Муза Азкабана

— Люц, скажи, а тебе какой цветок больше всего нравится? — как-то спросила его Нарцисса Блэк, его будущая жена. — Вистерия, — не задумываясь, ответил он и не сразу понял, что ляпнул что-то не то. Глаза лежащей подле него Нарциссы округлились, и она непроизвольно приподнялась на локте. Сверкнув глазами, она окатила Люциуса такой волной презрения и обиды, что у него тут же закололо в виске. Ляпнуть такое сразу же после их первой близости — просто верх неприличия и бестактности. — Что ты сказал? — Я сказал… да не важно, что я сказал. Прости. Я думал, ты имела в виду настоящий цветок: с корнями, листьями и тому подобное. Нарцисса надула щеки: — Ну да, настоящий. Конечно же настоящий, а ты о чем подумал? — Ну… я подумал, что это был вопрос-ловушка. — Так и есть. И ты в нее попался. Так кто же она? — Ты о ком? — заволновался Люциус и ощутил, как на лбу мгновенно выступил пот. — О Вистерии. Тебе ж не просто так цветочки нравятся. — Я говорил только о растении и больше ни о чем. — Мда? А почему у тебя взгляд затравленной лисицы? — Очевидно потому что я ответил на твой вопрос неправильно и теперь я это понял. Я также понимаю, что ничего хорошего меня теперь не ждет… — Ты правильно понимаешь. А я-то, дура, подпала под твои чары… Она сделала резкое движение, чтобы встать, но Люциус остановил ее, схватив за запястье. А затем он заговорил, и в его голосе Нарцисса отчетливо услышала мольбу. — Нарцисса, не уходи. Не делай поспешных выводов. Если ты ревнуешь, то напрасно. Сама подумай: ты слышала когда-нибудь о ком-нибудь с таким именем? Наши семьи давно дружат, у нас один и тот же круг общения. Есть ли среди них хоть кто-нибудь по имени Вистерия? С минуту Нарцисса размышляла, а затем откинулась назад, поближе к своему будущему мужу. Оглянулась и посмотрела на него пристально. — Ты прав: не знаю я никого с таким именем. Даже и не слышала о нем. Более того, я понятия не имею, как выглядит этот цветок. Люциус потянулся к ней и обхватил рукой ее талию. — Я тебе покажу, если перестанешь дуться и ляжешь обратно. Он действительно очень красивый.

***

Цветок, и правда, был очень красивым. Сидя в своей одиночной камере уже четвертый месяц кряду, Люциус часто вызывал в памяти его образ: душистые фиолетовые цветки, собранные в пышные, тяжелые кисти. Цветок красивый, да. Воспоминание — одно из самых паршивых, если не самое паршивое. Красивый цветок и красивая девушка. Даже нет: тогда еще только красивая девочка, которая должна была вырасти и стать во сто крат более красивой женщиной. Должна была. Но не стала. Она вообще никем не стала, и не по его вине, а по вине того магла, который когда-то решил сунуть нос не в свое дело и положить глаз на ту, которой он был недостоин. А сам Люциус на тот момент был просто в отчаянии… Как известно, отчаянные ситуации требуют отчаянных мер. Меры он принял, а последствия оказались хуже некуда. И все-таки его хилая и едва живая совесть подсказывала ему, что в случившемся была и его вина. Много её, вины. Может быть, даже большая ее часть лежала на нем. А тот магл просто… попался под руку. На его месте мог быть кто угодно, любой другой, и Люциус бы все равно сделал то, что сделал; все равно стал бы тем, кем он стал. Он закрыл глаза и прекратил попытки бороться с отчаянием. В ушах зазвенело сильнее прежнего, а желание покончить с собой завладело им полностью. Несомненно, это один из дементоров, совершая свой бесконечный обход, слишком приблизился к его камере. Хотелось биться головой об серую стену до тех пор, пока бы она (голова) наконец не раскололась и не прекратила думать и вспоминать. Или откусить себе язык и истечь кровью. Заморить себя голодом и жаждой. Люциус уже давно бы сделал что-то из этого, если бы не мысли о семье: тоже мрачные, как и все остальные. То ему казалось, что его жене и сыну вынесли такой же приговор, как и ему самому, и заперли их в одной из камер; то, что его повелитель замучил их до смерти и сейчас их тела лежат и разлагаются где-то в канаве, всеми позабытые. А иногда (и это было худшее из видений) ему казалось, что его сына Драко постигла судьба еще ужасней: что он, полностью пропитавшись идеями Того-Кого-Нельзя-Называть, стал точно таким же и занял его место. Дементор подплыл ближе, и у плененного Пожирателя Смерти перехватило дыхание. Глаза заслезились, и перед внутренним взором снова закачалась обсыпанная фиолетовыми цветами ветка вистерии. Почернела, укрывшись тенями, и потянулась к его горлу, обвилась вокруг и сжала. «Ты всегда будешь обо мне помнить, до самой смерти, Люциус Малфой. И даже после нее. Я не дам тебе дышать и не дам покоя, пока ты не высохнешь и не увянешь, как это случилось со мной». Схватившись за голову, чародей повалился на пол и застонал.