Светлый лик, тёмная душа

      «Реддл, кто ты вообще такой?»       Перо застыло в руке. Ожидание набирало вес, с каждым мигом напоминая пытку, словно Гарри застыл на грани чего-то неизбежного, где каждый миг молчания — как капля воды, падающая на голову. Он смотрел, как слова медленно тают, словно впитываются в страницы, и ждал. А вдруг ответа так и не будет? Хотя с чего бы, дневник никогда не игнорировал его, наоборот, заглядывал в глубину чужого сердца, разглядывая каждую деталь. Мысли метались в бездном танце, и вот, на листе начали появляться фразы, будто рождающиеся из глубин чёрной бездны:       «Гарри, будь терпеливее. Ты скоро поймёшь, кто я».       Поттер вздрогнул. Сердце не билось, скорее скручивалось, напоминая жалкую, сжимающуюся пружину. Обманчивое спокойствие скрывало за собой нечто живое, зловещее. Что это? Угроза или, напротив, губительный зов? Казалось, слова пронзили атмосферу, открывая бездну к космосу, где каждый звук становится чужим, а каждый смысл — смертельно опасным. Волосы на затылке встали дыбом, когда парню почудилось, что кто-то вновь наблюдает за ним.       — Опять Вы, — укоризненно заметил он, смотря с укором на пару алых светящихся глаз в углу. Теперь страх не кружился вокруг него, вплетаясь в сам воздух комнаты. Лишь отблески раздражения проскакивали из груди, когда те бестактно прерывали личное пространство и наслаждение одиночеством.       В любом случае, он отложил дневник, укутываясь к постели. Попытки заснуть были тщетны: мысль о долгожданной правде мучила Гарри до утра.

***

      Ночная тишина становилась почти осезаемой, создавая свое собственное измерение с незримыми законами. Свет факелов дрожал, отбрасывая зыбкие полосы на потрескавшихся камнях — шрамах на мёртвой коже замка. Гарри, теряясь во времени, брел по коридорам Хогвартса, невольно считая стук каблуков. Напряжение туго связывало своими цепями, пока рука в обманчивой опоре держит дневник в кармане, вес которого стал привычным с каждым днем. В последнее время ответы Реддла казались ему слишком похожими на что-то знакомое, будто вплетённые в полузабытое воспоминание. Стоило только зацепиться за край правды, как нужные воспоминания ускользали, оставляя после себя липкую пустоту.       Поттер завернул за угол, внезапно останавливаясь. Сердце пропустило удар, а мысли оборвались, будто порванная нить. Всё его существо несколько мгновений стояло неподвижно, пытаясь убедить себя, что это всего лишь игра теней. Правда, до ушей дошёл звук шагов — медленных и размеренных, не оставляющих места иллюзиям. Некто двигался в его сторону с невероятной уверенностью, что исходит только от хозяина пространства.       — Я начинаю привыкать к Вашим ночным прогулкам, Гарри, — обволакивающий голос тихо раздался у уха и таил в себе уловимые насмешливые нотки.       Парень вздрогнул, обернулся рывком, словно пойманный на месте преступления. Из мрака, сотканного самой ночью, вознесся высокий силуэт преподобного. Чёрный плащ струился по телу, напоминая дым, пока сквозняк играл с краями, придавая фигуре безсердечную величественность. Чужой цепкий взгляд пронизывал, намеренно вторгаясь во все тайники души. Поттер замешкался, внезапно осознав, что горло пересохло.       — Преподобный… — ладони вспотели, от чего парень незаметно вытер их об штаны. — Я просто не мог заснуть.       Пастор неторопливо придвинулся вперёд, заполняя собой весь кругозор, хотя казалось, куда уж ближе? Ещё немного, и юноша прижмётся к каменной стене, лишь бы немного увеличить расстояние между ними. В движениях мужчины чувствовалась какая-то скрытая, хищная энергия, что настораживала и пугала до чёртиков. А глаза — теперь холодные, будто слишком глубоки, чтобы быть просто человеческими. Неужто такие могут быть у людей, или это подарок свыше только для достойных?       «Если он и достоин, то только места в канаве, гандон», — мысленно процедил Гарри, пристально следя за собеседником.       — Сон — это удел праведных. — Тонкие губы сложились в лёгкую, еле заметную улыбку, продолжая приговор: — Но ты ведь знаешь, кто блуждает во тьме, ибо душа их неспокойна. Как сказал Екклесиаст: «Видел я труд, что дал Бог сынам человеческим, чтобы упражнялись в нём».       Юноша хлопнул глазами пару раз, притворно изучая потолок с большим интересом. Слова вязко пристали к сознанию, пробуждая что-то тёмное, скрытое внутри. Так мог делать только ещё один человек.       «Ну, или не совсем человек», — подумал Гарри, вслух выговаривая только неуместное:       — Э…       Пастор не дрогнул ни единым мускулом лица, настойчиво положил свою удивительно тощую ладонь на плечи ученику. Голос будто назло стал ниже, обволакивая спокойным, но при этом грозным:       — Спрошу лишь раз. Вас что-то тревожит, Гарри?       Тревога обирает так безжалостно, раскалывая едва держащуюся броню, назойливо стуча по мозгу. Но она не та, что возникает от страха перед врагом, а другая — ядовитая, впитывающаяся в самые потайные уголки под кожей. Она напоминала живую, душащую и мучительно знакомую.       — О чём Вы? — переспросил Гарри, пытаясь найти хоть какие-то остатки уверенности, чтобы не дать дрогнуть голосу. — Нет, я просто… размышляю. Знаете, как это бывает.       Поттер клянётся, будь возможность, он забрал бы эти слова обратно. Мужчина наградил его взглядом, где напрочь отсутствовало милосердие, сострадание откинуто прочь — только всеобъемлющая пропасть, где запросто теряются последние надежды. Атмосфера вокруг сжалась, обостряя восприятие каждого шороха. Даже воздух стал густым и вязким, как молоко, что вот-вот закиснет.       — Размышления, — повторил он с оттенком иронии. — Не забывайте, что каждый размышляющий находит нечто, чего он не желал бы найти? Реальность, которая скрыта в душе, но которую невозможно принять.       Поттер боязливо усилил хватку на дневнике, как будто он смог бы построить барьер между ним и этим человеком. Он был почти уверен, что преподобный знает — о дневнике, о кошмарах, что заполняли каждую ночь, о глазах, которые прятались в темноте. Том всегда знал слишком много. Но как?       — Я просто записываю мысли, — пробормотал под нос Гарри, пытаясь казаться небрежным. — Совет одного знакомого. Помогает разобраться. Иногда.       Мужчина чуть заметно наклонил голову, смотря с почти призрачной усмешкой.       — Мысли… — протянул он, пробуя слово на вкус. — Это такая тонкая материя, Гарри. Мы думаем, что записав их, можем запереть в цепи, делая послушными. Но не замечали ли Вы, как порой мысль, раз зафиксированная, начинает жить своей жизнью?       Ледяной пот потёк по позвоночнику. Поттер намерено взглянул на мужчину. В голове что-то переклинуло, и ему почудилось, что он говорит не с пастором церковной школы Хогвартс, а с Реддлом из дневника. Будто прямо сейчас он читает его, листает страницы и знает каждую написанную деталь.       — Что Вы пишите, Гарри? — шёпот звучал неугасимо настойчиво, гранича с интимной лаской. — Поделитесь. Возможно, я смогу помочь.       — Это просто глупости, — поспешно отмахнулся парень. — Они не стоят Вашего внимания, преподобный. Обычные мысли, знаете, о школе, друзьях…       — Друзьях, — повторил Том, даже не стараясь скрыть насмешку. Его лицо склонилось пугающе близко, настолько, что юноша мог ощутить тёплое дыхание. — Друзья иногда отвлекают, не думаете? Кто ходит с мудрыми, тот будет мудр; а кто дружит с глупцами, развратится.       Ноги стали ватными, едва ли сдерживая дрожь. Слова звучали странно знакомо, будто их уже шептали ему во сне. Поттер взял все крохи сил воедино, смотря прямо в карие радужки, как бы крича: «я здесь и я не боюсь тебя. Что ты мне сделаешь?»       Хотя это было полной ложью.       — Подумайте об этом, — интонация исказилась в более успокаивающую, хотя в глазах по-прежнему плясали холодные искры огня. — Есть вещи, которые стоит делать в одиночестве. Как говорится: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему».       Гарри молчал, не зная, что ответить. Неощутимые цепи сковали горло, перекрывая доступ к кислороду, а пастор только наслаждался его безмолвием. Том отступил, будто отпуская свою жертву, перед этим вдоволь наигравшись. Дал ей пространство и добавил, уже совсем неслышно:       — Подумайте об этом. О ночи, о мыслях, о друзьях. И помните: во тьме мы остаёмся наедине с самим собой. А это самое честное и трудное испытание.       Это было последнее, что он промолвил, перед тем как фигура удалилась, так же внезапно, как и появилась. Парень остался стоять в пустом коридоре, где звуки и воздух сливались в один безумный и пугающий поток. Дневник в кармане стал ещё бóльшим грузом раздумий, что весело на душе. В какой-то момент Поттер понял, что одиночество ощущалось острее обычного. Несмотря на то, что он продолжил идти, шаги больше не звучали так уверенно.

***

      Свет бессильно дробился на мелкие частицы сквозь густую завесу пыли и забытых веков. Сама атмосфера здесь была противна людскому существованию: тяжёлый воздух, будто загрязнённый чем-то таинственным, от чего дышать становилось труднее с каждым вздохом. Во всем помещении чувствовалось что-то давнее, заброшенное, забытое, но не успокаивающее. Тишина скорее наблюдала, оценивая, как долго ступивший сюда чужеземец сможет выдержать её давление.       Стены запретной секции библиотеки выложены старым, будто вросшим в вечность камнем, уходили вглубь лабиринта. Высокие потолки терялись во мраке, где отдельные лучи лунного света пробивались сквозь витражи, окрашивая пыльные облака в кроваво-красный, грязно-зелёный, мертвенно-синий.       Сомнения корыстно напали в спину, выныривая из тёмных углов памяти. В голове давно выросли ростки недоверия, что были посажены руками самого преподобного на пару с дневником. Бессмысленные, неразрешимые вопросы начали звучать в голове. Незнание мучило — что же искать? Истину ли, покой или же просто избавление от этого назойливого ощущения. В последнее время он слишком много думал, а мысли, как назло, становились туманными всё больше и больше, разбиваясь об острые камни несбывшихся надежд.       И теперь, чувствуя витаемое в помещении собственное смятение, что уже стало чем-то материальным, парень не выдерживает. Слишком много случайностей. Всё всплывало раз за разом перед внутренним взором: лицо, голос, этот неуловимый жест — от всего веяло чем-то тягостным, для которого он никак не мог найти имени.       Ботинки с трудом удерживали равновесие на скользких плитах, что местами покрыты плесенью. Даже сквозь толстую подошву чувствовался неприятный холодный воздух с пола. Свеча в его руке мерцала, дрожа от любого движения, как если бы сама боялась открывать этот путь.       Полки, такие высокие, тянулись бесконечностью вдоль и стояли как потерявшие свою силу стражи. Книги выглядели не как собранные знания, а как брошенные на произвол судьбы призраки, которые словно нагнулись над Гарри, безмолвно следя за каждым шагом. Корешки, потрескавшиеся и истёршиеся, покрыты толстым слоем грязи, некоторые и вовсе слились с деревом, растворяясь в забытом мире. Тени вокруг напоминали чёрные, искореженные кости рук.       Рука рефлекторно провела по ближайшему ряду, ощущая различные фактуры. Пыль оседала на пальцах — пахнущая странной смесью старой бумаги, сухого дерева и чего-то острого, резкого. Надписи тусклые, выцветшие до полупрозрачного состояния, а страницы, запечатанные каким-то неведомым проклятием, отказывались поддаваться чужаку.       Конечности замерли, не в силах совладать с собой. Тёмная обложка, простая и строгая, была лишена каких-либо надписей или украшений, однако нечто незаметное выделило её на фоне других. Что-то в ней цепляло взор, при этом крадя все должные объяснения. Будто книга излучала притягательный, но ледяной свет. Поттер с чувством отвращения, но и с невыразимой настойчивостью снял вещь с полки, ощущая тяжесть каждого тома. Переплёт оказался гладким, но кожа под пальцами была чуть липкой, словно недавно её покрыли, теперь уже застывшей кровью. В голове была одна единственная мысль — найти то, что связывает пастора Тома и Реддла.       Дрожь передалась страницам, когда Гарри осторожно стряхнул вековую пыль. Теперь она поднялась в воздух тяжёлым облаком, возбуждая кашель своим едким запахом. Рука дрожала от нетерпения, когда Гарри будто раскрыл двери в потусторонний мир, что таила за своей обложкой книга. Первый разворот дался с натугой. Слова на пожелтевшей, иссохшей странице, нанесённые когда-то чёткими чернилами, оказались лишь эхом своего былого: строки выцвели и расплылись. Брови нахмурились, сморщив лоб, пока глаза взглядывались. Лишь одно единственное слово выжило на поле боя, проступая среди стёртых линий, в попытках доказать свою значимость:       Мемуары…       Раздражение, как укол внутреннего недовольства, прорастало в душе чужеродным ростком. Он вновь перевернул страницу. Предложения почти стертые, поблекшие — заставляли вкладываться с мучительной тщательностью. Парень читал их, с трудом различая буквы, задерживаясь на каждой строчке, пытаясь понять смысл. Благо, какая-то часть так или иначе уцелела, выбрасывая на поверхность малые фрагменты из содержания:       — …И был среди них молодой священник. — Поттер не заметил того, как начал шептать себе под нос: — Человек, чьи очи излучали свет, как светила в небесах, но в сердце его не было ни тени благочестия, ни страха Божьего. Он ходил средь людей, как пастырь, ведя за собою не ради спасения, но ради собственной выгоды. Слова сладки, как мед, без истинной мудрости, ибо вера его была лишь внешним одеянием, а душа жаждала власти и славы. Лишь для того он носил святую одежду, чтобы вознести себя, а не служить Богу и людям. Ибо оно было не в Боге, но в самом себе, и не в истине, но в контроле и величии. Каждое слово было расчётливым, каждая его проповедь была шагом на пути к тому, чтобы стать господином людских душ. …       Текст прервался, а лист был изломан, края обуглены. Лишь остатки букв оставались, едва видимые, пытающиеся скрыть унесённые временем секреты. Наступила тишина, когда следующая страница раскрылась и предложения вновь ожили.       — …Однако все знали одно: создал он нечто, что могло бы дать ему власть, и, возможно, даже бессмертие. Но слова, написанные им, как и его жизнь, были разрушены. … — громкий вскрик сорвался с губ, пока широко раскрытые глаза устремлены на книгу, однако которую он уже не читал, даже не пытался воспринимать смысл.       На бумаге печатным шрифтом было выведено:       И имя того Том Марволо Реддл.