Ядро Эфира

      Стоило Чонгуку выйти из временного «убежища», как свежий воздух, насыщенный ароматом хвои, ударил его в лицо, наполняя лёгкие. Жаркое лето осталось позади, уступив место серому и дождливому сентябрю. Но холод ещё не был достаточно пронизывающим, чтобы заставить его беспомощно задрожать. Подняв голову к закатному небу, он сделал глубокий вдох, но даже это простое действие оказалось сложнее, чем он ожидал. Волнение, скрытое под маской равнодушия, заставляло его сжимать кулаки до белизны, а челюсть — напрягаться, в то время как он покусывал щёку изнутри.       Не каждый день он отправлялся к врагу в одиночку. Но это было необходимо — для него, для всех.       Каждая клеточка его тела была настороже. Он чувствовал, как адреналин бьёт в висках, и каждый шорох в лесу заставлял его напрягаться. Несмотря на то, что он был опытным военным, годы на службе совсем не сделали его бесстрашным, нет. Ему было далеко до тех безумцев, что рьяно рвались в бой. Была бы его воля, он ни за что не ступил бы на этот путь, но тогда выбора у него не было.       Вместе с Тэхёном, который уже был в своём настоящем облике, они шли по извивающейся тропинке, проложенной сквозь вековой лес. Если из окна Чонгук видел лишь обрывки лесного царства, то теперь, когда ему удалось увидеть его полностью, нельзя было усомниться в его величии. Могущественные кроны деревьев давили на Чонгука похлеще стен. Он ощущал, как лес окутывает его.       — Здесь мы живём в гармонии с природой, — тихо сказал Тэхён, уверенно ведя мужчину за собой. — Всё хорошо. Ты — в безопасности.       Чонгук лишь кивнул, показывая тем самым, что услышал. Неизвестно, как отреагируют остальные эльфы на человеческую речь, поэтому он предпочёл молчать и никак не комментировать слова о безопасности. Это было спорно: Тэхён никогда не сталкивался с врагами, и говорить ему было легко. Но Чон не осуждал его. Они были разными — один мирно жил в лесу, а другой, охваченный битвами, в каждом действии искал подвох и скрытую угрозу. Вот и всё.       Вскоре они вышли на поляну, и Чонгук замер, его дыхание перехватило от увиденного. Деревня эльфов развернулась перед ним, будто на ладони. Маленькие деревянные домики были разбросаны по округе, создавая калейдоскоп из ярких цветов, резных узоров и зеленых листьев, которые простирались не только в глубь леса, но и вверх, на могучие деревья. Дома, расположенные высоко на ветвях, были украшены изысканной резьбой, а каждый из них соединялся с соседним подвесным мостом, сплетенным из тонких лиан и светящихся древесных волокон. Чонгук мог почувствовать, как пульсируют деревья. Мосты колебались в такт лёгкому ветерку, который не обошёл и мужчину стороной. Его длинные волосы развевались на ветру, и Чон часто убирал их за уши, чтобы они не мешали.       Кто бы мог подумать, что в этом на первый взгляд обычном лесу может скрываться целая деревня эльфов. Почему люди ещё не нашли её, если она была такой большой? Нет, соваться настолько вглубь леса, на территорию эльфов, было слишком опасно — Чонгук это и сам понимал. Насколько же он оказался далеко от стены, раз эльфы спокойно живут здесь? Тэхён, конечно, упоминал, что они обитают в уединённом месте, но увидеть такое Чонгук точно никак не ожидал.       Эльфы, похоже, жили здесь очень долго — может быть, даже не одно столетие. Эти дома и мосты явно не были построены за один десяток лет. Они гармонично вписывались в окружающую природу, словно были частью леса, в отличие от Чонгука, который чувствовал себя лишним, пусть он и имел сейчас подходящий облик.       На фоне вечерних сумерек деревня была окутана мягким светом загадочных шаров, висевших на ветках деревьев. Эти шары освещали путь и наполняли пространство тёплым сиянием. Чонгук задумался, что эти светящиеся объекты, возможно, были обработанными фосфоритами или люминесцентными минералами, но точно сказать было сложно.       «Если верить словам Тэхёна, и эльфы действительно не покидали лес, значит, рядом с лесом должны находиться горы», — размышлял Чонгук, вспоминая карту местности, чтобы определить свое примерное расположение. Минералы, как правило, добывались в горных пещерах, и единственными горами рядом со стеной был Мраморный хребет, расположенный на юго-западе от главных ворот. Чонгук посмотрел по сторонам, но его взгляд зацепился лишь за верхушки деревьев. Из-за густого леса гор не было видно. По крайней мере отсюда.       Чонгук следовал за Тэхёном, всматриваясь в его спину, когда вдруг вспомнил, что не спросил у него о возрасте. Возможно, это было важным фактором во внутренней иерархии, если он смог привести человека в деревню и даже вывести его на улицу. Тэхён, безусловно, был либо безрассудным, либо наивным, либо просто сумасшедшим, раз решился привести врага в дом. К тому же странно было и то, что Тэхён жил один; как правило, эльфы жили семьями, поэтому эльф перед ним явно был непростым.       Ступая по мягкому мху, Чон чувствовал, как поверхность словно поглощает его шаги, делая их бесшумными. Однако торопящиеся по своим делам эльфы всё равно задерживали на нём взгляды, полные интереса. Его сердце замирало каждый раз, стоило ему столкнуться взглядом с очередным эльфом. Он старался контролировать дыхание и сохранять спокойствие, но каждый новый взгляд заставлял его внутренне вздрагивать.       Чёрт, а ведь он даже оружие с собой никакое не взял.       — Tirëra! Tirëra! — раздался дружный крик, и Чонгук почувствовал, как кто-то дёрнул его за штанину. Он посмотрел вниз и увидел маленьких эльфов, которые незаметно окружили их с Тэхёном.       Мужчина растерянно перевёл взгляд на Тэхёна, но тот лишь широко улыбнулся и, присев на корточки, стал трепать малышей по макушкам. На вид детям было не больше шести или семи лет, если судить по человеческим меркам. Чон никогда прежде не видел эльфиских детей. Эльфы рождались нечасто, и взрослые старались прятать малышей в самых укромных местах, подальше от войны.       Маленькие глаза, большие, как блюдца, смотрели на Чонгука с нескрываемым интересом. Пухлые детские губки двигались, выражая какое-то послание, но слова звучали как мелодия, лишённая смысла для него. Чонгук не понимал ни слова, но детские руки настойчиво тянулись к нему, дёргая за штанину.       Тэхён, заметив его замешательство, сделал жест, предлагая взять девочку на руки. Чонгук удивлённо вскинул брови. Серьёзно? Он должен нянчиться с отпрысками врагов? Но, глядя в слезящиеся глаза девочки, он всё же наклонился и осторожно поднял её. Он оправдывал себя тем, что детский плач мог привлечь ненужное внимание, а не тем, что та смотрела на него так доверчиво и искренне.       Её маленькие ручки обвили его шею, и внезапное тепло от девочки напомнило о чём-то давно забытом — о детстве, о надежде, о мире, где не нужно было убивать или спасать. Чонгук поёжился, когда её мягкая щека резко прижалась к его лицу. На мгновение он даже затаил дыхание, не смея пошевелиться. Малышка, изучая его лицо своими бледными пальчиками, что-то бормотала, а её восторг, словно солнечный луч, пробуждал в нём забытые чувства. Когда она взглянула на него зелёными, как весь этот лес, глазами, Чонгук почувствовал, как что-то странное заползло в район его груди. Она смотрела на него так, будто видела насквозь, всматриваясь в самую душу.       Несмотря на возраст, у Чонгука не было семьи. Не было места, куда он мог бы вернуться, не было любимого человека, не было детей. Годы, проведённые в войне, оставили в его груди огромную неизлечимую рану глубокого одиночества. Всё, что у него сейчас было, — это стены серых бетонных построек, лишённых жизни и зелени, бессонные ночи и неизменная тьма.       Он медленно опустил девочку на землю, и она тут же подбежала к своим подругам, радостно смеясь. Чонгук наблюдал, как они начали соревноваться, кто быстрее соберёт опавшие листья, что уже начали желтеть, предвещая смену года. Тэхён, будто не в силах устоять, присоединился к их игре, наклонившись, чтобы помочь детям. Он ловко показывал им, как можно скручивать листья в маленькие венки, которые вскоре появились на головах малышек, дополняемые редкими фиолетовыми цветочками.       — Nya sa anir.       — Aran sa.       Чонгук удивлённо смотрел на венки, которые девочки с гордостью предложили ему. Их глаза светились радостью, а улыбки были такими лучезарными и широкими, что он невольно заметил несколько отсутствующих зубов.       У эльфов тоже имелись молочные зубы в детстве.       Он медленно принял венки, а Тэхён, указывающий на него, а затем на рот, мягко произнёс:       — Tirë cendë.       Чонгук неумело повторил фразу, и девочки, услышав это, рассмеялись, весело хихикая, прежде чем стремительно убежать, так же быстро и неожиданно, как и появились. Тэхён, подошедший совсем близко, наклонился к его уху, чтобы прошептать:       — Это значит «сердечная благодарность». Они очень ценят такие слова.       Не успел Чонгук удивиться, как в следующее мгновение лес наполнился мелодичным пением. Звуки исходили отовсюду, переплетаясь с шёпотом листвы. Пробегающие мимо эльфы радостно кричали: «Arië na! Nîrëna!» Тэхён, заметив, как Чонгук растерянно смотрит по сторонам, схватил его за руку и потянул за собой.       Они бежали сквозь стволы деревьев, уворачиваясь от низко свисающих веток и перепрыгивая через корни. Лес вокруг них оживал, словно пробуждаясь от долгого сна, хотя на самом деле день уже уступил место сумеркам. Тэхён, явно бежавший медленнее, чем могли бы его эльфийские ноги, следил за тем, чтобы Чонгук поспевал за ним. Но тот не отставал. Когда ускорялся Тэхён, Чонгук ускорялся тоже. Теперь, как бы ему ни было прискорбно это признавать, облачённый в облик эльфа, Чон ощутил, как изменились его возможности. Внезапно ему стало легко подпрыгнуть, почти касаясь макушкой листвы, свисающей примерно в трёх метрах над землёй — человеческие ноги так не умели. На удивление, это действие заставило уголки его губ дрогнуть, когда, опустившись босыми ногами на мягкую землю и наверняка оставляя след, он продолжал бежать за Тэхёном.

Lúme, a, lira tīra, Riala lira nai elian! Lúme thirë tume lira, Seyr, e enorë, fëron faren.

      Вскоре они остановились, раскрасневшиеся и слегка запыхавшиеся, у гигантского дерева, которое служило центром местных баек. Его ствол был настолько широким, что Чонгук невольно подумал, что обхватить его не получится даже двум взрослым мужчинам. Вечерняя тень окутывала его, придавая дереву ещё более величественный вид. И вдруг, словно по волшебству, на его листьях загорелась россыпь звёзд. Это были маленькие светлячки, медленно взлетающие и создающие искрящийся водопад света. Эльфы собирались у этого могучего дерева, качаясь в разные стороны и напевая мелодию. Чтобы не выбиваться из общей массы, Чонгуку приходилось тоже покачиваться и шевелить губами.       Светлячки, будто всё понимая, двигались вместе с мелодией и словами. Сначала они кружили в листве, образуя сверкающий вихрь, а затем взмыли вверх, рисуя в воздухе мерцающие узоры. Чонгук задрал голову, поражённый тем, как насекомые сбивались в группы, сливаясь и рассыпаясь, как искры. Он никогда подобного прежде не видел. Чтобы насекомые вот так сбивались в кучки и в действительности будто танцевали. Их танец приковывал взгляд: в один миг они создавали сияющую завесу, а в следующий — распадались на отдельные светящиеся точки, которые стремительно кувыркались и исчезали.

Faren thirë arin lëk, Riala, e arin teva. Lúme yéva, tume lira, E tirë, fëron faren.

      Когда светлячки полетели вниз, они окутали эльфов, словно искрящийся дождь, играя с их волосами и нежно касаясь кожи. Чонгук настороженно глядел на летевшие в его сторону «огоньки», инстинктивно пятясь назад. Он пытался увернуться и отмахнуться от насекомых, но из-за косящихся в его сторону эльфов не мог действовать в открытую, поэтому, насупившись, молча стоял, позволяя светлячкам играть со своими волосами. Тэхён же, увидев реакцию Чонгука, громко и несдержанно рассмеялся.       — Lúmen lira, sa nórë melle! — произнёс он на эльфийском, его голос звучал мелодично и игриво.       Чонгук лишь удивлённо вскинул бровь, не понимая, что именно сказал эльф, но тот, ничего не объяснив ему, продолжал загадочно улыбаться и хихикать. Мужчина чувствовал себя маленьким, ничего не понимающим ребёнком, и это ему не нравилось. Он привык контролировать ситуацию или хотя бы иметь хоть какое-то представление о происходящем, но сейчас он даже не понимал, что чувствовал.       Он был… Напуган? Раздражён? Удивлён? Околдован? Мысли метались в его голове, как светлячки в ночи, и он не мог поймать ни одну из них. Голоса эльфов сливались в гармоничное звучание, которое проникало в самую душу. Невольно он ощущал, как его сердце билось в унисон с мелодией, словно его душа соединялась с древними корнями леса. Стоя в центре эльфийской деревни, он никогда бы не подумал, что сможет так спокойно слушать их песни, сталкиваться плечами с другими эльфами и видеть чужие счастливые лица.       Это странно. Странно видеть счастье на лицах тех, кого ты привык видеть в муках и страданиях.

Tirë ilian, e nai tiri. E lira, e arion, vië lëk. Elya na — teva arda. Viryavellë — e lira anata!

      Из толпы эльфов вышла высокая фигура в длинном белом одеянии. Это была старейшина деревни с серебристыми длинными волосами, ниспадающими до земли. Она подняла руку, и эльфы замерли в ожидании.       — Aira, elian Riala! — произнесла она. — Nai lira Viryavellë, nairë elda, nai sîr. E tirië, sa tirë lira. E tirë cendë our nai brëthar.       Старейшина махнула рукой, и из толпы вышли двое эльфов, один из которых держал в руках небольшой свёрток. Из него послышался резкий громкий звук, будто первый крик жизни — детский плач.       По спине, рукам и ногам Чонгука пробежали мурашки, волосы встали дыбом, как только его уши уловили этот звук. Он таращился на ткань в чужих руках, щурил глаза, пытаясь разглядеть, точно ли это то, о чём он подумал. Тем временем старейшина произнесла ещё несколько слов, и эльфийка, державшая свёрток, передала ребёнка в её заботливые руки.       Старейшина подняла дитя к небесам, поворачиваясь к могучему дереву, которое веками наблюдало за жизнью эльфов:       — Nai elenorë nénë, na tiriëa i caure! Nai asëa tirië melda, i riata ar i meríë!       Поток ветра зашевелил листву на дереве, шелест был похож на тихий шёпот, будто сама природа отзывается и дарует ребенку своё благословение. Старейшина деревни продолжала говорить, но Чонгук не слышал её слов — его взгляд был прикован к новорождённому эльфу.       Малыш, недавно завёрнутый в светлую ткань, теперь был поднят на общее обозрение. Его кожа, казавшаяся почти прозрачной, сверкала мягким сиянием, словно омыта утренней росой. Золотистые пряди волос уже начинали проявляться, напоминая солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву. Глаза ребёнка, большие и тёмные, будто бездонные озёра, смотрели на мир с неподдельным удивлением. Когда он оказался высоко над землёй, губы его изогнулись, и в следующую секунду раздался громкий, задорный смех. Этот звук проникал в самую глубину душ присутствующих, заставляя улыбки расцветать на их лицах. Но в сердце Чонгука заколола грусть.       Его спокойное, тихое эльфийское ядро, до этого тёмное и тусклое, сейчас начинало меняться. Каждый новый смех наполнял его энергией, переливаясь всеми цветами вселенной и ярко сверкая в сумраке леса. Так формировалась и копилась энергия, что до этого тихо спала внутри. Чонгук был потрясён: именно этого добивались люди в стенах лаборатории, истязая и мучая эльфов, чтобы те переживали сильные эмоции, способные концентрировать энергию, которую использовали для создания оружия против эльфов.       Кто бы мог подумать, что для того, чтобы ядро эльфа наполнилось энергией, достаточно всего лишь… его смеха? Нет. Здесь недостаточно просто рассмеяться — необходимы искренние эмоции. В этот момент малыш был по-настоящему счастлив. Он с любопытством исследовал мир вокруг, встречая взгляды всех присутствующих, и широко улыбался, обнажая свои розовые дёсна, пока ещё без зубов.       За всю историю войны людям так и не удалось более подробно изучить эльфийских детей. Эльфы скрывали своих потомков в самых укромных уголках леса, и захватить маленьких существ было почти невозможно. Поэтому основное внимание уделялось взрослым особям — мужчинам-охотникам. Конечно, их не так просто было бы заставить чувствовать радость, особенно в плену. Так очевидным способом заставить энергию копиться в ядрах становились пытки.       Но что, если бы людям удалось захватить эльфийского ребёнка живым? Он бы навсегда оказался заточённым в стенах лаборатории, где его детство и невинность были бы утрачены. От одной только мысли об этом сердце Чонгука сжалось. Дышать стало тяжелее. Если они и детей будут втягивать в войну, то что тогда останется от их человечности? Где эта грань дозволенного? Есть ли она, чёрт возьми? Казалось, что они давным-давно переступили черту, не брезгуя самыми отвратными и мерзкими способами. Иначе Чонгук никак не мог объяснить то, почему задумался о том, чтобы украсть этого, ничего не понимающего ребенка, что только делает первые вздохи, и обречь его на вечные страдания.       На войне все средства, хороши, да? Вот только он совершенно не хотел втягивать в это детей. Ни человеческих, ни эльфийских. Они ведь так чертовски похожи: тоже рождаются маленькими, пухленькими и крикливыми, без молочных зубов и длинных волос, с искренними и большими глазами, что смотрят на мир так доверчиво, так невинно.       Эти чистые души не должны становиться жертвами безумия взрослых, жадных до власти и контроля.       Остаток празднества прошёл для Чонгука словно в тумане. Он следовал за толпой эльфов, которые будто плавали в воздухе, а Тэхён, словно живой компас, вёл его за собой всё дальше и дальше. Чонгук наблюдал за обрядами, которые проводили в честь праздника. Вот ребёнка обмазывали золотистой краской, и на его нежной коже рождались незнакомые человеку узоры и символы. Хоть Чон и не понимал эльфийского языка, его интуиция подсказывала, что дерево, высаженное чуть позже, олицетворяло рождение новой жизни.       А затем были танцы. Эльфы, облачённые в яркие одеяния, прятали свои лица под масками, расписанные той же золотой краской, и, взмахивая руками, кружились в вихре движений. Их танцы были плавными, словно волны в море, и они, приговаривая что-то на своём языке, разжигали костёр на полянке, откуда открывался вид на всю деревню.       Огонь, прыгая и сверкая, манил к себе, словно обещая тепло и защиту. Эльфы плотно усаживались вокруг костра. Тэхён, что сидел рядом, приблизился и шепнул Чонгуку на ухо:       — Скоро будут передавать ребёнка. Надо будет произнести свои пожелания.       Как понял Чонгук, суть обряда заключалась в том, чтобы каждый член деревни мог поделиться своей энергией с новорождённым и пожелать ему счастья. Огонь должен был забрать всё плохое, все заботы и страхи, словно унося с собой сухие ветки и опавшие листья.       Когда очередь дошла до Чонгука, он осторожно взял ребёнка на руки. Руки его дрожали, словно листья под лёгким ветерком. Он впервые держал младенца. Вблизи тот выглядел ещё более сморщенным и беззащитным. Чонгук боялся, что одно неосторожное движение — и он мог случайно навредить этому крошечному существу. Вокруг него кружила толпа, но ему казалось, что между ним и малышом не существовало ничего, кроме этого мгновения. Ребёнок вновь широко улыбался и нелепо кряхтел, тянув ручки то к лицу Чонгука, то к его длинным, свисающим волосам, как будто искал в этом новом мире родственные души.       — Л…люма… э… тирие асэа… — запоздало произнёс Чонгук после лёгкого толчка от Тэхёна. Он произнёс слова, которые тот нашептал ему ранее, и передал ребёнка уже ему.       Тэхён говорил дольше, чем обычные эльфы, напоследок он даже поцеловал ребёнка в лоб, задерживаясь на мгновение, прежде чем передать его другому. Чонгук не мог не заметить, как крепко были связаны эльфы в этой деревне; они были как одна большая семья, объединённая не только традициями, но и искренними чувствами.       

***

      — Нашёл… — сказал Тэхён, забираясь на скалистый холм, откуда открывался великолепный вид на горы и верхушки деревьев, освещённые луной. Ночь окутала всё вокруг, звёзды мерцали на безоблачном небе, словно вуаль из сверкающих драгоценностей. Между горами и лесом текла река, но с этого места её не было видно — лишь лёгкий блеск на горизонте указывал на то, что она где-то внизу пряталась за тёмными силуэтами деревьев.       После того, как все обряды завершились и эльфы отправились пировать, Чонгук отдалился, оставаясь в одиночестве. Хотя он и так был один среди эльфов. Он чужак и ему не место среди чужого веселья. Тэхён нашёл его примерно через полчаса. Может, и больше. Чонгук не считал. Он был занят тем, что осторожно исследовал деревню, слоняясь между домиками словно тень, после чего поднялся на холм, откуда открывался лучший вид на происходящее. Там Чонгук и остался, укрывшись в тишине ночи. Эльф сел на траву рядом с ним и тоже устремил взгляд куда-то вдаль.       Первое время они молчали. Минуту, две, десять. Но долгое молчание, как понял Чонгук, не было свойственно Тэхёну. Вскоре, опираясь на ладони, эльф слегка откинулся назад и, прикрыв глаза, начал петь.       Его мелодичный голос звучал, как колыбельная, успокаивающая и нежная, отличная от эльфийского хора в начале праздника. Тэхён иногда произносил слова, затем прерывался на тихое мычание, снова уносясь в мелодию, слегка покачиваясь в такт. Чонгук, подперев лицо рукой, что опёр о своё колено, задумчиво смотрел на него.       Что-то изменилось в нём после этого вечера, и уже не было пути обратно. Теперь он смотрел на Тэхёна не с желанием уничтожить, а с желанием узнать и понять. Может, из-за того, что тот был его спасителем? Или, быть может, из-за того эльфийского ребёнка? Чонгук не мог не заметить, как мало было детей в эльфийской деревне.       — Эту песню пела моя мама, когда мы с братом были маленькими, — начал Тэхён, открывая глаза. — Она всегда интересовалась людьми и тем, как они живут. Наша деревня не участвует активно в войне. Мы только скрываемся в лесу. Не дерёмся. У нас даже нет хорошего оружия. Только луки и ножи для охоты. Моя мама всегда хотела выйти за пределы леса и познакомиться с человеком. Отец был против. И, наверное, все в деревне тоже. Мы знаем, что происходит за пределами леса. Но мама не слушала. Однажды она вышла из леса и не вернулась. Отец ушел искать её и тоже не вернулся.       Чонгук молча слушал Тэхёна. Сначала его удивило это откровение, но затем он тихо спросил:       — Ты спас меня, чтобы я помог тебе их найти?       — Что? О, нет. Да, я хочу их найти, но… спас тебя я не для этого…       — Тогда почему?       — Я хотел исполнить мамино желание — познакомиться с человеком. Я понял это позже, когда нёс тебя домой, — со смешком ответил Тэхён, вспоминая, как его руки дрожали от волнения и страха, когда он поднимал Чонгука, увидев его раненым на берегу реки.       Тогда он даже не успел порадоваться, потому что страх не успеть спасти того, кого мечтал встретить долгие годы, охватил его. Его мать всегда с восхищением рассказывала о людях, о том, как они живут. «Что, если я не смогу его спасти?» — думал тогда Тэхён, торопливо поднимая Чонгука на спину. Руки дрожали, когда он избавлял мужчину от холодной и мокрой одежды, путаясь в незнакомых коробочках и верёвочках, названия которых он не знал. Его знания о людях были ограничены книгами и рассказами.       Однако, когда он зашивал рану на животе, страх уступил место сосредоточенности. Его руки двигались точно и уверенно, как будто этот момент был единственным, что имело значение. Он чувствовал, что в его руках жизнь Чонгука. И он не мог позволить ему умереть.       — И как, познакомился? — ухмыльнулся Чонгук.       — Да, — Тэхён продолжал улыбаться от воспоминаний, — это не то, как я себе представлял первую встречу, но я рад, что встретил тебя.       Эльф повернул голову и встретился взглядом с Чонгуком.       — Да, тебе точно повезло, — сказал Чонгук.       Если бы это был кто-то другой, Тэхён уже был бы мертв. Он не понимал, почему не убил Тэхёна при первой встрече. Эльф был безоружен, и Чонгук мог бы воспользоваться своими навыками рукопашного боя. Но теперь он даже рад, что этого не сделал. Во-первых, его бы сразу схватили или убили, если бы он выбежал из дома Тэхёна. Во-вторых, он бы не увидел настоящих эльфов, которые не имели отношения к войне. Их поведение не походило на притворство или вранье, Чонгук успел достаточно увидеть, чтобы убедиться в этом. Он знал, как выглядели убежища тех эльфов, которые убивали его товарищей. Но кто же тогда устроил засаду в лесу?       — Поблизости есть ещё эльфы? — спросил Чонгук.       — Ты имеешь в виду эльфов, которые не из нашей деревни? — растерялся Тэхён.       — Да.       — Да, есть, — Тэхён повернул голову в сторону гор. — Они живут там.       — В мраморном хребте?       — Что? Каменная, что? Рыба?              — Нет, — засмеялся Чонгук, видя растерянное лицо эльфа. — Мы так называем эти горы.       — Почему такое странное название?       — Мраморный, потому что в этих горах добывают различные материалы, а хребет — потому что это не просто одна гора, а несколько рядов гор, которые иногда расположены очень близко друг к другу, создавая эффект «хребта».       — Как спина у животного? — предположил эльф.       — Ну, можно и так сказать.       — Интересно… Мраморный хребет, — повторяет название Тэхён, — я запомню.       — Так… там живут… — напомнил Чонгук.       — А, да, — продолжил Тэхён. — Там живут эльфы из другого племени. Горы — это их территория. Мы не заходим на чужую территорию, но общаемся. Мы передаём им травы, ягоды, животных, а они делятся с нами камнями и чем-то ещё.       Чонгук понимающе кивнул. Это объясняет светящиеся камни в деревне.       — А почему ты спросил про них?       — Это они постарались, — Чонгук приподнял края рубашки, обнажая бинты, что скрывали рану на животе.       — О, mórë… Мне так…       — Не извиняйся, — перебил его Чонгук, опуская рубашку. — Я тоже убивал.       На секунду воцарилась молчание. Чонгуку не заметил, как слова слетели с его губ. Он хотел лишь прервать бессмысленный поток предстоящих извинений. Теперь казалось, что вот и все. Сейчас Тэхён разозлится, и конец его беззаботному отпуску в тылу у врага, но, на удивление, эльф не кинулся на него с кулаками и не побежал рассказывать своим о человеке внутри деревни.       — Боишься теперь меня? — спустя несколько секунд молчания спросил мужчина.       — Нет, — Тэхён помотал головой, — я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Я чувствую это.       Чонгук усмехнулся. Он бы не был так уверен.       — Не все люди такие, как я.       — И эльфы не все такие, как я.       На губах вновь появилась улыбка.       — Я хочу, чтобы все жили в мире. Чтобы никто не убивал и не страдал, — Тэхён опустил голову на колени. — Чтобы никто не терял близких.       Чонгук задумался. А есть ли такой мир? Мир без жертв и горя от утраты? Мир без страданий и жестокости? Мир, где человечность не потеряна? Он попытался представить себе светлое утро, где смех детей разносится по комнатам, которые не знали, что такое война, и где сердца людей не разбиты болью утрат. Но у него не получилось. Это были лишь призрачные образы, застилаемые мрачными реалиями жизни.       На слова Тэхёна он ничего не сказал, лишь вновь перевел взгляд на тёмный горизонт, где, подняв голову, можно было увидеть россыпь звёзд.       За стенами такого не увидишь.