Танец под небом цвета крови

      Она поставила свечу ко всем алтарям. Воину, чтобы послал её лорду-отцу силы в грядущем бою. Кузнецу и Отцу, чтобы подарили им стойкую твердость и веру. Старице, дабы та осветила им путь. Деве, чтобы была к ним добра и милостива. И матери, чтобы… руки скользнули вниз очертив вздувшийся живот… чтобы дитя задержалось в её слабом чреве.       Лейна поднялась осторожно, подобрав складки юбок и неуклюже расправив подол. Дитя пнуло её изнутри, безжалостно и жестоко. А к горлу опять подкатил комок дурманящей тошноты. Она осторожно прижала к губам платок, торопливо поспешила покинуть своды замковой септы. Боги глядели ей в спину, погливо дрожал огонек недавно зажженной свечи. Тонкие гимны септонов лились пропитывая пол и стены.       На ступенях её со всей силы хлестнул морской ветер, трепая волосы и обвеивая лицо. Боги праведные, ей вовсе не стало легче. Она скрючилась вдвое являя всему миру то, что едва ли сумела съесть утром. Какая нелепость, какой позор. Лейна ощущала, как к ней липнут чужие взгляды, как все краски за миг покидают лицо. — Леди Лейна! — служанки уже подхватили её, но она сама казалась себе мешком, грузным, отекшим, безвольным. — Мейстер наказывал вам отдыхать, вы зря поднялись с постели. — Мне нужно… — тяжело прохрипела она, утирая рвоту с краешка рта. — Нужно молиться да бы боги сжалились надо мной.       Та, что была постарше убрала ей волосы с лба, зароптала над ней как заботливая наседка. А потом её вновь отвели в покои и снова заперли там, оставив с страхом и с дурнотой, с грудой не начатой вышивки платков и бархатных гобеленов.       Лейна устало падает в кресло, хотя не прошла и половина серого дня, дни теперь и вовсе кажутся вечностью. Ещё несколько лун назад она порхала по коридорам Красного замка и лучилась собственным счастьем. Сейчас же… бродит, будто серая тень между стен родного Дрифтмарка в те краткие мгновения, когда дитя внутри не мечется, а ноги способны её нести.       Ей страшно. За отца, за себя, за растущий живот, за то, что уже чертову дюжину дней не имеет вестей от Эйгона. За весь свой сказочный мир, который внезапно начал припоминать преисподнюю. За корону, которая лежит спрятанной у неё в сундучке и Лейна не знает, оденет ли когда-либо её на волосы.       Где она согрешила? Где слвершила ошибку, что сейчас разрушила всё? Она ведь была покорной, не чета взбалмошной, через край избалованой Рейнис. Она ведь была послушной, хорошей королевой, чудесной женой. Она ведь…       Со стороны крепостной стены послышался горн. Пронзительный, громкий звук забрался ей внутрь ломая сплетение ребер, стянул все жилы узлом. Неужели… Неужели под их крепостными стенами разбили лагерь дорнийцы, неужели батюшка проиграл?! — Нет… — шепчут пересохшие от ужаса губы — Нет! Нет! Нет! — голос срывается на вопль и всхлип. — Нет!       Служанки стаей вваливаются в покои. А Лейна пятится забиваясь в угол, будто пугливый зверек. Пытается заслониться от злого мира тоненькими руками. — Тише, миледи, тише. Ваш отец прибыл домой. — Домой? — она удивленно глядит на мир заплаканными глазами — домой.       Уже через час она стоит перед дверью отцовской горницы. Знает, что выглядит плохо, глаза покраснели, кожа сухая, тонкая, волосы растрепались и спадают соломенным водопадом. — Отец! — ей так хочется повиснуть на его шее, но сейчас это будет выглядеть глупо и до одури неуместно. — Лейна… — отец устало выдыхает почти не задерживая на ней взгляд, будто один её вид делает ему больно. — Там тяжело, Лейна, но уверяю тебя, мы справимся.       Она кивает глядя на него с обожанием крохотного щенка, как всегда безукоризненно, слепо ему внимает. — Ты прибыл чтобы меня повидать? — Нет, Лейна, меня привело другое.       Ей внезапно сделалось тошно и страшно. Стайки мурашек побежали по холодной спине. — Что же тогда? Я… Я не понимаю… — Эйгон, милая, я привез его сюда.       Мир застыл, заиндевел, будто погружаясь в глубокую патоку, пока она осознавала смысл озвученных слов. А после рассмеялась, захлопала в ладоши, будто девчонка. — Я хочу его увидеть, отец, я хочу! — впервые за множество дней её глаза заискрились. Она должна увидеть его, может, так ей будет немного спокойнее. — Потом, милая, потом. — убаюкивающе начал отец поглаживая ей плечи. — Ты обязательно увидишь его чуть позже, а сейчас ступай. Тебе нужно отдохнуть. Не мешай мне решать вопросы нашего короля и его государства.

***

      С детства ей долго твердили о том, что нужно быть хорошей, прилежной девочкой. Лейна верила взрослым безропотно, а значит была таковой. Почему же сейчас, среди глухой и беззвездной ночи она выскользнула с постели, закуталась в необъятно огромный плащ и на нетвердых ногах выскользнула из покоев.       Она спешила, но теперь прыть покинула её напрочь, а ноги спутали, завязали морским узлом. Лейна тяжело дышала спускаясь по крутой лестнице, останавливалась снова и снова борясь з звоном в ушах и дурманящей тошнотой.       Когда дверь тихо скрипнула на неё налетели мысли злые, как вороны прилетевшие выклевать глаза мертвых. Но она сделала шаг в глубокую полутьму. В покоях царил полумрак, пахло благовониями и скрипящими половицами. Лейна ощущала себя воровкой, но упрямо кралась вперед придерживаясь за стену. Постель обрамлял наспех наброшеный балдахин. Человек за ним то ли видел кошмар, то ли стонал на яву приглушенно, сдавленно, слабо.       Может Эйгон опять видит дурной сон? Может метается на взмокшей от пота постели. Кто же должен ему помочь, если же не она? Его жена, мать наследника, королева.       Она собирала смелость долго, выискивала во всех тайниках-закромах. После едва успокоив безумную скачку сердца, поглубже схватила губами воздух и ровно на выдохе одернула балдахин.       То, что она увидела там почти не походило на человека. Алое, ужасное существо. Лишь жженое мясо и огромные волдыри, что при свете луны казались блестящими. Череп, щеки, кожа подбородка и лба… всё обугленное, страшное, голое. Чужое, поддельное, не похожее. Не её! Не её! Этим чудовищем не может, не должен быть Эйгон!       Ей не хватало воздуха чтобы дышать, не хватало силы, чтобы стоять. Резкая боль жестоко ужалила где-то внизу распускаясь жестокими щупальцами и оплетая ребра.       Ровно в полночь Дрифтмарк сотряс истошный, нечеловеческий крик. Вопль боли, беспомощности и отчаяния.