Танец под небом цвета крови

Если бы ей давали перо за каждого мужчину, который поклоняется благочестию и при этом творит все, что ему заблагорассудится, со служанкой, что стелит ему постель, то Гвен бы давно отрастила крылья и улетела отсюда. Далеко-далеко, туда, где никто её не узнает, никто ни за что не обидит. Мать назвала её Гвиневра, красиво, только вот все зовут её Гвен. Поначалу она служила ещё королеве Эллин. Дурная была всё же женщина, не капризная, но избирательная, не тщеславная, но всё же заносчивая. Хорошо ей жилось тогда, а сейчас даже вспомнить нечего. А после всё изменилось, как ночь сменяет сияние дня. Королева стала изменницей, а Гвен дрянной поломойкой. Тогда Красный замок пал. Сначала перед одним королем, после перед другим, а теперь вот и перед их королевой. Но Гвен помнит её и девочкой, и молодой принцессой, та всегда казалась ей мерзкой, чересчур избалованной стервой. Таких, как она жизнь наказывать лишь должна. Но её вот — опять подняла на саму вершину. Теперь Гвен казаны не драит, драит покои своей королевы, подает воду ей для купания, разводит огонь в темной душе очага. Холодно. Боги, как холодно. Зима в этот раз, должно быть, будет суровой, не пощадит и мороз. Гвен тяжело вздохнула кутаясь в серый плащ. Бледная и веснушчатая, поцелованная летним солнцем. Звук септонского гимна разлился вокруг, как нахлынувшая волна, укрыв мурашками шею. Елеем заполнив уши. Гвен стоит у колонны, в восхищении распахнув рот, но сама пока даже не замечает. Ей едва минул уж двадцатый год. И о Боги, она никогда не видала такой распрекрасной свадьбы. Хорошая свадьба — пусть и не столь многолюдная, лордов совсем не много, да и те, будто сидят на чеку — но дух в груди всё равно замирает, мечты выползают наружу. Она не могла отвести помутневшего взгляда от Рейнис, чертовка сегодня удивительно хороша, будто сама небесная дева сошедшая вниз с алтаря. Та, казалось, сверкала в пышном платье из густо багряного шёлка и темного серебра. Казалось, сама кровь драконов растеклась по роскошной ткани, да ещё бы, его шили десять портних не отличая ночи от дня. Рядом с ней, словно высеченный из камня, стоял Кайл Мартел. Высокий и статный, а главное — вечно улыбчивый — а это значит, что непременно добрый, хорошо ведь это для короля. Прошлые вот вовсе не улыбались, король Эймонд, твердят — не умел этого отродясь, Эйгон — боялся, а улыбка его величества Деймона — была будто звериный оскал и оскал этот до сих пор снится Гвен ночами. Она осторожно утирает слезу скатившуюся будто-бы невзначай. Гвен не видала ещё столь красивой, удачной пары. Разные, совершенно, как свет и ночная тьма. Но как хороши, когда вместе шествуют вдоль семигранной септы под пристальными, разбирающими на куски взглядами. — Счастливые. — прошептала сама себе, изнемогая от зависти. Как не завидовать? Оба выглядят так, словно предназначены друг для друга богами. Каждый шаг — грациозен до тошноты, каждый взгляд — безупречен, пропитанный лаской. А когда принц осторожно взял за руку Рейнис, словно поганка создана из чистого хрусталя, Гвен едва ли не задохнулась от жгучей обиды на жизнь и существование. «Счастливая дрянь, — думала Гвен осматривая невесту. — Как ей быть несчастливой?» — Смотришь на них, как дура. — каркнули позади и Гвен нехотя, но всё-таки обернулась. Старая нянька стояла неподалёку, опираясь на кривую и кострубатую трость. Лицо было высечено морщинами, глаза — острыми, будто лезвие от кинжала. — А что же мне, не смотреть, коль охота?! — Глупая девка. — прыснула в ответ та.—Видишь то, что тебе позволено. А я то знаю… Рейнис с детства чудесная лицедейка, умеет нарядить в шелк даже самую гнусную ложь и не покраснеть при этом. Гвен тихо фыркнула брюзжанию злобной старухи. Да что смыслит эта глухая карга, такое не отыграть, не хватит никому силушек. Вон как смотрит она на него — счастье льется через края. А дрянь эта такого отнюдь не заслуживает. Сколько беды натворила… Когда Рейнис и Кайл подошли к алтарю, тишина, заполнявшая зал, казалась слишком густой, словно даже воздух застыл от предвкушения радости. Свет свечей едва ощутимо дрожал, будто сам боялся коснуться этих каменных сводов, пропитанных древностью с запахом ладана. И в этот миг тишину прорезало нечто. Сначала едва уловимый треск, почти как шёпот далекого ветра. Но затем этот треск стал громче, глухой и протяжный, будто сам камень над головой устал держать свой собственный груз сквозь века. Все головы поднялись, глядя вверх, к сводам, скрытым в густеющем полумраке. В темноте, где едва угадывались очертания витражей, раздался хруст, отчетливый, резкий — острый, как переломанная внутри кость. Осколок — крошечный кусок разноцветного стекла, пропитанного временем и годами, — глухо ударился о алтарь и раскололась на две равные, совсем отдельные части.

***

Ткань платья шуршала, как предпоследний стон, струилась вниз растекаясь кровавым пятном. Красный и черный. Огонь вместе с смертью. Так просто, так ясно, так обречено. Всё было словно в густом тумане, и каждое движение, каждый шаг вперед казался борьбой с собой. Рейнис стерпит и пусть это будет последний раз, когда она склоняет перед ним голову. Мало гостей, ещё меньше лордов —только тени — немые свидетели этого дня. Пусть и так, у теней хотя бы нет шепотков и этих сальных, пропитанных жаждой взглядов. Не счастье все они делят, а власть, почтение, трон. Её королевство. Почем зря, все непременно подавятся, не сглотнут даже крохи от оторванного куска. Когда клятвы были даны — клеть захлопнулась щелкнув засовом. Когда здравицы были сказаны — в замке провернулся ключ. Когда танцы были отплясаны, гости пьяны, а полночь неумолимо близка — пути назад замело вьюгой, занесло снегами. Быть может, его и не было никогда вовсе. Какое-то охмелевшее рыло глухо прокашлялось, и единственное, чего желала в этот миг Рейнис — заткнуть его навсегда. Вырезать язык, перерезать голосовые связки, вогнать кинжал в горло. Лишь бы он умолк. На этот вечер. На всю жизнь. Навсегда. — Пора бы, кхм. — в ушах прерывчастый звон улюлюканья, грязного смеха с бранью. — Пора бы сопроводить жениха и невесту в покои. Дать им время натешиться уж друг дружкой после столь тяжелого дня. То тут, то там, взревел одобрительный хохот и толпа разделилась на части приближаясь стаей оголодавших шакалов. Ногти вонзились в ладонь и случилось это гораздо прежде, чем восторженный вихрь подхватил её и унёс. Гораздо раньше, чем она уловила взглядом девиц, что окружили Кайла, а он, шутливо дразнясь ухмылялся им, будто разнеженный кот. «Терпи, терпи» — повторяла сама себе, когда роскошная ткань разошлась по шву под чужими, липкими пальцами — «Терпи, терпи до конца, кто вытерпит — тот победит». «Хищные пальцы сцепились на её горле, вжали в хлипкую стену напротив, принялись сжимать подол платья раздвигая нагие бедра, поспешно пытаясь расстегнуть ремень скрепленный на поясе. Липкие губы дотронулись к виску, шее, медленно приложились к щеке. Только вот этот сон совсем не желал прекращаться, грубые пальцы скользнули по внутренней стороне бедер.» Она дышала. Прерывисто, часто, пытаясь сморгнуть кошмар, стараясь удушить память. Нет, никто этого не замечал. Всем было до одури весело, всех вскружило пьяным дурманом. Лишь ей хотелось свернуться в углу и кричать, выть раненым зверем, лишь бы заглушить всё сознание. «Терпи» Это не тот день, это не то время. Это не жадные лапы озверевших бродяг. Это не блошиный конец. Она в своём замке. Все они — в своём праве. «Терпи. И пусть день этот будет последним из тех, что тебя искалечат» Весь мир кружился, хохотал и тешился громко вопя. Рейнис тоже хотела вопить, от страха сцепившего пальцы на шее, от вереницы знакомых лиц, которые все до единого казалась оскаленными, звериными. Всё растворилось, будто сахар растаявший в кипятке. Она почти не помнила витиеватую лестницу, что змеей вилась вверх ведя к опочивальне. Не слышала едких насмешек, похабного смеха и смрада хмельного дыхания. Ничего. Только пальцы. Чужие, гадкие пальцы от которых тело сводило судорогой, от которых немела душа. — Достаточно, благодарю вас. Дальше мы управимся сами. — звонкий, раскатистый как морская волна, во время прибоя, голос. Довольный смех Кайла. Добродушный, легкий и давящий всех, будто могильная плита. Такому не возражают. Такого стоит бояться, иначе змея укусит и впустит свой темный яд. — Моя милая женушка так юна и стыдлива, не стоит больше её смущать. Они слушаются. Как ягнята ведомые и беззащитные перед зубами волка. Оставляют покои, закрывают дверь с скрипом вскрывающим грудь, разрезающим ребра. Позволяют хищнику позабавится, возложив перед ним его дичь. Ну и пусть. Пусть каждый из них думает ровно так. Рейнис знает, если он впустит свои зубы в неё — подавится, задохнется собственной кровью засыхающей на губах. Эта ночь теперь их. Темная, вездесущая, страшная. Даже тьма расходится кружевами, а по углам дрожит. Дрожит весь мир перед зрачками Рейнис в ощущении, что эта ловушка, которую сложно открыть не изранив пальцы до крови. Когда он опустился на край кровати её сердце забилось значительно медленней. Он не должен учуять страх, сегодня ему им не упиться, не одурманиться. Пусть рыщет. Пусть выискивает её слабости, мелкие трещинки, пока солнце не обозначит начало нового дня. Этот брак, этот день растянувшийся будто вечность и так отнял у неё в сотню больше, чем она готова была отдать. Всё вокруг было темным, затянутым полумраком, лишь очаг хрустел хищно и жадно поглощая свои дрова. — Безупречно. — выдохнул Кайл ослабив ворот распахнутого дублета. — Вот только оскома теперь от этих жеманных улыбок. И от слов. Может рот бы прополоскать? Прополощи. Промывай сточной водой и раствором селитры с цикутой. Выверни себя наизнанку, а после опять промой. Степенно и медленно, без спешки и жалости. Потом уходи. На случай этот у Рейнис припрятано лезвие, маленький, смертельно острый кусочек метала, который вскроет кожу, оставит метку на простыне, пустит первую кровь в их злополучном союзе. Он не дождался её ответа. Нетерпение — вот его отличительная черта. Ожидание ломит его, рвет, как мясник сухожилия. Кайл без слов осушает весь кубок с вином. Каменные стены, густые тени, вой зимнего ветра за плотно закрытым окном. Рейнис стоит у кровати, всё ещё не решаясь ослабить тесемки на платье. Тяжёлый шёлк и золото тянут вниз, на дно, в самую преисподнюю. — Это было нелепым фарсом. — И всё же, ты держалась удивительно хорошо. — Это всё ради зрителей, — сказала она, повернувшись к нему лицом. Огонь забавно бросал тени на его ухмыляющееся очертание, на темные, выразительные глаза в которых зрачков различить почти невозможно. — Значит, ты уже вовсю взялась играть свою роль? Хорошо. Это нам пригодится, лорды любят сладкие представления. Он придвинулся ближе, но его приближение было не быстрым, а плавным, будто движение зверя изготовившегося напасть. И ни капли не сомневавшегося в удачи. Он окинул её долгим взглядом — будто всё в ней теперь было уже его, всё принадлежало его тщеславию и самолюбию. Рейнис хотелось сжаться в комочек. Слава богам, удержалась. — И какова роль отведена тебе, Кайл? — тихо спросила она — Твоя маска благородного короля скрасила тебя этим вечером. Кайл рассмеялся — коротко, резко, как будто её слова его опять позабавили. — Маска? — повторил он. — Нет, Рейнис. Это не маска. Это я. А вот ты… — он прищурился. — Ты так старалась выглядеть безупречно прекрасной, что даже перестаралась. Я всё видел. — Правда? — её голос прозвучал резко. — Что же ты видел? — Девочка, которая так мечтала о троне, но не знала, какой же будет цена, — слова как ледяной нож, резали глубоко, медленно, но глубоко. — Хватит. — Вправду хватит. Я не собираюсь пререкаться с тобой всю ночь. Я и ночь с тобой проводить-то не собираюсь. Мне всего лишь нужно…— его голос пронзил её мысли, вонзился будто игла. — Полоснуть себе палец кинжалом и дождаться, пока простыни вберут кровь? Ты не невинна, Рейнис. Думала, я не знаю? Он знал. Что теперь? Подарить ему злую пощечину? Изобразить оскорбленную дуру? Броситься в ноги и беспристрастно молить? Ни за что. Пусть потешается, сколько влезет. Но когда Кайл произнес слова, которые, казалось, должны бы обрушить всё, что она когда-либо строила, Рейнис ведь поняла: ему всё равно. Для него это не было делом чести. Чести и вовсе нет места в Дорне. — Кто был твоим первым? Не братец ли твой бастард? — язвительно тонко усмехнулся ей он, а она не в силах ответить старалась спрятать глаза. Проклятье, это ведь не поможет. Это было не так. Но слова не пришли. Рейнис смотрела в его глаза, как в бездну, в которую никто не смел заглянуть без страха. — Нет, — выдохнула она, — но это едва ли твоё дело. Пальцы вели свою собственную войну. Сначала тесемки, после шнуровка на корсаже, теперь ткань ослабла. Вот, одно неверное или выверенное движение и весь шелк свалится на пол. Страшно? Конечно страшно. Остаться перед его взглядом ни с чем, открытой, как распахнутая книга. Пусть глядит. Пусть оценивает всё, что выиграл за этот день. Шелк падает вниз. Тихо, как осторожный выдох. Её ключицы, грудь, ребра и всё, что ниже — открыто в тусклом свете, достижимо прямо на расстоянии вытянутой руки. В его глазах не было ни удивления, ни хоть капли разочарования. Он лишь ухмыльнулся, как зверь учуяв, что добыча ослабла, а значит всецело его. Осталось немного — взять. Взять среди мрачных теней, среди давящей тишины, среди бездны этой постели. Взять и присвоить тело. Вкусить свой выигрыш сполна. Кайл лениво приподнимается с кресла. Лениво обходит её, как хитрый, но сытый кот. И целует её. Коротко. Сухо. Небрежно. В лоб, как маленькую девчонку, глупышку не отличающую ночь ото дня. И извлекает кинжал полоснув себя по ладони. — Ну, раз ты не невинна, а я — вовсе не твой герой, — сказал Кайл, с лёгкой, но слишком зловещей усмешкой. — Силой я никогда не брал даже шлюх. А значит, могу оставить тебя в покое. В конце концов, спать с шлюхами гораздо приятнее, чем делить постель с женщиной, которая хочет всадить в тебя нож. Он не сказал это с яростью, даже жалость не омрачила лицо. Нет, это была лишь констатация факта. И это её укололо и почему-то задело. Рейнис почувствовала, как сердце забилось быстрее. Не с ним. Не с этим человеком. Она не могла позволить себе быть одной из многих. Она, которая всегда была единственной для всех, не могла стать в один миг — ничем. — Ошибаешься, — её голос был твёрд, как камень. Она подошла к нему ближе, глаза сверкнули огнём в полумраке. — Я всегда была единственной. И ты не тот, кто сможет изменить это. Он ответил не сразу. Лишь немного задумавшись, он смотрел на неё, но взгляд был скользким, как тень. — Пора привыкать, золотце.— Его глаза не скрывали холодной улыбки, а её душу охватила клещами тёмная пустота. — Единственной и всегда первой ты была для своей матери и отца, и для Рикона Старка? Даже не для бастарда Деймона. Не строй обиженную мордашку. Завтра нам предстоит провести совет и отыграть влюбленную пару. Алое пятно расползается на простынях. А всё, что осталось ей — глядеть распахнутыми глазами. Он ушел, а она так и осталась стоять. Нагая. Без роскошного платья и полупрозрачной сорочки. Рейнис была готова дать ему всё это, будто милостыню. А этот подлец — не взял.