Сорванный лотос

Цзян Чэн всю ночь ворочается, пытаясь понять, что делать дальше. Бессонница мучает его измотанное сознание. Он хотел бы помочь дорогим сердцу людям, но не знает, как. Он пообещал Не Хуайсану, что что-нибудь придумает, но боги, похоже, оставили Цзян Чэна: ни одна полезная идея так и не пришла к нему. Цзян Чэн так устал от постоянной нервотрёпки, что у него просто нет сил что-либо придумывать. Ему просто хочется тишины и покоя. Чтобы хотя бы пару деньков его никто не трогал, чтобы всё у всех было хорошо. Конечно, он мог бы скинуть с себя все обязанности и, как предлагал Цзян Усянь, уехать куда-нибудь. Даже необязательно в Гусу на лечение, а просто уехать, оставить все проблемы на других. Например, на юг, на то же озеро Дунтинху — погода ещё позволяет купаться. «Конечно, уехать. Конечно, — ехидно усмехается Цзян Чэн. — Только сколько я высижу там, зная, что на Юньмэне ещё висит столько проблем? День. Максимум, два». Он чувствует себя вымотанным донельзя. Однако, прекрасно понимает, что, если он уедет куда-то, то чувство вины просто задушит его. Цзян Чэн помнит, как это бывает. Постоянно нарастающее беспокойство не унимается. На что бы Цзян Чэн ни пытался отвлечься, оно продолжает метаться в каждой частице тела. Приходится прикладывать больше усилий, чтобы держать себя в руках и не выдавать своей нервозности. Цзян Чэн сильнее кутается в одеяло. Тревога и сейчас жива в нём. Кажется, она уже давно поселилась в грудной клетке. Именно она поднимает его рано утром, даже если Цзян Чэн всё ещё не выспался и чувствует себя уставшим, именно она не даёт ему забыться и продолжить спать, именно она впускает в голову ночью мысли, от которых хочется то ли встать и бежать, не теряя ни минуты, то ли застыть, надеясь, что всё вскоре пройдёт. «Когда-нибудь это закончится, — уверяет себя Цзян Чэн, прикрывая глаза. — Нужно просто подождать». День? Два? Неделю? Месяц? В покои стучатся: — Молодой господин Цзян, вы проснулись? Цзян Чэн слегка хмурится. Звук чужого голоса отдаётся в голове тупой болью. — Да, — коротко отвечает Цзян Чэн. — Этот слуга пришёл оповестить, что глава Не ждёт молодого господина Цзян к завтраку, — доносится из-за двери. Цзян Чэн страдальчески закатывает глаза. У него совершенно нет сил вставать. Всё тело налито слабостью. Он с радостью пролежал бы весь день. Однако, вряд ли он когда-либо позволит себе подобную вольность. — Молодой господин Цзян? — неуверенно зовёт слуга. — Я скоро буду, — отвечает Цзян Чэн. Судя по тому, что Цзян Чэн не слышит удаляющихся шагов, слуга ждёт, чтобы отвести его к Не Минцзюэ. Цзян Чэн лениво оглядывает убранство покоев. «Ну что ж, пора». Цзян Чэн поднимается, чуть покачиваясь. Сознание его поддёрнуто мутной, тяжёлой дымкой. Цзян Чэн начинает быстро одеваться, бездумно делая то, что положено. «Не Минцзюэ хочет разделить трапезу, — Цзян Чэн завязывает пучок фиолетовой лентой. — Наверное, Лань Сичэнь тоже будет там». Цзян Чэн выходит из покоев. Прохладный утренний воздух обжигает руки. Летняя жара постепенно спадает, вечером и утром нельзя забывать о накидках, днём — всё ещё можно насладиться тёплым солнцем. День ото дня сгущается утренняя роса, белыми каплями украшая листву деревьев и травы. Здесь, на севере, отчётливо чувствуется дыхание осени, в то время как в Юньмэне всё ещё царит осенний тигр. Слуга приводит Цзян Чэна к малому залу, предназначенному для приёма важных гостей. Первое, что делает Цзян Чэн — склоняется в приветствии. По левую руку Не Минцзюэ сидит Не Хуайсан, по правую — Лань Сичэнь, так что Цзян Чэну приходится занять единственное свободное место — напротив Не Минцзюэ, будто оппозиция. Казалось бы, всё располагает к дружеской беседе: стол заставлен горячими блюдами, своим неповторимым запахом ласкающими обоняние, до слуха доносятся трели птиц. Однако, атмосфера тяжёлая, давящая. Все молча приступают к трапезе. Цзян Чэн кидает быстрые, но внимательные взгляды на Не Минцзюэ. Кажется, с предыдущего дня его кожа приобрела ещё более жёлтый, нездоровый оттенок. Он ест иные блюда, нежели остальные. Лёгкая каша дополнена нежирными видами мяса и отварными овощами. Цзян Чэн сводит брови у переносицы. «Не Минцзюэ не хромает, в руках тоже нет медлительности, — он бегло анализирует ситуацию. — Неужели монстр оказался настолько сильным и проворным, что смог ранить его в корпус?» Не Хуайсан, болезненно приподняв брови, практически не отводит взгляда от ушедшего в себя Не Минцзюэ. Сегодня ворот его ханьфу высоко и плотно запахнут. Судя по количеству пищи в его пиале, ему кусок в горло не лезет. Цзян Чэну остаётся лишь надеяться, что это — не попытка скрыть очередные последствия «тренировок». — Лань Сичэнь, у меня есть к тебе просьба, — «просьба», да только тон у Не Минцзюэ, будто отдаёт чёткий приказ. — Если тебе не трудно, играй Песнь очищения сердца ещё для Цзян Ваньиня так же часто, как и для меня. Все присутствующие тут же переводят свои взгляды на Цзян Чэна. На него, невыспавшегося, оттого и обладающего острым взглядом, на него, измученного невзгодами и нервным перенапряжением, выцветшего и ослабленного. Цзян Чэн понимает, что сейчас выглядит не лучшим образом, только ему не нужна чья-то помощь. Это он здесь хочет помочь. «Так же часто, как и тебе?!» — Цзян Чэн напрягается всем своим телом. Не Минцзюэ, совершенно ни у кого ничего не спрашивая, делает так, как считает нужным. Почему-то ему взбрело в голову, что Цзян Чэну нужно срочно избавляться от тьмы. А тьма, как известно, вызывает искажение ци. Зачем Не Минцзюэ намекает на это в присутствии остальных? «Нечему у меня искажаться! — Цзян Чэн сильно сжимает палочки. — И ты прекрасно об этом знаешь!» Да, вчера речи и предположения Цзян Чэна были скомканными, обрывистыми, ему не терпелось поделиться с Не Минцзюэ всем, что думает. Только Не Минцзюэ вынес из их беседы совсем другие выводы. Пропустив мимо ушей предостережения, он сделал лишь один вывод: тьма истощает Цзян Чэна, искажает его разум, высасывает из него все жизненные силы. — Думаю, я могу обучить Цзян Ваньиня игре на гуцине, — предлагает Лань Сичэнь. — Не Минцзюэ, ты не против, если по обучении он будет приезжать в Нечистую Юдоль, чтобы играть для тебя Песнь очищения сердца? Не Минцзюэ угрюмо хмыкает. Не Хуайсан начинает обмахиваться веером, привычно пряча свои эмоции. — Цзян Ваньинь, — судя по взгляду Лань Сичэня, он уже предвкушает, как будет приезжать в Юньмэн и будет обучать Цзян Чэна. — Как тебе такая идея? Цзян Чэн просто обескуражен тем, что творится за этим завтраком. То Не Минцзюэ вмешивается в дела Цзян Чэна, выставляя его непонятно в каком свете, то Лань Сичэнь предлагает Небеса не приведи что. Даже если бы Цзян Чэн обладал талантом в музыке, искажение ци — это не то, что можно доверить новичку. Это — страшная болезнь, от которой умирали и продолжают умирать заклинатели из Цинхэ Не. Лань Сичэнь всю жизнь обучался целительским методикам Гусу Лань. Даже Лань Ванцзи не сравниться с ним в мастерстве. Однако, Лань Сичэнь настолько доверяет Цзян Чэну, что готов научить его даже секретным техникам своего клана. Только Цзян Чэна это совсем не радует, скорее выводит из себя. На первый взгляд, подобное — попытка восстановить близкую дружбу между Цзян Чэном и Не Минцзюэ. Лань Сичэнь, имеющий чувствительную натуру, не мог не заметить, как отношения его названых братьев начинают скрипеть по швам. Только Цзян Чэну не нужна подобная миротворческая деятельность. Ему не нужен натянутый мир с Не Минцзюэ. Цзян Чэн не хочет думать о том, что Лань Сичэнь с готовностью может передать ему ответственность за чью-то жизнь. Тем более за жизнь Не Минцзюэ. Это как минимум глупо и безрассудно. Кому, как не Лань Сичэню, знать, как серьёзна и необратима мельчайшая ошибка в подобном? Неужели он действительно наивно полагает, что всё в порядке, что всё скоро наладится, просто следует немного подождать? «Лань Сичэнь, Не Хуайсан был прав насчёт тебя, — Цзян Чэн рассерженно зыркает на Лань Сичэня. — Ты действительно не видишь того, чего не хочешь видеть!» Будто бы ничего серьёзного не происходит. Будто бы у Не Минцзюэ уже нет надежды. Цзян Чэн сжимает кулаки до белых костяшек. — В моём организме нет ни единой ноты, — холодно отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь, заметивший перемену его настроения, даже не настаивает. На его лице снова появляется то обеспокоенное выражение, которое возникает каждый раз, когда Цзян Чэн чем-то недоволен. — Сырость природы застыла в росе. Осень является металлом, цвет металла — белый, белый — цвет росы. Погода становится холоднее, — Не Хуайсан старается продлить беседу. — Старший брат Сичэнь, как ты планируешь отмечать день рождения? «День рождения», — Цзян Чэн мысленно даёт себе затрещину. Он совсем забыл, что у Лань Сичэня буквально через несколько дней праздник. — В этом году не будет празднества, — отвечает Лань Сичэнь. — Почему же? — Не понимает Не Хуайсан. — Не все мои друзья смогут прибыть в Облачные Глубины, — отвечает Лань Сичэнь. — Да и обязанности Верховного заклинателя сейчас требуют много сил. Не время сейчас пиры устраивать. Не Минцзюэ сухо упрекает его: — Лань Сичэнь, не стоит из-за меня лишать себя праздника. Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — Нет-нет, просто я действительно не настроен на празднество, — он дружелюбно улыбается. — Извини, если своими речами я дал подумать иначе. «Что же подарить ему?» — У Цзян Чэна начинается лёгкая паника. Он совершенно не представляет, что дарить человеку, у которого всё есть. Цзян Чэн неожиданно понимает, что знает, какие книги Лань Сичэнь читает, какую еду любит, какие имеет предпочтения в музыке — всё это в письмах рассказал он сам. Только Цзян Чэну каждый подарок, что приходит на ум, кажется недостаточно хорошим. Не Хуайсан ведёт бровью: — Второй брат, мы вышлем подарок, — он обмахивается веером, не давая никому увидеть своё выражение лица. Лань Сичэнь кивает. Беседа замирает вновь. И никто не может прервать этой угнетающей тишины, потому что сердце хозяина Нечистой Юдоли тоже застыло в молчании. И как бы ни старался Не Хуайсан развеять гробовое безмолвие, как бы не искал он радостных тем — сам же боится лишним словом потревожить Не Минцзюэ. Не Хуайсан в послушном смирении тянется, да коснуться никак не может самого дорогого сердцу человека — только б ещё больше не отдалиться, только б не вызвать ревность или агрессию. Так и сидит, покорно готовый ко всему на свете. Печальных глаз отвести не может — каждому вздоху Не Минцзюэ внемлет. Сердце Цзян Чэна плачет за них, за двух братьев. Нет никого у них роднее, кроме друг друга, и не будет никогда. Он прекрасно понимает Не Хуайсана. Когда Цзян Усяня ранили, Цзян Чэн только со стороны казался непоколебимым и хладнокровным. Внутри же ревела буря. Самое больное, самое рвущее душу — это то, что Цзян Чэн не знает, сможет ли им помочь. Всё-таки он не всемогущ. «Это в случае спасения человека иногда оказываешься бессилен, — Цзян Чэн горько вздыхает. — А чтобы кому-то навредить, всегда найдётся бесчисленное количество способов». Цзян Чэн не хочет сдаваться, не хочет признавать поражение. Не Минцзюэ заслуживает долгой и счастливой жизни. Он столько раз своим мудрым словом направлял Цзян Чэна к свету, столько раз подбадривал, может, и не всегда был им доволен, но никогда не отказывался от дружбы с ним. Цзян Чэн должен найти способ, чтобы помочь ему. Только упрямство и бескомпромиссность Не Минцзюэ не дадут найти ответ на интересующие вопросы. Узнает, если Цзян Чэн пойдёт что-то расспрашивать у лекарей. А, может, вообще решит усадить возле Лань Сичэня, чтобы Цзян Чэн слушал Песнь очищения сердца. Только Цзян Чэн — не Не Хуайсан, он не будет послушно выполнять всё, что скажет Не Минцзюэ. А ругаться и усугублять ситуацию вовсе не хочется. Цзян Чэн поднимается из-за стола. — Цзян-сюн, ты куда-то уходишь? — Не Хуайсан растерянно хлопает ресницами. Цзян Чэн кивает. Неспокойно на сердце. Да только в Нечистой Юдоли ему больше делать нечего — ничего больше не разузнаешь. Лучше он отправится в Пристань Лотоса и приступит к поиску того, что может помочь Не Минцзюэ. — Я возвращаюсь в Юньмэн, — Цзян Чэн почтительно кланяется. — Благодарю за приём. Он кивает Не Хуайсану, показывая, что помнит о своём обещании, и выходит вон. Цзян Чэн понимает, какое впечатление оставляет за собой. В глазах Не Минцзюэ он теперь уже не тот Цзян Чэн, который не может смириться с тьмой в своём теле. Цзян Чэн действительно другой. Он смирился. Цзян Чэн окликает какую-то служанку: — Найди моего ученика и сообщи, что мы уезжаем. Служанка что-то лепечет, низко склонив голову, и тут же спешит выполнить поручение. — Ваньинь, — Лань Сичэнь касается его плеча. Цзян Чэн поджимает губы и скидывает руку Лань Сичэня. Цзян Чэн поворачивается к нему, смотрит укоризненно, с усталым осуждением. Только смотрит Цзян Чэн не на Лань Сичэня — на землю, себе под ноги. — Мне не нужно перемирие с Не Минцзюэ, которое ты пытаешься навязать, — глухо говорит Цзян Чэн. — Если Не Минцзюэ и согласен на подобное, то я — нет. Он и злиться уже не может — больше не надеть ему пред Лань Сичэнем эту маску. Лань Сичэнь стал одним из тех людей, на которых у Цзян Чэна не получается злиться. Он даже не удостаивает Лань Сичэня взглядом, словно разрывая всё то, что произошло между ними в Пристани Лотоса. — Лань Сичэнь, даже если бы я и умел играть на гуцине, — продолжает Цзян Чэн почти неживым голосом. Самому больно от того, что Лань Сичэнь слушает подобное. — Неужели ты думаешь, что я смог бы должным образом очищать его душу и тело от тьмы? Ты учился этому годами, совершенствовал своё исполнение всю жизнь, и сейчас ты готов вверить жизнь Не Минцзюэ в мои руки? … И добавляет совсем тихо: — Лучше вовсе не приезжай и не играй ему, раз ты так безответственно относишься к его болезни. Лань Сичэнь громко судорожно вздыхает. Цзян Чэн знает, насколько безжалостны и жестоки его слова. Он обвиняет Лань Сичэня в страшном грехе. Лань Сичэнь — Первый Нефрит. Вся Поднебесная знает, что нет человека идеальнее, честнее, добрее, чем Лань Сичэнь. Только Цзян Чэн не постыдится указать Лань Сичэню на противоречие между его словами и действиями. Не ему, тёмному заклинателю, указывать на подобное — своих грехов хватает. Их во сто крат больше, чем у Лань Сичэня. И всё же Цзян Чэн не может смолчать. — Ваньинь, я… — Помолчи, Лань Сичэнь, — обрывает его Цзян Чэн, так и не поднимая взгляда на Лань Сичэня. — Просто помолчи. Он оставляет Лань Сичэня, а вместе с ним оставляет своё беспокойное сердце. И самому больно, что их беззаботное счастье оборвалось в этот момент. Только Цзян Чэн не может по-другому, не может не сказать о том, о чём другой — кто-то улыбчивее, хитрее, покладистее — предпочтёт промолчать. Предпочтёт научиться игре на гуцине и принять старания Лань Сичэня. Притворяться, будто не искусственное всё — настоящее. Цзян Чэн понимает, что сильно обидел Лань Сичэня. Сердцем чувствует. Всё, что было у них, нужного, важного — всё Цзян Чэн роняет из рук. Сам себя разбивает вдребезги. Цзян Чэн помнит каждое мгновение, проведённое рядом с Лань Сичэнем. Знает Цзян Чэн, каково обнимать Лань Сичэня — будто идти на дно. Быть бы скрытым тёмными, чёрными водами, вернуться, кинуться в объятья, признаться, что не злится, что просто страшно за Не Минцзюэ, страшно снова терять дорогих людей, страшно в любви повторить сценарий Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня, страшно умирать от тьмы, страшно за целый белый свет, страшно понимать, что… … всё-таки нужен ему Лань Сичэнь, нужен, нужен, нужен! Привычка ли из-за знания о чувствах Лань Сичэня, игра ли тёмной ци с подсознанием, благодарная ли жертвенность за все добрые дела, дружба ли видоизменённая, влечение ли к лицу и телу, прагматизм ли разученный — разве не всё равно? Сердце, казалось бы, навек в лёд обречённое, с трепетом ждало и ждёт каждой новой встречи. Цзян Чэн не знал, что так можно, не позволял себе знать. Цзян Чэн сам не свой, не здесь — каждый шаг от Лань Сичэня даётся ему с трудом. Волнами кроет его осознание, будто проклятие, — сладость в страданиях он не был готов находить. Правда эта тяжела, не по силам Цзян Чэну, но уже не вернуться назад. Не сказать себе, что он просто бережёт сердце Лань Сичэня, что не хочет разбивать любовь Цзян Усяня и Лань Ванцзи, что старается ради спокойствия названых братьев. Лгать Цзян Чэн никогда не умел и не будет. Так хорошо Цзян Чэну от того, что себя он наконец-то понял, и так плохо, что держат его путы долга, морали и прошлого. И не объяснить, почему именно сейчас Цзян Чэн понял всё, что было скрыто у него в душе. Наверное, боль, появившаяся за Лань Сичэня и из-за Лань Сичэня, дала ему прозреть. «Мне совсем не место рядом с тобой, — Цзян Чэн бездумно идёт вперёд. — Только теперь мне не оставить тебя». — Учитель! Цзян Чэн вздрагивает и оборачивается. Сюэ Ян быстрым шагом, почти бегом, спешит к нему. — Учитель, мы едем домой? Цзян Чэн распахивает глаза. Домой. «А-Ян считает Пристань Лотоса своим домом?» — Цзян Чэну тепло от этой мысли. Цзян Чэн кивает. Когда Сюэ Ян подбегает к нему, Цзян Чэн образовывает под ними пласт тьмы, и они с того же места поднимаются в воздух. Сюэ Ян стоит близко-близко. Не потому, что боится упасть. Цзян Чэн приобнимает его за плечи. — Я не показал тебе Нечистой Юдоли, — говорит Цзян Чэн. Сюэ Ян ластится к нему, словно бездомная кошка: — Ой, что тут интересного! — Отмахивается он. — За вчера я всё здесь облазил. Цзян Чэн усмехается. Но невыполненное обещание — не единственное, что тревожит его душу. — А-Ян, в Нечистой Юдоли мы встретили одного человека… У Цзян Чэна даже язык не поворачивается сказать: «глава Чан», — мерзко становится. Сюэ Ян крепко обнимает его, пряча своё выражение лица. Цзян Чэн гладит его по спине, чтобы хоть как-то показать своё присутствие, свою поддержку. У него самого нет моральных сил о чём-то разговаривать. Только беспокоится Цзян Чэн за Сюэ Яна. — Учитель, я не хочу об этом говорить, — тихо отвечает Сюэ Ян. — Мне было очень неприятно его видеть. И думать о нём я тоже не хочу. Цзян Чэн понимающе кивает. Он не будет бередить старую рану, иначе она снова может загноиться. — Тогда ты не поедешь со мной на свадьбу в Ланьлин? — спрашивает Цзян Чэн. — Он тоже там будет. Сюэ Ян сразу веселеет: — На свадьбу госпожи Цзян? — Он заинтересованно смотрит на Цзян Чэна. — Учитель возьмёт меня с собой? Цзян Чэн кивает головой: — Если ты этого захочешь. Глаза Сюэ Яна загораются радостью: — Конечно хочу! Учитель, я всё сделаю, только возьмите меня с собой! Цзян Чэн усмехается. — Тебе нужно пошить праздничное ханьфу, А-Ян, — вслух рассуждает Цзян Чэн. — Всё-таки все заклинатели будут там. Сюэ Ян кивает, расплываясь в довольной улыбке. Наверное, уже пытается представить, какое ханьфу для него придумает Цзян Чэн. Цзян Чэн, грустно улыбаясь, оборачивается к Нечистой Юдоли. Она, оказывается, уже осталась далеко позади. По прибытию Сюэ Ян сразу же убегает к учителям, узнать про пройдённый на занятиях материал. Цзян Чэн же идёт прямо в рабочий кабинет. Как и предполагалось, Цзян Усянь занимается делами клана. — Цзян Чэн? — он немного удивляется. — Ты приехал так быстро. С возвращением домой! Домой. Цзян Чэн сильно сводит брови у переносицы, смотря на Цзян Усяня тяжёлым взглядом. Перед глазами всплывают сцена за завтраком, Не Хуайсан и Не Минцзюэ. Их горе душит Цзян Чэна, в горле появляется ком. Цзян Чэн стоит ни жив, ни мёртв. Он внимательно вглядывается в Цзян Усяня, стараясь запомнить этот момент. Цзян Усянь улыбается ему так же, как и улыбался до войны. До всего. «Неужели ничего не поменялось? — Вопрошает Цзян Чэн. — Это я, дурак, изменился и придумал себе непонятно что». Цзян Усянь замечает его больной, загнанный взгляд: — Цзян Чэн, что-то произошло? Цзян Чэн отрицательно качает головой. Он медленно подходит к столу Цзян Усяня, контролируя себя, чтобы не сорваться на бег. А хотелось бы позволить себе бежать. — Встань, Цзян Усянь, — не своим голосом говорит Цзян Чэн, обходя стол. Цзян Усянь даже улыбаться перестаёт. Он неуверенно смотрит на Цзян Чэна, будто не узнаёт вовсе. Да и как тут узнаешь. Вэни оставили огромный шрам не только на теле Цзян Чэна, но ещё и на сердце. Тьма тоже постаралась, обтёсывая не только руки, но и душу. Цзян Усянь почти такой же, как и до войны, Цзян Чэн — совсем другой. Цзян Чэн резко обнимает Цзян Усяня, будто дикий зверь прыжок делает. Цзян Усянь каменеет, громко тянет носом воздух, не ожидая подобного. Цзян Чэну не важно, обнимет ли его Цзян Усянь или нет. Цзян Чэн не заслужил. Он на пару мгновений сильно сжимает Цзян Усяня в объятиях, стараясь через них передать все свои чувства. Хотел бы словами рассказать, да не может, не умеет. Цзян Чэн уже было отстраняется, но Цзян Усянь крепко прижимает его к себе. «Прости меня, — просит Цзян Чэн. — Прости за всё-всё». На глаза накатываются слёзы. Цзян Чэн смотрит вверх и быстро моргает, чтобы не дать ни одной скатиться по щеке. — Цзян Чэн… — Хрипит Цзян Усянь. Он шмыгает носом и пытается прочистить горло, чтобы его голос не был таким жалким. «Плачет», — Понимает Цзян Чэн. — Цзян Чэн, я скучал, — мямлит Цзян Усянь. В его голосе всё-таки слышны слёзы. Цзян Чэн усмехается. Он понимает, о чём говорит Цзян Усянь. После нападения на Пристань Лотоса их судьбы будто разрезали напополам, разделив на «до» и «после». Разорвались нити судьбы, разделив двух братьев. Будто Небеса хотели посмотреть, что будет дальше. Теперь самим им нужно сшивать всё заново. — Я тоже, — Цзян Чэн смаргивает слёзы. Цзян Усянь смеётся радостно и легко, словно и не было между ними всех недопониманиий, всех грубых и жестоких слов. Это в его характере — быстро забывать всё плохое, обращая внимание только на хорошие события. Только он мог так быстро простить и принять Цзян Чэна. Их не настигла такая же беда, которая настигла Не Минцзюэ и Не Хуайсана. Только побывав в Нечистой Юдоли, Цзян Чэн понял, как быстротечна жизнь. Над судьбой не властен ни один человек. Смерть придёт за каждым в своё время — ни откупишься, ни умолишь. И в руках не останется ничего — останется лишь скорбеть и помнить. Перебирать в памяти воспоминания, да корить себя за глупейшие ошибки и эгоизм. Только уже ничего не вернёшь тогда, не изменишь, — нечего — некого — будет возвращать. Никто не бессмертен.