Танец под небом цвета крови

Оно не проклюнулось. Ни через день, ни через неделю, ни через пару лун. На седьмой день от начала нового года Рейнис отдала приказ разбить скорлупу на рассвете. Поначалу в ней теплилась надежда, тлели слабые уголья… Оно ведь пустило трещину… И не одну… Оно ведь было живым… До смерти Дэймона, до убийства Рикона Старка, до её злополучной свадьбы… Невероятно, но всему, что взмыло в ней вверх, пришлось рухнуть вниз, разбиться о землю. Оно ведь было живым. Не живым. Как только старик в серой рясе задел чешуйчатую броню вонь и могильные черви хлынули на стол вместе со всем содержимым. Вместе с её сокровищем. Маленьким, нежным, слабым… мертвым множество дней. Рейнис так верила в это ущербное тельце, она так желала, чтобы оно изменило мир. Изменило её. Бесполезно. В ту же ночь она велела сжечь его на костре, чтобы слухи и домыслы не пустили глубокие корни. Парить в небесах могут лишь драконы. Змеи… они более ядовиты.

***

Комната была окутана мраком, лишь тусклый свет свечей колебался на алых стенах, бросая причудливо искаженные тени. В воздухе стоит глубокая тишина, но она была не тёплой и совсем не уютной. Скорее тяжелой, навалившейся, будто камень. Страх вернулся. Злое предчувствие зарождается где-то в груди, а потом просачивается сквозь кожу, ткани, мышцы и кости, пока не превращается в черную дыру размером с целую душу.  — Есть кое-что для тебя. Золото? Шелк? Крапля яда или вновь испорченный вечер? Она ничего не ответила, вернув взгляд к пылающему огню. Кайл молча протянул рукоятью вперед кинжал. Рукоять из драконьей кости, лезвие валерийской стали, резьба на эфесе тончайшая, стоящая целого жеребца. — Для чего это? — спросила она, глядя на лезвие с примесью отвращения. Она никогда не любила сталь. Кровь остаётся в стали, сталь остаётся в крови. Болью от неё несёт, смертью. — Для защиты, — ответил он, вальяжно сбрасывая с себя плащ — От тебя?  Кайл улыбнулся, поднося к губам наполненный кубок. — Если бы я хотел причинить тебе вред, то сделал бы это давно, ты ведь знаешь.

***

Они чинно сидят среди горницы, вокруг кружат толпы служанок. Тихо щуршат страницы открытой книги на её коленях, ещё тише двигаются фигурки из дерева на игральной доске. — Если бы всё сложилось иначе, что бы ты выбрала? Рейнис подняла глаза от раскрытой книги, которую держала в руках, но так и не прочитала. — Если бы я могла выбирать, я бы никогда не села на этот трон. — Ложь, — ответил он спокойно. Она нахмурилась. — Заметно? Он подошёл ближе, наклонился к ней, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. — Отчетливо и слишком ясно. Ты любишь власть больше, чем готова это признать. Если бы это было не так ты должно бы давно скрылась в Эсоссе и жила там не зная бедствия. Я бы точно поступил так. — Ложь. — Угадала, проклятье.  Она отвела взгляд, порой он читал её, как приоткрытую книгу время от времени озвучивая в слух то, что Рейнис не может признать.

***

Совет начался позже, чем за полночь. Все измены и злые деяния творятся в густой темноте. В темноте даже боги не видят — так говорила ей нянька. Но люди не видят тоже. Очертания лиц размыты, выражения смазаны, в глазах не прочесть ничего и на миг. Они долго глаголят о преимуществе штурма и изьянах осады, трижды клянут Велариона и призывают к нему наглую смерть. Рейнис слушает, временами устало кивает, временами подает голос или краткое возражение. Старые ублюдки ещё не окрепли настолько, чтобы внимать королеве на троне. Поэтому больше говорит Кайл. Его вот отменно слушают старые индюки, блеют, как овцы в загоне соглашаются с каждым его предложением. Ещё бы, такой, как он, кажется, уговорит и Неведомого. За овечьей шкурой у него прячется оголодавший волк. Светает. Солнце медленно карабкается на умытый алым заревом небосвод. Лорды уходят. Сердцу становится легче, а глазу приятнее. Она поднимается с места и почва скользит под ногами обрушившись в бездну, кренится пол. — Упадешь прямо здесь или всё-же ближе к покоям? — сказал он с ехидной насмешкой падальщика. — Я дойду, — твёрдо шепчет она, но голос стал слишком слабым. Он наклонился, удержал её на ногах, подал чашу с водой. — Не время домашним крысам видеть всю твою слабость.— произнёс провожая её к двери придерживая под локоть. — Ночные советы не для тебя, ты просто не в силах их вынести. — Ты веришь, что я позволю, чтобы эти советы ты проводил один? — Если я вздумаю свергнуть королеву, уверяю, проверну это днем. — звучит будто обещание.

***

Рейнис смотрела на трон, слегка касаясь его рукой, опасаясь задеть лезвие, изрезать руки и пальцы. — Ты любишь его, — заметил Кайл, наблюдая за ней из тени колонны. — Что ты хочешь этим сказать?  — Трон, власть, их одобрение. Ты любишь это больше, чем любишь себя. Она медленно обернулась к нему, нацепив одну из самых ярких улыбок . — Ты ведь тоже любишь его. Ты любишь то, что не можешь взять. Кайл усмехнулся, медленно подходя ближе. — Я беру всё, что хочу. — Кроме него, —  хмыкнула Рейнис, но слова повисли в воздухе, будто вызов. — Как знать, быть может однажды… Он был таким же, как прежде. Всегда бил  лишь по больному месту. Как дикое животное, которому необходимо утвердить своё превосходство здесь. Он играл с ней. Играл ней. Но без него вся её власть окажется игрушечной, бумажной. Поэтому Рейнис держится за него, даже если пальцы истерлись в кровь, больно и нестерпимо.

***

Когда он остался в замке дольше целой недели, Рейнис чуялось что-то неладное. Что-то знающее ворочалось прямо под кожей разрывая изнутри вены, подогревая кровь. Если он здесь — значит что-то свершится вскоре. Страшное. Опасное. Неизбежное. — Если бы не буря, ты бы снова куда-то уехал, —  бросила невзначай, не отрываясь от снега, который заваливал улицы. — Возможно, — ответил он. — Штормовой предел, Тиреллы и Хайтауеры. И все лорды, которые всё ещё не решили на чьей они стороне. Есть способы вести дела побыстрее. Но я убедительней сотни воронов, разве нет? Тем более птицам грозит погода и стрелы. Как и тебе, Кайл.  Как и тебе… Она не ошиблась, ровно через неделю флот лорда Велариона впервые ударил по побережью.

***

Уверовавшие в свою стойкость однажды и дрогнут сами. Они кружатся по залу, снуют вдоль украшеных темным знаменем стен, пьют Арборское Золотое и Дорнийское полу сладкое, улыбаются глядя в глаза и сыплют проклятия в спину. А Рейнис глядит на них с троновой высоты. Они прекрасны и ужасны, учтивы и омерзительны до рвоты. Они могут презирать, беззвучно проклинать в спину и продолжать улыбаться в глаза, но здесь, наверху, – Рейнис, а не они. И этим всё уже сказано. Их ожидает война, не короткая, не однодневная. Половина из них погибнут, их тела остынут, смех навсегда умолкнет. Впереди их ждут годы мук и лишений. И столкнувшись с этим, они либо беспрекословно все примут, либо будут задавать вопросы, либо выживут, либо умрут. Тот, кто задает вопросы, обычно и умирает первым. Битва на скалистом берегу была ознаменована поражением. А ещё смертью. Дурной, безрассудной и несвоевременной. Туда тут же бросили два отряда из легкой конницы и роту слабовооруженных пехотинцев — все как один зеленые сынки не слишком знатных, не слишком преданных лордов. Это была ловушка. Для них, для Аддама Велариона, но не для Кайла Мартелла, который приготовил пир для стервятников самолично. Впустил врага глубже, позволил захватить несколько крепостей, а после свалился на них, как коршун с батальоном отобранных рыцарей и лучниками из Дорна. И выиграл. Вот только победа смердела кровью. Иногда казалось, что ей, знавшей, что такое власть, лишь по книжным страницам, но не испробовавшей вкуса её взаправду — нужно быть осторожной и тщательно делать шаг, чтобы с головой не погрязнуть в бездну. Но чаще власть побеждает всё, без спросу ударяет ей в голову, как передержаное вино, и Рей забывает всё, чему её научили матушка, отец, септоны, мейстеры, септы. Всё это туманится, когда жажда накрывает собой. Казнить, миловать, приговаривать и осуждать — это так упоительно, это слишком маняще. Это стоило всего, что она вынесла и прожила. Это стоило даже счастья? Одно дело приказать казнить неугодного лорда. Совсем другое – унизить  и расчеловечить, лишить гордости, словно еще одной части тела. Так даже интереснее. Вот что бывает, когда слепо стремишься к чему-то: сначала с жадностью пожираешь плод, а потом ощущаешь, что он гнилой.  Вот так и случается, день лениво плывет за днем. Если двор не упивается собственным ядом, то исходит собственной желчью. Никто не чествует её в Блошином конце, никто не восхваляет в придорожной таверне. Она ведь мечтала стать королевой людских сердец… Случилось не так, но Рейнис совсем не жалеет. Мечты разбиты, но знать всем им об этом не стоит. Пусть даже никто не знает, что у неё вообще были когда-то мечты. Когда один из юных сыночков Бисбери пал в стычке у побережья во время высадки флота Велариона, Рейнис искренне соболезновала родне глядя на скорбящую мать. Почти искренне. Жалости не было, только глухая досада без сожаления. — Это же просто игра, — опять объясняет Кайл в предзакатном свете золотого луча. То ли считая её полной дурой, то ли пытаясь утешить.— Но иногда мы играем слишком жестоко и не жалеем наши игрушки, а они ведь ломаются. Рейнис равнодушно кивает убирая крохотную, резную фигурку с доски. Люди перемалывают сами себя, переваривают сами себя, сгорают, как спички. — Я пойду до конца, — обещает себе, или же девочке для которой все тропы назад уже были отрезаны — пока будет, куда идти. Прошлое потому и прошлое, что его не переиграешь. Лорды медленно скользят по тронному залу. Звучат короткие и тихие фразы: приветствия, соболезнования, поздравления. Все всё знают или по крайней мере догадываются. И все не торопятся воспользоваться своим знанием, заключая шаткие союзы и подбирая наиболее оптимальное время для одного-единственного, точного удара в спину.  Но Рейнис… Она лучше предпочтет падение с высоты, чем навсегда откажется от восхождения.