catch a cheshire cat

      Дзинь-дзинь-дзинь.       Едва слышно шелестит ткань при неспешном движении. Стекло ловит лёгкие отблески белого, вода изгибает изображение за прозрачными стенками. Хрупкий огонёк свечи колышется при каждом вдохе и выдохе, угрожая беспросветной тьмой. Холод пробирает до костей, пуская по телу волны мурашек, заползая под одежду, проходится тонкими пальцами по шее, мешая дышать. Воздух обжигает лёгкие, клубами пара вылетая изо рта.       Дзинь-дзинь-дзинь.       Банки на стеллажах покорно подставляют бока под острый ноготь, выдавая тревожную мелодию страха, который сковывает внутренности. Один миг — вокруг обступает мрак. Живой и трепещущий. Тенями облепляет руки, тянет в морозные объятья, шепчет голосами ушедшего.       Дзинь-дзинь-дзинь.       В стекле отражается всё — разбитыми на миллионы осколков зеркалами мелькают картины прошлого, настоящего и будущего. Тьма танцует, неотступно следуя за единственным светлым пятном в этой бесконечной черноте. Из самой земли тянется рокот, множится, отскакивая от прозрачных банок с мутной жидкостью внутри. Он чужим горячим дыханием касается шеи, опаляя нервы желанием обернуться и взглянуть на того, кто прячется на периферии зрения.       Дзинь-дзинь-дзинь.       В спину смотрят. Смотрят сотни тысяч глаз. Сквозь толстые стенки банок на полках пристально вглядываются в саму душу чужие глаза: карие, зелёные, голубые; совсем юные и те, которые повидали многое за прожитый век; красивые и безобразные. Глаза тех, кто их больше никогда не откроет, тех, кто укрыт тяжёлым одеялом земли и дерева. Тех, кто спит в объятьях холодной вечности.       Дзинь-дзинь-дзинь.       Звенит маленький колокольчик на одежде в такт тишине и мёртвым, следящих за каждым движением. Белое пятно не останавливается, минует тени, тьму и безразличные взгляды давно невидящих глаз.       Дзинь.       Зелень смотрит через стекло. Когда-то яркая и полная жизни — потеряла весь свой блеск. Умерла. Зелень не завидует. Зелень болтается в пустоте, навеки скрывшись от света в тенях бесконечных коридоров, в которых правит безмолвие. Стекло звенит и грохот этот отражается от голых стен, вторя довольному рокоту тьмы за спиной. Пятно маски вглядывается в ответ, почти заботливо повязывая на горлышко банки бирку.       Шеи касаются, пробегаясь по загривку, трогая колокольчик, жалобный голос которого тонет в окружающей тишине. Когтистая лапа приподнимает свежий листок, ещё не покрывшийся плотной коркой инея. На листке — витиеватые буквы, имя, которое когда-то было для кого-то важным. Но мёртвым глазам всё равно.       Дзинь-дзинь-дзинь.       Колокольчик поёт о том, чего те, кто спят в заботливых объятиях холода, уже никогда не услышат. О красивых рассветах, о печальных закатах и жестоких дождях, щедро поливающих землю, в которой лежат остывшие тела. Звенит голосами живых, дышащих людей, которые льют слёзы на могильные камни, навсегда спрятавшие дорогих сердцу людей. О прекрасном и волшебном будущем, которого у мёртвых никогда не будет.       Дзинь-дзинь-дзинь.       Тьма сыто смотрит вслед уходящему белому пятну, следя сотнями тысяч глаз на полках за замолчавшим колокольчиком и хрустальным звоном разбитого стекла.