Танец под небом цвета крови

Узкое окно выходило на север, где небо никогда не бывает чистым. Здесь даже звёзды казались бледнее, как кожа у мертвеца. Мейстер, чьё настоящее имя давно истерлось из памяти, стоял у окна, сжимая перо в руках. Он уже много лет был лишь тенью того человека, которого можно узнать. Крючковатые пальцы дрожали  совсем не от старости, а от воспоминаний, что роились в черепе, как мертвенные мошки. Его глаза, потухшие, темные и уставшие, смотрели куда-то вдаль. В этой келье не было места надежде. Здесь рождались тайны, здесь умирали истины. И всё, что оставалось – это мрак, тяжёлый, давящий, словно всё вокруг было гробом, куда живого человека замуровали заживо. Тьма заполняла келью, как вода затопляет трюм подбитого корабля. Стены из серого камня  сырые, исчерченными древними трещинами, как морщины на лице старца, который за долгий век повидал слишком много. Казалось, даже воздух здесь невыносимо тяжел, в нём лишь разложение и время, которое застыло тут, словно муха в паучьей сетке. Потолок слишком уж низкий, помещение — крохотно, но заполнено утварью ровно настолько, что ощущалось удушье. Книги в стопках пропахли смертью — не свежей, а застарелой, как могилы древности, затерянные между страниц. Кожа переплетов потрескалась, чернила давно поблекли, но в тишине казалось, что страницы всё ещё шепчут тайны. Человек был худой, почти прозрачный, будто слепленный с тонкого воска. Кожа казалась натянутой прямо на череп, а редкие волосы свисали мёртвыми нитями. Звенья мейстерской цепи потускнели уже давно, даже металл не выдержит тяжесть времени. В углу чадил факел, бросая на стены дрожащие отсветы, как будто призраки скрывались в укромной тени.  Впервые он вознамерился стать мейстером циталени в неполных семь, после в полных четырнадцать, но ему не позволили. Другая у него тогда жизнь была, сказать по правде — собачья. И он бы рад сменить укороченый поводок на железную цепь, но ему ковали другую судьбу. В изумрудах, шелках и бархатн. С тех пор прошло много лет… Он не думал, что это случится, но здесь, в Цитадели, ему удалось отыскать покой и некое утешение. Тот, что приходит лишь после разрушения всех иллюзий. Его звали Эйгоном, Эйгоном Таргариеном — так назывался король, что сидел на Железном троне. Но мейстер за множество лет ни разу не стал его применять. И теперь это имя казалось ему пустым звуком. С тех пор, как Миссария вытащила его из ловушки Красного Замка, он потерял всё — власть, титул, семью — и обрел только это: уединение среди книг, где он мог наконец понять, что всё это значило. Перед ним лежал лист пергамента, ещё не начатый, чтобы начать — нужно опять всё вспомнит. Он опустился на старый стул и кривоватым, вовсе неровным почерком, начал историю той войны, которую все будут помнить как Танец под небом цвета крови. Мейстер макнул перо в крохотную чернильницу, и капля упала на стол, растекаясь, большим пятном.  — В конце-концов, мы все получили то, что желали, — начал он, его голос был слаб, хриплый и еле слышен . — Хоть наш путь и был тернист и полон крови. — воспоминания были кинжалами, вонзавшимися прямо в душу. — Мы бились за то, что казалось нам важным. Кто-то за месть. Кто-то за страсть. Другие — за спесь и алчность. За власть. За право быть первым. Он снова остановился, его руки дрожали, но он крепко сжал перо в пальцах. — Что-то забыто? Ах, да... Тщеславие и уязвленное самолюбие. Мы считали, что правим судьбой, но, на самом деле, это она правила нами. Мы танцевали, как куклы на ниточках, под музыку, которую сами же и сложили. В тот год небо кровило яшмово-алым ливнем, а в залах и горницах Красного Замка смерть танцевала на забытом величии и костях. Эйгон опустил голову, его глаза блестели от слёз, но не от горя — от усталости. Он продолжал писать, едва ли осознавая, что его слова — исповедь, крик старика. — Короли умирали, королевы падали, дома горели, а реки становились красны от крови. Мы были готовы пожертвовать всем ради целей, но, достигнув их, так и не  поняли, что они не стоят уплаченной цены. Его голос дрогнул, но он продолжал: — В конце концов, мы не оставили ничего, кроме пепла. Короны превратились в прах, а гербы — в пустые узоры на древе. Всё, за что мы сражались, оказалось пустым, как и мы сами. Он замолчал, опустив перо. Последняя строчка осталась незаконченной, и он застыл тихо всматриваясь в неё, пока свет факела не начал угасать и меркнуть. В голове звучали голоса прошлого, имена тех, кого он потерял, кого убил, и тех, кого предал. А после тех, кто предал его тогда. Больше часа, не пошевельнувшись, просидел он так, пристально глядя на пустую и мрачную келью, не шевелясь. После опять взял перо в усталые пальцы. —  В этой войне не было победителя. А проигравших были тысячи. Пусть это будет уроком для тех, кто придёт после нас. Но я знаю, что они не будут слушать. Они никогда не слушают. Он закрыл окно и тихо вернулся к столу. Последняя строчка на желтом пергаменте не была окончена точкой.