Танец под небом цвета крови

      Удар выбил воздух из груди. Следующий подсек поджилки, третий с размаху врезался в бок и не оставил шансов. Через миг земля ушла из-под ног. И Эйгон проиграл.       Который раз за день? Второй или тридцать третий? — Неплохо. — крепкая, жилистая ладонь сжимает его предплечье и помогает подняться.       Помогает? Или вздергивает на ноги как нашкодившего щенка? Будь на то его воля — Эйгон остался бы в раскаленном от солнца песке двора на бесконечную вечность, но ему опять подают в руки меч и тело безсознательно принимает знакомую стойку.       Удар. Подсечка. Неудавшийся разворот. Этот бой больше походит на охоту. Хищник загоняет кролика в снасть, но Эйгон может лишь пятиться. Чтобы попробовать отвести удар нужно прекратить пьялится на камень инкрустированый в глазницу— но перед этим Эйгон бессилен. Беспомощность— вот всё, чем наполнена его голова, залита до краев, замурована. Ещё удар. Такой силы, что мелкая галька тренировочного двора заскользила прямо под сапогами. И он упал. Повалился на спину, содрал кожу на ладонях, ощущал, как наливаются кровью парочку ссадин на спине. — Старайся лучше. — Снисходительно бросает его Величество, как кость собаке, протягивая затянутую в перчатку руку, но Эйгон не хочет её принимать, король загораживает ему солнце. — Да, ваше величество.       От череды бесконечных тренировок болит тело, ноет так, будто кожу вывернули наизнанку, а после опять одели на кость. Кто-то говорит, что это необходимость, но Эйгон знает — всё это игра в «сломи его». — Ты не должен быть мешком для битья. — Король треплет его по плечу, выдавливает скудную улыбку. Прячет ненависть, как умеет, ну и пусть… Эйгон знает насколько сильно он его ненавидит. Настолько же, как его мать? Или настолько же сколь отца? Угадать временами сложно.       Временами ему кажется, что он был создан не для меча, злой шуткой было то, что нарекли его в честь Завоевателя, а может в честь пьяницы, который украл у матушки трон? Как бы то ни было с письмом и чтением он управляется гораздо лучше. Теперь он любит теряться среди тысячи заполненых рукописями стелажей.       А когда-то Эйгон любил глядеть в небо. Там была такая бездонная синева и тучи грузных облаков плывущих на запад, подгоняемых упорным ветром. Смотреть на облака он тоже когда-то любил. Глядеть и представлять в них тысячи невиданных зверей, огромных медведей, изящную лань, пугливую олениху. Можно просто прикрыть свинцовые веки и тихо воображать. А рядом будут стоять Люцерис и Джоффри, отец вместе с матушкой… Нет, об этом лучше не вспоминать.       Лязг стали долетал из двора и с разгону врезался в уши. Его милость стал в пару с Джейхерисом? А может с Деймоном? Тот ещё мал, но уже чертовски хорош. Лучше Эйгона. Может, потому что его не ломали. Не вколачивали в голову, насколько безумной была его мать. Но как бы не старались все они — он всё равно вспоминал её только плачущей. Особенно в тот вечер, когда им помогли бежать, в ту ночь, когда их схватили у берега Черноводной. Вокруг рушилась кровля и дико ревело пламя, но ярче всего пылал сапфир цвета лазури в пустом глазу.       Книга на коленях осталась закрытой. Какое-то мейстерское чтиво на тысячи долгих страниц. Он заполнял ими собственную пустоту и ущербность. Иначе на месте той пустоты мог поселиться гнев или того хуже — ненависть. А ненависть часто калечит людей — так случилось и с матушкой и с отцом, образ которого почему-то размылся в памяти. Гораздо дальше способен довести ледяной расчет, стальное спокойствие, горячая месть в тысячи раз преснее холодной.       Эйгон смывает пот с лица ледяной водой налитой до краев бочонка. Лишь бы стереть с себя жар и озноб и те мысли, что заползают в голову, будто лукавые крысы. Он — королевский оруженосец. Поэтому тут же подносит его величеству кубок не смея подвести глаз или поднять тяжелую голову. Если их взгляды пересекутся — всё пропало. Лазурный сапфир в глазнице вгрызется в Эйгона коршуном, перестанет быть детским кошмаром, станет ужасом наяву. — Передай сиру Кристону — голос короля низкий, скребущий душу за ребрами, — что я хочу видеть его в зале малого совета через час.       Эйгон всегда его понимает. С полуслова, с малейшего изменения в голосе, ему хочется изучить Эймонда Таргариена до краев, лишь бы найти достаточно слабое место, трещинку для удара. Он коротко кивает и идет сквозь все ещё пустующий двор стараясь не ежиться от отзвуков проклятой стали. Его место, должно быть, среди высоких башней Староместа, в окутанной пылью и тайной цитаделью, там бы на шее его красовалась другая цепь, из меди, серебра и бронзы — не незримая петля узника. Ворот дублета давил на горло, чересчур тугой, чересчур добротный, отшитый тоже по милости короля. И сердце его ещё бьеться — по королевской воле.       Чтобы попасть в башню белокаменного меча нужно миновать септу, конюшни, крытый двор и парочку мостов над глубоким рвом, но Эйгону больше по душе красться садом. Тут меньше злых глаз и кривых улыбок, акации пьянят сладостью и поневоле заставляют чаще дышать. А ещё тут чудно видно небо. Здесь его не закрывают высокие шпили башен и тени черепичных крыш. Только деревья. Хор громких птиц. Акации. И Приглушенный всхлип под кустом раскинувшихся по бокам ив тихий настолько, что сперва Эйгон думает, что показалось.       Он идет на голос, осторожно обогнув маленький, крытый павильон уложенный белыми плитами, но перед глазами уже вырисовывается жутко знакомая тень. Мгновение Эйгон стоит за деревом взвешивая, глядит, собирает рой кишащих под черепом мыслей. Решается. Нужно лишь потревожить сухую веткку чтобы дать о себе узнать. — Джейхейра? — со спины не видно лица, но видно мягкий овал плеч, длинные, вьющиеся волосы в которых золота на добрую половину больше, чем платины и серебра. — Эйгон, боги…— в первый миг она похожа на испуганую голубку, так же срывается с места, торопливо смахивает соленые ручейки с глаз. Слишком поздно, те уже прочертили алые дорожки на бледной коже. В этот миг она похожа на воровку, которую внезапно поймали: прячет глаза в ворохе светлых ресниц, нервно кусает губы. Кажется, ещё мгновение, сорвется с места и убежит. Вправду, убежала бы, если б не пышный подол громко шуршащих юбок.       На её незатейливом лице читается всё: испуг, разочарование, совсем неприкрытая горечь. Читать её легче чем половину мейстерских книг, в ней на противовес им в сотню раз меньше скрытого смысла. Он бы пожалел её, если бы не помнил. О, но он помнил всё. В особенностью то, чьей дочерью была та, что звалась Джейхейрой Таргариен. Девчушка младше его на два года, но, кажется, будто на целую жизнь. — Ещё рано, а ты без служанок и фрейлин, проводить тебя к башне Мейегора? — учтивости в нём больше, чем искренности в сотню, если не в тысячи раз. Но оно того стоит. Сложно строить кирпичики лестниц, что когда-нибудь, может-быть, вознесут тебя вверх. К трону? Дурацкая мысль.       Тишина держится между ними меньше мгновения. Её бесцеремонно обрывает чей-то сдавленый всхлип. Вместо ответа — Джейхейра плачет. Как и всегда, она вовсе не боится показаться кому-то слабой. Заливается слезами и задыхается от них же царапая кожу краем ногтей. Кожа за мгновение становиться густо пунцовой, приобретает отвратный оттенок, но ей, кажется, всё это нипочем. Она и дальше рыдает, будто глупая девчушка, а не благородная леди в возрасте которой уже положено научиться себя нести. Её слезы вызывают в нём не жалость — скорее крохи призрения. Он пытаеться улыбнуться ей — но улыбка его всегда тонкая, невыразительная линия и на душе от неё ни холодно, ни тепло. Умел ли он когда-то улыбаться искренней? Гораздо удобней каждый раз надевать маску пустой отрешенности на лице. — Что стряслось, Джейхейра? — Эйгон подступает ближе, осторожно протягивает ей платок с вышитой каймой. — Тебя кто-то обидел? — Если это так, то тому несчастному к вечеру не снести головы. Эта девчушка слишком напоминает королю его сестру. Любимую сестру, ведь имя другой он не считает нужным даже помнить. — О семеро… — слова теряются, тонут в потоке слез. — Эта гнусная девица, да проклянут её боги! Мерзавка!       Эйгон сделал пару неверных шагов, осторожно уложил руки на плавный, покатый изгиб мягких плеч, попробовал удержать её трясущиеся от рыданий руки. Её бы обнять, или просто прижать груди, ведь так должны поступать истинные братья? Но даже это движение ему непривычно. Хочется скрыться где-то в омуте древних книг.       Сухая ухмылка сама проложила дорожку на губы. Виной всему гнусная девица… ну что уж тут… С этим никак не помочь. Эта гнусная девица — истинное пламя, никто не посмеет с этим спорить. Ею восхищается каждый, пока руки не обожжет. Некоторые глупцы и вовсе добровольно входят в горящую стену жара. «Рейнис» — одно её имя звучит уже как нечто сулящее верную гибель или медленную смерть на костре. Королевская дочь, изящное, облаченное в броню из корсета и тонких шелков чудовище, суть которого мало кто понимает… Эйгон вот понимает, но что с того? Забавно глядеть, как другие летят на пламя вот и всего, после веселье кончается. Остается привычная оскома от себя самого. — Она виновна, Эйгон… Это она вскружила голову Джейхерису, она завладела его умом, а после и сердцем. А потом бросила! Оставила как собачонку посреди улицы. — её дурацкое выражение на лице сменилось гримасой гнетущей боли. — Я была предназначена ему! с самого рождения! На пиру в этом году король обещал мне объявить весть о нашей помолвке. Но эта змея! Она уничтожила всё! — Печально...— мрачно протянул Эйгон убрав лепесток акации затерявшийся в её кудрявой голове, но Джейхейра не слышит. Она слишком занята горем, что подкосило её крохотный, маленький мир, подмыло у самого основания. Имя её ненастья такое короткое, такое звучное, выразительное, что тут же врезается в мозг иглой.       Эйгон стоит мгновение. Водит глазами по синему небу, почти неосознанно перебирает кудрявые локоны рыдающей в объятьях Джейхейры.       Глупец же Джейхерис, если на что-то надеялся. Хватит лишь одного взгляда чтобы понять, что Рейнис способна лишь утянуть ко дну. Что ж, с него станется. Наивности и дурацких порывов в нём всегда было больше, чем в прочих. А ещё заносчивости, гордости, благородства, всех дурацких, безумных черт которыми столь часто страдают наследники трона. — Ненавижу её, ненавижу — твердида Джейхейра. Но Эйгон знает, что ненависть — не соратник, и довольно плохой боец.