь вполне вправе сейчас отступить и перестать бороться. Самая главная проблема Лань Сичэня — неверие, что Цзян Чэну мало осталось. — Ты — моя родственная душа, — отвечает Лань Сичэнь после долгого молчания. Он видит истерику Цзян Чэна, не может не видеть. — Ты не перестал быть ею, когда дал понять, что не отступишь от тёмного пути. Ты был ею, пока собирал кровь Вэней, чтобы делать талисманы. Ты — это ты. Не важно, с ядром или без ядра. Я буду любить всегда только тебя. — Перестань, — Цзян Чэн хмурится. — Нет, — Лань Сичэнь качает головой. — Я тебя выслушал. Теперь ты послушаешь, что я тебе скажу. Цзян Чэну даже ответить ему нечего. Лань Сичэнь берёт ладонь Цзян Чэна и прикладывает к своей груди. Цзян Чэн слышит, как беспокойно бьётся сердце Лань Сичэня. — Я видел любовь. У нас, — его голос немного дрожит от волнения. — Возвышенную, глубокую, честную. Она ни с чем не идёт в сравнение. Цзян Чэн саркастически усмехается, тем самым подвергая слова Лань Сичэня сомнению. Слова Лань Сичэня звучат глупо, наивно и одновременно уверенно. — Боги, прошло всего несколько дней, что за бред ты несёшь? — Цзян Чэн цинично хмыкает. — Как ты мог что-то там увидеть? — Послушай, — с нажимом произносит Лань Сичэнь. — Мы всегда заботились о друг друге. Я верю, что ты не просто так оказался рядом и спас меня от смерти, когда заговорённая стрела Вэней поразила меня. Я считаю, что это было проведение Небес: ты прибыл на Северный фронт, не Лань Ванцзи. Мы сражались бок о бок, мы узнавали друг друга, проводили время, стали названными братьями. Если ты скажешь, что между нами нет любви, я не поверю. Кто выкрал ради меня труп преступника? Кто относился ко мне так, как ты? К кому я так относился, как к тебе? Кому я, как тебе, могу рассказать всё, что бы ты ни спросил, ради кого я готов пойти на что угодно? Я восхищаюсь тобой, я люблю тебя, я хочу тебя, я не достоин тебя! «Не достоин? — это звучит, как шутка. — Тебе ли это говорить?» — Я любуюсь тобой каждый миг, что ты находишься рядом. Я жажду твоих объятий, твои поцелуи будоражат меня, когда я вспоминаю о них. Я хочу плакать за тебя, я хочу смеяться вместе с тобой. Я хочу есть твой острый суп из корней лотоса всю жизнь. Я трепетно храню каждое воспоминание, связанное с тобой, — на его глаза накатываются слёзы. — Я хочу сделать тебя счастливым, хочу, чтобы ты ни о чём не переживал. Я люблю твою душу, меня возбуждает твоё тело и лицо. Весь мир не видел такого самоотверженного, честного, искреннего, верного человека, как ты. Я люблю тебя без причин и не для достижения каких-то целей. Я всегда и везде буду на твоей стороне. Сердце Лань Сичэня бьётся всё быстрее и быстрее. Цзян Чэн чувствует это. — Моя жизнь, моё счастье, мой лотос, — Лань Сичэнь задыхается от всей лавины чувств, что он пытается передать словами. — Я не намерен терять тебя, потому что знаю, верю, чувствую, что найду способ спасти тебя. Если всё происходит слишком быстро, скажи мне об этом. Мы пойдём в нужном темпе. Если тебе не нравится то, как я тебя называю, мы можем называть друг друга по первому имени. Я тебя — Цзян Чэн, ты меня — Лань Хуань. Я сделаю всё, что хочешь, всё, о чём попросишь. Вот оно — полное признание, впервые прозвучавшее между ними. Цзян Чэн оглушён всем этим. По его телу пробегает табун мурашек, потому что он не в состоянии осознать всю глубину. Он смущён, очень смущён. Цзян Чэн считает, что не вправе принять любовь Лань Сичэня. Но никому другому Лань Сичэнь её не отдаст. Только для Цзян Чэна. Всё только для него. Лань Сичэнь нуждается только в Цзян Чэне. Никто и ничего не нужно ему для счастья. Лань Сичэнь касается его щеки раскрытой ладонью, привлекая внимание. Нежно поглаживает кожу Цзян Чэна. Ласкает, жалеет, понимает, старается понять. — Если радость пришла, не теряй её ни на миг, — мягко говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн несмело касается его ладони, ощущает жар кожи, глубоко и медленно вдыхает. В глазах Лань Сичэня забрезжила надежда. Цзян Чэн отнимает его руку от своего лица. Лань Сичэнь кивает своим мыслям. Он больше никак не может повлиять на их отношения. Всё зависит от Цзян Чэна. Лань Сичэнь поднимается и оставляет Цзян Чэна в одиночестве. Цзян Чэн понимает, что хочет сказать Лань Сичэнь. Лань Сичэнь приложит все усилия, чтобы облегчить жизнь Цзян Чэна, чтобы избавить от кошмаров, чтобы излечить его изломанную душу. Он сделает всё, что возможно и невозможно. Отдаст всего себя. Психическое, эмоциональное, физическое состояние Цзян Чэна не играет роли в его стремлениях. Но это — важно для него, Лань Сичэнь позаботится, чтобы с Цзян Чэном всё было хорошо. Если нужно, впредь Лань Сичэнь может сражаться со всем миром за них в одиночку. Цзян Чэн прикрывает веки, беспомощно сводит брови у переносицы: — Очень мало притом на бессмертье надежд у нас…