Танец под небом цвета крови

      Лето пахло духотой дневного зноя и щекочущей ноздри сладостью цвета акации. Они как раз распустились, эти белоснежные, дурманящие голову кусты, будто сугробы давно растаявшего снега, усыпали опавшими лепестками витьеватые алеи сада.       Пробил час совы. Где-то вдали ещё слышался хохот возвращающихся с Западного двора оруженосцев, заливистый смех прачек и кухонных девиц. Кажется, никто из них не уснет этой ночью. Они будут смеяться и тешиться юностью до утра. Пусть тешатся, ничто не вечно, и счастье их — паучья паутина под каблуками чужих сапог. Тронуть раз — разорвется в клочья. Когда драконы плясали в небе — все они были не старше колыбели. Летние, несмышленные юнцы.       Двое отбились от толпы, скрылись под белоснежным кустом двумя нерушимыми изваяниями. Может, потому что были молоды и зелены — весенняя травка, что не видела подошвы сапог. Старик за столом и вовсе забыл, каковы на вкус чары летних турниров. На зубах и кровоточащих от времени деснах горчил только вкус недавно минувшей зимы. Когда она закончилась? Нет, он уже не мог вспомнить.       Мейстер склонился над исписанным мелким почерком фолиантом, перо скользило, чернильные узоры танцевали на желтом листе:       «В год 130 от завоевания Вестероса, правление Эймонда Таргариена, первого этого имени, началось с огня. С погребального костра, упокоившего его старшего брата, укрытого алым саваном. Злые языки, пряча лица в темных проулках, клянутся, что смерть и жгучее пламя шагали с ним следом именно с этого дня. Остальные благоразумно молчат, ну и пусть. Ведь были и худшие ознаменования.       Первый год его правления принято называть годом меча и топора. Сталь прорубала дорогу в стенах ослабевших черных, острое лезвие тесака снимало с плеч предателей головы, оголяя кость добела. А белесые вороны, отпущенные в полет цитаделью, разносили суровые вести на крыльях: «Зима».        Зима была везде. В промозглом воздухе, в парящих в танце снежинках, в знаменах Кригана Старка, что развевались серыми призраками на жестоком ветру. Их были десятки, сотни, тысячи свирепых, будто дикие звери, опасных, как северные снега, густобородых, облаченных в шкуры и сталь мужей, больше походивших на горных медведей. Они жгли костры, вечерами тянули печальную песнь и жевали листы кислолиста, вселяя в южных лордов оскому страха. Королевская Гавань ждала. Предвкушение грядущего кололо кожу похуже, чем поцелуи ночного мороза.       Винтерфеллский Волк, немногим старше короля на Железном троне, не боялся ни холода, ни огня, и в клятвах своих оставался нерушимым. На закате уходившего дня он нарек Эймонда Таргариена узурпатором трона и приказал сложить знамена, а после объявил наследником престола последнего живого сына Рейниры Таргариен — маленького Эйгона, именуемого третьим. Красный замок взревел, в чертогах от мала до велика шептались о грядущей смуте, но сам король, как говорили, услышав это, расхохотался будто безумец и отправился к Старку в эту же ночь.       «Передайте ему», — ответил Эймонд Таргариен, глядя вниз с высоты ступеней трона. — «Я приду к нему в это полнолуние. И если он вправду наполовину волк — пусть разорвет мне глотку зубами.»       Никто не стал свидетелем этого разговора. Одни говорят, что в шатер его милость вошел без меча, другие — что был он в полушлеме, броне и латной кольчуге. Но и те, и другие несомненно сошлись бы с тем, что полог шатра распахнулся лишь после рассвета, и Король сам приказал открыть северянам половину городских врат.       Снежную бурю по имени Криган Старк впустили в чертоги Красного замка, ввели в малый совет, позволили в нем голосовать. Лорд Криган казался придворным льстецам человеком с железной хваткой, глыбой непробиваемого льда, осколком гордыни из снежных пустынь севера.       Он отдавал приказы беспощадно и жестко, держал в кулаке выкроенный ему щедрой рукой короля удел дел. А однажды, среди паточно густой ночи, когда снег за окном упорно заметал мир, лорд Криган в рассвете лет и расцвете сил умер в собственной постели среди выделенных ему покоев. Лжецы утверждали, что тем же вечером лорд Винтерфелла был румян, свеж и хорош собой, говорил с гвардейцами, проверял посты, обьезжал ворота. Он даже поужинал с королевой, вместе они пили Борское вино, и как говорили чашники, её милость леди Эллин даже удалось заставить северянина засмеяться.       Когда охладевшее тело лорда Рикарда оглядели семь мейстеров — все как один подтвердили — милорд отравлен неким смертельным ядом. Неслыханная наглость, ужаснейшее нахальство, убийство гостя под кровом дома, отведавшего хлеб и вино. Король был в ярости и страшном гневе, десяток стражников и полсотни слуг гнили в темницах больше недели, но даже под пытками никто так и не сознался. Одна единственная человеческая смерть сумела вызвать целую снежную бурю.       Король принимал просителей в чертоге тронного зала, когда Лорд Амбер и лорд Карстарк ввалились внутрь, почти обнажая сталь. Свидетели того дня твердят, что милорды бранились, грозили созвать знамена и поднять их против дома Таргариенов опять. Несчастью было не миновать. Его милость не терпел, когда в чертогах попусту бряцает оружие и звучат пустые угрозы. Кто знает, не закончился бы тот вечер кровью, если бы в раскаленный от гнева зал мягкой поступью не вошла королева:       «Опомнитесь, милорды» — елейным голосом сказала она, медленно обходя чертог полукругом, облаченная в траур её милость скорбела по Старку, будто родная сестра. — Лорд Криган был дорог каждому из нас, стал другом короны и братом для короля. А яд, как известно смелым мужам — оружие трусов и женщин.»       Крик разгоряченных от ярости лордов в тот миг уже достигал потолка, но королева продолжила, не поднимая голос:       — Лорд Старк перед своей скорой кончиной говорил мне, что был бы рад обручить своего сына Рикона с принцессой Рейнис, мы долго рассуждали о том, как дорог нам королевский мир, а перед прощанием милорд поделился со мной одной вестью… Его мысли давно тревожила леди Алисанна Блэквуд, именуемая Черной Алис. Лорд Криган был близок с ней, но жениться не намеревался… Мне страшно даже думать об этом, милорды, но кажется… в смерти лорда Винтерфелла виновна она.       Очевидцы уверяют, что зал тогда роптал хуже, чем растревоженный улей. Речные лорды ополчились против северных, северные взвились против южных. Кто-то говорит, что король в тот миг был бел, будто пурга, что мела за окном и неотрывно глядел на свою королеву взглядом, которым можно расплавить металл и разрушить стены. Но в конце концов, это лишь людская молва…       Второй год зимы и второй год царствования Эймонда Таргариена начался, как и закончился — смертью. В Хайгардене на третий день после новолуния умерла вдовствующая королева Хелейна. Зимняя горячка унесла её меньше чем за два дня. Не помогли ни отвары, ни примочки, ни горькие снадобья. Весть о её хвори принесли в Красный замок после полуночи, и Король тут же отправился в твердыню Тиреллов на Вхагар, но успел застать сестру лишь в плену горячки и бреда.       «Ты кровью сыт — и закончишь кровью. Утопишь в крови их всех!» — будто бы сказала она, цепляясь в его рукав, но было ли это взаправду— никто не знает.       Как только тело принцессы, сестры, королевы, наездницы дракона, вспыхнуло под ненасытным пламенем Вхагар, похоронив королеву по законам Древней Валирии — Его величество тут же вернулся в столицу мрачен, будто тучи, затянувшие небеса. Вместе с ним в Красный замок прибыл и принц Джейхейрис с своей юной сестрицей и к концу того же злосчастного года мальчика, который после пережитых ужасов войны, смерти матери и кончины отца, перестал говорить — нарекли наследником трона.       Королева же Алисент, которая королевой давно не являлась, горевала по утерянной дочери больше, чем по двум утраченным сыновям. В конце концов, она после множества дней молений — приняла постриг перед Верховным Септоном и приняла имя Аллерия для вечного служения богам. А пять лет спустя умерла выхаживая больных черной оспой.       Когда Вестерос понемногу стал забывать лязг стали и рокот стражений, на перешейке в то время, началась иная война. После смерти лорда Кригана и казни молодой Алисанны Блэквуд горячо любимой в народе Алис, вражда застелила слепцам глаза. Где-то вскипела дюжина стычек и горстка сражений, но трон упорно продолжал медлить, не спеша пачкать чьей-либо кровью справедливую длань. Сомнение в верности Старков и шаткая верность Блэквудов не вселяла веру в их преданность Драконьим королям. А его величество был человеком настороженым в той же мере, сколь и опасным.       Вернемся же в стены Красного Замка. Там спокойствие тоже было натянутым, будто струна. Молодая королева казалась примером покорности и благочестия, но всё чаще тянула свою изящную ладонь к делам короны и короля. В то время воздух уже пах приближающейся весной, в залах впервые послышался тихий колокольчик детского смеха. Джейхейрис, Джейхейра, маленький, угрюмый Эйгон, который всегда был в шаге от короля, вместе с крохотной Рейнис резвились в натопленых горницах, играли резными драконами вытесаными из ясеня и чардрева. Настоящих у них — не было. Моргула предназначенного Джейхейре убили ударом копья во время штурма драконьего логова, Шрикоса, которого должен бы оседлать Джейхейрис изрубили топорами остервенелые мясники. Яйцо Рейнис, что было с ней в колыбели так и не проклюнулось. Но в своих играх и мелких шалостях юные принцы и принцессы не вспоминали о том, что заветные драконы не достанутся им никогда.       Беда случается, когда логово драконов пустует, но гораздо хуже, когда драконов в излишке, тогда их пламя способно сжечь друг друга до тла. Это и случилось на шестой год царствования короля Эймонда, в день именин принцессы Рейнис у ворот замка появилась она. Темноволосая женщина с вьющимися кудрями и глазами, будто горящие среди ночи факелы, её не могли назвать ни молодой, ни старой, ни красавицей, ни уродкой, но какая-то жутко манящая сила таилась в её зрачках. Она назвала свое имя, но впоследствии его никто так и не вспомнил. Но все помнили, как она вытолкнула наперед щуплого мальца с ясными, фиалковыми глазами в которых таился испуг и восторг разделенные напополам.       «Она велела, чтобы драконы забирали своего ублюдка вон.» — Рассказывал после начальник стражи, что нес дозор у ворот тем вечером. — «А после исчезла, словно и не бывало. Мы хотели и сарванца прогнать, но глаза у него были такие большущие… такие фиалковые… сразу видно, Таргариеновские глаза.»       Единственным свидетелем того, что сказал король увидев мальчишку на пороге своей горницы, был немой слуга, который скончался следующей зимой. Но свидетельств того, как королева упилась вином тем же вечером и покинула чертог под руку с Кристоном Колем едва ли держась на ногах — осталось множество.       Что же стало с мальчиком? Король его не прогнал. Стоило лишь взглянуть на серебристые волосы, на ясные глаза, слишком ясные, почти сиреневые — всё это вопило о происхождении, будто стая гиен, а мурашки на коже от взгляда проницательных глаз — не проходили. Малец позже сказал, что звали его Дэймоном. Матушка прижила его в Харренхолле в год начала конца Рейниры и родила, когда уже бушевала зима. Парнишке скоро сравнялось бы пять, ровесник принцессы Рейнис, он был выше почти что на две головы, задумчивее и в сотню раз молчаливей. Весь двор затаил дыхание, каждый знал, что королева Эллин уже не способна зачать дитя, а наследником трона обьявлен малодушный Джейхейрис, что после пережитого боится шороха и тени. Король призвал в свою горницу Кристона Коля и тот покинул её лишь с наступлением раннего утра. А Первым указом дня следующего Эймонд Таргариен признал бастарда своим и поселил в башне Мейегора.       Не стоит забывать и о юной принцессе Рейнис. Она заполняла нависшую пустоту в коридорах, залах, сердцах. Тяжело было не прикипеть к ней, к маленькой хохотушке, которая смеялась в тысячу раз больше, чем принцы и принцесса Джейхейра вместе взятые. Временами крохотные шалости девчушки пересекали тонкую грань подлости и добра, но никто, никогда по настоящему её не наказывал. Она была лучом солнца в нависшей пелене мрака, могла заставить короля выдавить скупую улыбку, а ещё умела добиваться желаемого. Всегда. Какой в конце-концов может вырасти девочка, которая купается в золоте, безгрешна в глазах отца и недостаточно хороша в глазах матери? Лучшие воспитатели, три поучающих септы, учитель музыки и танцев, куча компаньонок и слуг.       Когда принцессе сравнялось восемь какой-то пустоголовый остряк назвал её отрадой королевства, а после тут же лишился языка. В следующем же году на празднике урожая старый, вдрызг упившийся лорд спутал маленькую принцесу с другой, той что видел множество лет назад и нарекал Рейнирой — до утра он лишился замка, титула, головы. Вскоре после этого подмастерье кузнеца в вечернем сумраке погашенных печей спросил мастера, не повторится ли вскоре Танец Драконов? Мастер лишь посмеялся, а подмастерье к утру ожидала тюрьма.       Если до трех лет маленькая принцесса казалось тихой, слабой, болезненной крохой окруженной толпой кормилиц, то к пяти годам своей бойкостью она опережала принцессу Джейхейру, а к десяти своей отвагой могла обойти принца Эйгона. Король не чаял в ней души, и если кто-то сомневался, есть ли душа в его теле — понимали, что вся она заключена в маленькой Рейнис и королеве Эллин.       Правда, после появления в стенах замка мальчика с громким, режущим слух и память именем королева будто упала в глубокую бездну сна. Мало ела, почти не пила, исхудала, осунулась, но никто вокруг не посмел бы догадаться, как жарко она ненавидит бастарда и его мать, как отчаянно желает ему смерти и седьмой преисподней. Никто не знал, что ранит её милость больше, то, что мальчик живет под этим кровом, смееться в этих стенах или то, что маленькая Рейнис привязалась к нему верностью собаченки, почти следующей за ним по пятам.       Дом дракона наконец-то обрел призрачное ощущения покоя. Летний зной окутывал, убаюкивал, усмирял. Никто не думал о зиме, но многие думали о новой игре Престолов. И да сохранят боги того, кто в ней проиграл.       145 год от Завоевания Эйгона и пятнадцатый год правления Эймонда именуемого первым этого имени должен бы стать годом знаменосным в истории Вестероса. Годом празднеств, песен и пиров. Пятнадцатые именины принцессы Рейнис обещали отпраздновать турниром с сотней заморских певцов, двадцатилетие принца Джейхейриса и принцесы Джейхейры должно бы пройти ещё пышнее. Но смех превратился в рыдание, а радость сменилась горем. Смерть явилась плясать в чертогах, горницах и дворах… »       Старик поднял голову, возвел блеклые глаза к тусклому небу, рассвет близился, солнце вот-вот прорежет грузные облака и превратит мир в цвета алой яшмы и густого пурпура. Правление Эймонда Таргариена звали танцем под небом цвета стали, но что-то внутри старика твердило, что небо вскоре окрасится в густой и кровавый.